В больницу Грушку идти не благословили. Вся обитель готовилась к прибытию царствующих особ, и каждая рука – даже такая никчемная, сердито глядя на послушницу, уточнила сестра Марфа, – была на счету.

Грушка едва не завыла от огорчения. Душу ее разрывала на части тревога об отце Антонии, о болезном Киселеве, а пуще всего мучило собственное бессилие. Все в ней бунтовало против такой жизни, и, носясь туда-сюда с поручениями, она лихорадочно придумывала, как улизнуть из монастыря.

Помощь явилась с неожиданной стороны. Сестра Евлампия, проходя мимо, кажется, в запале не слишком хорошо понимая, кто перед ней, схватила Грушку за кушак и принялась причитать, что не успевает забрать из мастерской золотые нитки для хоругвей.

– Уж не знаю, Господи, как и успеть! Матушка игуменья к обеду велела, а я…

– Так я сбегаю, сестра! Вмиг обернусь туда-обратно!

– Сбегай, миленькая, очень выручишь! – обрадовалась сестра Евлампия и побежала дальше.

За благословением к сестре Марфе хитрая Грушка не пошла. Решила: если спохватятся, будет все валить на сестру Евлампию. Торопила, дескать, уж больно.

Из ворот обители она выбегала чуть ли не вприпрыжку, страшась лишь одного: как бы не опоздать. Куда и к кому, она осознавала не совсем четко, но по мере приближения к больнице ее страх все нарастал.

Там Грушка первым делом спросила, не приходил ли отец Антоний. Ей ответили, что не бывал. На вопрос о Киселеве сестра на посту лишь равнодушно пожала плечами. Грушка заторопилась в палату, вбежала и наткнулась на жгучий взгляд своего подопечного. Он, казалось, только и ждал ее появления, чтобы, схватив за руку, зашептать, глядя безумными глазами:

– Они! Точно они! Вспомнил я! Они все забрали! А теперь за мной пришли!

– Кто они? – чувствуя, как снова от страха заколотилось сердце, тоже шепотом спросила Грушка.

– Не знаю, не ведаю, но они меня убьют!

– За что?

– Я их узнать могу! Узнать и опознать, понимаешь?

Грушка ничего не понимала, но ее сразу затрясло от передавшейся от Киселева тревоги.

– Спрячь меня, спаси! Умоляю! – цепляясь за нее и пытаясь встать, продолжал Киселев.

Да как она его спасет? И от кого?

Он же просто бредит или рехнулся!

Однако предчувствие надвигающейся беды не отпускало.

Грушка в отчаянии оглянулась. Соседи по палате не обращали на них никакого внимания. Тут и не такие представления устраивали.

Наверное, надо попытаться его успокоить. Или попросить доктора, чтобы приказал сделать укол.

– Миленький, ты успокойся, – начала она, освобождая от его судорожного захвата пальцы, которые уже начало сводить от боли.

– Спаси, – прошептал Киселев.

– Минутку подожди, я сейчас.

Вскочив, она выбежала из палаты, повертела головой, ища глазами кого-нибудь из персонала, и в то же мгновение увидела в конце коридора двух мужиков, идущих в их сторону. Халатов на них не было, а вид не оставлял сомнений: не лечиться сюда пришли.

Вот открыли дверь в одну из палат, зашли и, пробыв полминуты, двинулись дальше. Не о них ли Киселев говорил? Наверное, в окно увидел, когда те шли по больничному двору.

На принятие решения была секунда, и Грушка ее не потеряла.

Сделав два шага назад и снова оказавшись в палате, она подбежала к Киселеву и, обхватив его обеими руками поперек тела, потянула вверх. Схватившись за спинку кровати, Киселев, догадавшись, помогал ей, как мог. Поднявшись, он оперся на ее плечо, она обхватила его за талию.

Ни слова ни говоря, они двинулись к выходу. На пороге Грушка остановилась и выглянула. Те двое как раз заходили в очередную – через две двери – палату.

Господи, помоги!

Она потянула Киселева за собой. Он не сразу понял, куда, поэтому начал тормозить, но Грушка – откуда только силы взялись – потащила его, едва переставлявшего ноги, не за спасительный угол коридора, а прямо.

Напротив палаты была узкая дверь, за которой находилась бельевая. Тетка, заведовавшая выдачей, частенько оставляла ее открытой, чтобы каждый раз не возиться с постоянно заедавшим навесным замком. Это было против правил, но до сих пор сходило ей с рук. Подтащив Киселева к двери, Грушка толкнула ее. Не сумев удержать равновесия, они повалились на пол между полками с пропахшими мылом стопками простыней и полотенец. Дверь Грушка захлопнула ногой и, поерзав, привалилась к ней всем телом.

Бог милостив, авось не заметят!

Киселев натужно хрипел, да и она не отставала: дышала тяжело. Шутка ли, на себе тащила пусть и тощего, но вдвое больше ее самой мужика! И как тащила! Как лисица ворованного гуся!

Представив эту картину, она, не удержавшись, прыснула в ладошку.

Киселев дернулся рядом.

– Ничего, миленький, потерпи.

Он не ответил: сил не осталось.

Больше всего она боялась, что те двое попытаются заглянуть в бельевую, поэтому для верности подтащила к двери Киселева. Он понял, напрягся и привалился, тихонько застонав.

Теперь не войдут!

Через мгновение шаги послышались возле самой двери и затихли. Палата Киселева последняя, и надо решать, куда идти дальше, догадалась Грушка и закусила губу, чтобы не тряслась от страха.

– Сестра, нам бы повидать того, что третьего дня поп привез, – внезапно услышала она.

– Про попа не знаю, – ответили им, и Грушка узнала голос Ольги Петровны.

Сейчас скажет!

– Ну, того, что избили крепко. Мы родственники евонные, хотим вот проведать.

– Так вы о Грешневе?

О каком таком Грешневе? Нету у них в больнице никакого Грешнева!

– Ага, о нем! Так не подскажете, где его палата?

– Опоздали вы. Его утром в морг отправили. Помер ваш родственник.

– Да как же так? Вроде живой был!

– Был живой, стал мертвый. Увечья не совместимые с жизнью оказались.

Голос Ольги Петровны звучал так уверенно, что Грушка засомневалась: а вдруг и правда был Грешнев.

– Так что нам делать?

– Завтра приходите тело забирать.

– А сегодня нам его не покажете?

– Сегодня вскрытие доктор будет делать. Или уже начал. Если не хотите видеть распотрошенное тело…

– Точно его уже на вскрытие отдали?

– Сама бумагу подписала. Завтра приходите забирать. И документики его прихватите. При нем ничего не было, а нам для порядка понадобится. Или у вас с собой?

– Нет, не взяли, извиняйте. Думали, что живой еще.

– Тогда завтра с утра. Поняли?

– Как не понять, доктор.

Грушка слушала этот диалог со все возрастающим восхищением.

Ай да Ольга Петровна!

Но как она догадалась, что эти двое никакие не родственники?

Между тем шаги стали удаляться, и вскорости в коридоре остались только привычные уху звуки.

Грушка наклонилась к Киселеву. Дышит.

Ну и чего с ним делать теперь? Обратно в палату тащить? А ну как эти вернутся проверить, точно ли «родственник» откинулся?

Не зря Киселев так испугался. Он их узнал. Как сказал: его хотят убить, потому что он свидетель. Что же видел такого, за что можно убить? И что они забрали?

Она так задумалась, что не услышала, как к двери в бельевую подошли, и чья-то уверенная рука толкнула ее, пытаясь открыть.

– Вот черт! – ругнулась кастелянша. – Упало с полок чего? Ну и что теперича? Егорку кликать?

Егором звали местного истопника и по совместительству мастера на все руки.

Не хватало только, чтобы их обнаружили тут вдвоем с Киселевым!

Кастелянша потопала за Егоркой, и Грушка поняла: пора выбираться от греха подальше.

Обратно в палату она своего болезненного не поведет.

Отвезет его туда, где никто не сыщет.

Узнает отец Антоний, авось похвалит.

Ну, а не похвалит, и Бог с ним.

Она и без похвалы знает, что поступила правильно!