На кладбище нас отвезли на машине дядя Джанни с тетей Пуччи. Вероятно, чтобы отвлечь маму, тетя без умолку болтала о людях в церкви, не скупясь на бестактные комментарии. Впрочем, каждый реагирует на трагедии по-своему.

Даже по дороге домой тетя не замолкала. Мы застряли в пробке на пьяцца Данте: из фургона разгружали товары, еще две машины встали во второй полосе, все сердито сигналили и не двигались с места.

— Джанни, ничего, если мы с Лидией выйдем здесь? Прогуляемся.

Дядя кивает, останавливается, и тетя Пуччи наконец замолкает. Мы прощаемся и идем в сторону виа Каравита.

Почти дойдя до дома, я узнаю Франческо, который стоит там вместе с родителями.

Он просил меня сообщить ему, как будет себя чувствовать папа, но за эти дни столько всего произошло… мне и в голову не пришло написать ему, что папы больше нет. Даже не помню, сохранила ли я его номер телефона. Так или иначе, он был в церкви — с папой и мамой Ирен. Я сто лет не видела их вместе. Подхожу поздороваться, как положено, и благодарю за то, что пришли на службу.

Анжело и Ирен улыбаются мне в ответ, искренне. Мы обмениваемся взглядами, и нет нужды задавать вопросы, на которые я бы не смогла ответить.

— Хотите кофе? — предлагает Франческо.

Я медлю, мне не терпится оказаться дома, принять душ и попробовать уснуть. Но мама меня опережает.

— Спасибо, с удовольствием, — говорит она. Ее реакция меня удивляет, обычно она отказывается от приглашений, которые считает простой вежливостью. В детстве, когда мы ходили к кому-то в гости и мне что-то предлагали, даже просто стакан воды, она запрещала мне это брать. В туалет в чужом доме тоже нельзя было сходить, потому что это «неприлично» — так она повторяла мне и папе. Если мы забывали справить нужду дома, надлежало терпеть.

Мы заходим в первую же кофейню. Франческо с мамой и Анжело идет к барной стойке, а мы с Ирен остаемся. Она хочет как-то меня утешить, гладит по голове. И ее прикосновение — не вторжение в личное пространство, эта ласка переворачивает внутри все, что я пыталась сдержать во время похорон.

Я плачу, всхлипываю, уже не сдерживаясь, мне не хватает даже духа пойти спрятаться в туалетной комнате. Поддавшись порыву, обнимаю ее, а она продолжает гладить меня по голове. Постепенно я успокаиваюсь и наконец могу вздохнуть полной грудью.

Франческо подходит к нам с двумя чашками кофе в руках. Его мама тактично отстраняется и идет к барной стойке.

— Я взял тебе несладкий, правильно? Если у тебя изменились вкусы, есть пенка[32]. Но осторожнее, она на девяносто процентов из сахара. Это сахарная бомба.

Как он запомнил, что кофе я пью горький, — загадка, учитывая, что мы не виделись лет пять, если не больше.

С улыбкой киваю. Мы медленно потягиваем обжигающий напиток. Я и забыла, какой он в Неаполе крепкий. В чашечке жидкости на два пальца, зато это концентрированная жизненная сила. Видимо, потому-то все здесь такие бодрые. Какой там послеобеденный сон. Этот город никогда не спит, его не вырубить даже ударом. Как говорил папа, «хоть кол на голове теши».

Мы молчим. Я не отвожу взгляда от пустой чашечки, будто пытаюсь прочитать какое-то пророчество. Мне надо, чтобы кто-то сказал, что эта боль пройдет. Ноги кажутся тяжелыми, точно я без подготовки пробежала марафон.

— Лидия, ну что, идем домой? Вернемся вместе с Анжело. — Лицо мамы уже не выглядит таким бледным, кофе пошел ей на пользу. Я рада, что они снова увиделись с Ирен. Мы с Франческо играли вместе, и они подружились. Мы часто заходили к ним на ужин. Папа рассказывал, что Ирен даже после развода продолжала звонить маме просто поболтать, предлагала сыграть в карты или прогуляться, но мама начала уклоняться от разговоров, просила папу сказать, что ее нет, и постепенно приглашения и звонки от Ирен стали совсем редкими.

«Мне кажется, что так я проявляю неуважение к Анжело», — оправдывалась мама. Но на самом деле она никогда не умела поддерживать хорошие отношения даже с близкими соседями, не говоря уже о тех, кто переехал в другой район.

Я подхожу к стойке, ставлю блюдце с чашечкой, но роняю чайную ложку. Одновременно наклоняемся за ней с Франческо — и стукаемся лбами.

— Ой! — восклицаем мы оба и хватаемся за головы.

— Пожалуйста, дайте лед, — просит Ирен. — Скорее приложите, а то будет у вас по шишке.

Бармен протягивает нам две тканевые салфетки с кубиками льда. Я, не задумываясь, прижимаю ее к его лбу, а он — к моему.

— Тише, не дави так, пожалуйста, — просит он. Мне не хватает смелости убрать компресс и посмотреть на шишку.

— Прости. А ты можешь сильнее, не волнуйся, я ничего не чувствую.

Мне бы хотелось, чтобы боль во лбу притупила ту, другую. Но мой жалкий трюк в этот раз не сработал. Слишком жарко, лед быстро тает, салфетки промокают. Мы возвращаем их бармену, благодарим и, выйдя на улицу, направляемся к виа Каравита.

— Я тоже пройдусь с вами, прогулка мне не помешает, — говорит Франческо.

— Спасибо, но в этом нет необходимости. У тебя, наверное, полно дел с учебой?

— Я лучше провожу тебя, Лидия. Мне будет приятно.

— А я с вами прощаюсь, поеду домой. — Ирен обнимает меня и маму и идет по направлению к виа Рома. Мама с Анжело идут позади, и мы с Франческо остаемся вдвоем.

— Как бы мне хотелось вместе с ударом забыть о том, что произошло, — откровенно признаюсь я.

— Знаю, я бы тоже этого хотел. Но, мне кажется, нужно что-то совсем другое.

— Например?

— Ну, не знаю… хорошая пьянка?

— Боюсь, Франче’, потом мы получим только сильную головную боль. К сожалению, ничего не поделать.

— Да. Я пережил это, когда Аугусто умер… Я будто потерял отца, — тихо произносит он, наклонившись ко мне, чтобы Анжело не услышал.

Я ощущаю тот же аромат одеколона, что и в день, когда он вез меня на свадьбу Аличе. Когда у меня было все — а я об этом и не подозревала. Когда я жаловалась на роль подружки невесты, папа еще был жив.

Я улыбаюсь ему и инстинктивно беру его под руку, когда мы переходим на виа Каравита.

У главного входа в здание я вижу мужчину, он оживленно разговаривает по телефону спиной ко мне. Сидит на чемодане на колесиках и жестикулирует. Ускоряю шаг, оставив Франческо позади, бегу и крепко, очень крепко его обнимаю.

— Пьетро, наконец-то! Ты приехал!