В дверь постучали, когда Стерхова уже не спала.

Она лежала на спине. Боль в рёбрах стала привычной. Плечо глухо ныло. Каждое движение отзывалось болезненной волной.

Стук повторился. Коротко. Два удара – костяшками по дереву.

Стерхова села. Мир покачнулся. Она замерла, дождалась, пока картинка встанет на место, и встала. Сделала шаг. Второй.

До двери было семь шагов. Она отсчитала их: от кровати к столу, от стола к двери.

Открыла.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Некрупная, плотная, с лицом, тронутым ранней старостью. На ней был форменный фартук поверх тёмной футболки, волосы собраны под косынку. В руках – стопка белых полотенец и чёрный мусорный мешок.

– Уборка, – сказала горничная.

Голос был ровным, но взгляд скользнул мимо Стерховой. На пол. На окно. На ручку двери.

– В номере чисто, – сказала Анна.

– Тогда я поменяю полотенца и заберу мусор.

– Заходите.

Горничная шагнула внутрь. Она не смотрела по сторонам, будто опасалась, что задержится здесь дольше, чем нужно. Прошла к ванной, открыла дверь, скрылась за косяком.

Стерхова остановилась в дверном проеме.

Чистые полотенца уже висели на перекладине.

– Давно здесь работаете?

– Давно. – Женщина даже не обернулась.

Она поправила край полотенца, провела ладонью по сгибу – лишнее движение, полотенце и так висело ровно.

Стерхова сделала шаг. Расстояние между ними сократилось.

– Девушка, которая пропала. Вы её помните?

Рука горничной замерла на секунду. Она снова взялась за полотенце и расправила несуществующую складку.

– Гостей много. – Голос стал тише, будто она говорила сама с собой.

Анна не отступала. Смотрела на затылок женщины, на ее напряжённые плечи, на то, как пальцы сжимают край полотенца.

– Она просила другой номер?

Вопрос был задан вслепую. Импульс, не расчет. Он сработал.

Женщина застыла, будто кто-то нажал на паузу.

– Просила.

Она обернулась. Взгляд скользнул по лицу Стерховой – быстро, испуганно – и ушёл в сторону. К двери.

– Сказала… здесь что-то не так.

Стерхова молчала. Ждала. Молчание заполняло пространство маленькой ванной.

Горничная чуть замешкалась. Руки нашли работу – поправила край мешка и зачем-то одернула фартук. Потом заговорила – шёпотом, будто слова могли быть кем-то услышаны.

– За день до отъезда она с кем-то ругалась. Громко. Думала, подерутся.

– С кем?

– Я не видела. Дверь была закрыта.

Она наклонилась к ведру, вытащила мешок с мусором, завязала узлом.

– В день её отъезда… я в поезде была.

Стерхова не двигалась. Давала договорить.

– В каком?

– В той же «Ласточке».

– Вместе с Лихитченко?

Горничная дёрнула за узел. Слишком сильно. Мешок затрещал.

– Её там не видела…

Слова упали и замерли.

– Паутову видела. Тамару. Нашу, деревенскую. Из Вуори.

Она подняла мешок и прижала его к груди, будто защищаясь.

– В платье той девушки. С её чемоданом.

В воздухе повисла долгая пауза.

Горничная отступила назад. Испуганно дернулась.

– Я ничего не говорила.

Мешок с мусором стукнулся о косяк, когда она выходила. Входная дверь открылась и закрылась. Шаги быстро стихли.

Стерхова стояла в дверях ванной, держась за косяк. Смотрела на белые, ровные полотенца. На мусорное ведро без мешка. На каплю воды, которая все не падала.

Она вернулась в комнату и села на кровать. Матрас прогнулся под тяжестью тела. Боль в ребрах была терпимой. Руки лежали на коленях.

В ушах звучал испуганный шёпот:

«В платье той девушки. С её чемоданом.»

Тамара Паутова. Из Вуори. В день исчезновения Лихитченко. В её платье. С её чемоданом.

Стерхова подняла голову. Взяла с тумбочки телефон. Пальцы не слушались при наборе номера. Она потрясла руками и повторила набор.

– Вера Сергеевна?

– Здравствуйте, Анна. – Голос Майоровой в трубке звучал встревоженно. – Что-нибудь стряслось? Голос у вас такой…

Стерхова не ответила. Пусть тревожится.

Имя всплыло не сразу.

– Вам знакома Тамара Паутова?

Последовала короткая пауза.

– Моя бывшая ученица.

– Она сейчас в Вуори?

– А куда же ей деться…

– Если приеду, проводите к ней?

– Приезжайте.

Стерхова нажала отбой. Набрала следующий номер.

Мелентьев ответил после второго гудка.

– Здравствуйте, Матти.

– Как вы себя чувствуете?

Стерхова провела языком по губам – сухо. Слова прозвучали через выдох.

– Узнайте у диспетчера таксопарка, пишут ли они звонки.

– Знаю, что пишут.

– Езжайте в таксопарк и возьмите запись звонка Лихитченко.

– Если она сохранилась…

– Если есть – возьмите. Записи могут исчезнуть.

– Что потом?

– Отправьте матери Лихитченко. Пусть прослушает.

Короткое молчание на том конце провода. Потом – голос Мелентьева:

– Слушаюсь. По выполнению доложу.

Анна сбросила вызов. Положила телефон и посмотрела на окно. Солнце поднялось высоко. Свет проникал в комнату яркими полосами сквозь жалюзи.

Она вытянула перед собой руки.

Пальцы не дрожали.

Стерхова легла на кровать. Голова кружилась даже с закрытыми глазами. Руки лежали вдоль тела, тяжелые и чужие. Она сжала пальцы в кулак – получилось, но усилие отозвалось болью в ребрах.

В эту минуту зазвонил телефон.

Стерхова потянулась к тумбочке, нащупала телефон, поднесли к уху.

– Слушаю, Юрий Алексеевич.

Голос прозвучал хрипло и сдавленно. Она прокашлялась.

– Проверь электронную почту, – сказал Савельев.

– Проверяю… – Она нажала на иконку, поднесла телефон ближе. Зафиксировала локоть на кровати, чтобы рука не ходила ходуном.

– Выслал тебе карту. Финские укрепления. Район Вуори.

Стерхова смотрела в экран. Моргнула. Открыла файл. Карта загружалась медленно. Десять секунд растянулись в минуту.

– Спасибо…

– Нашёл в Военном архиве. В фондах по финским оборонительным сооружениям. В восьмидесятых там шли работы по обследованию и учёту объектов. Часть из них вместе с землями передали в ведение местных хозяйств.

– Смотрю… – Стерхова увеличила изображение.

Движение вышло резким, карта сдвинулась не туда. Она убрала руку, дождалась, когда дрожь утихнет, повторила.

Сетка координат. Отметки. Старые обозначения – квадратики, кружки, линии траншей. В левом нижнем углу – легенда, текст на русском, машинопись, наложенная поверх финской основы.

– Ну, давай. Звони, если надо, – сказал Савельев.

– Хорошо.

Стерхова встала. Ноги держали плохо, но все же держали. Сумка висела на стуле у окна. Несколько шагов она прошла, считая их про себя. Взяла сумку, подошла к столу. Села на стул слишком быстро, тело ответило болью. Она простонала сквозь зубы.

Анна достала из сумки карту «Карельского Бастиона», расстелила на столе. Открыла в телефоне файл Савельева. Склонилась ниже. Боль в рёбрах мешала сосредоточиться. Она задержала дыхание – не помогло. Стала дышать неглубоко.

Линии на карте Савельева были чёткими – архивная копия, с нанесённой сеткой координат. На карте «Карельского Бастиона» те же линии, но другие обозначения, карандашные пометки, сделанные в разное время.

Анна отыскала Вуори. Нашла береговую линию, место, где теперь располагалась база отдыха «Сампо Ранта». На карте Савельева в этом месте был условный значок, обозначавший строение.

Пальцы скользнули по экрану, увеличив масштаб.

И тут она увидела новое обозначение. На карте «Карельского Бастиона» его не было. Точка на берегу, рядом с базой отдыха. Не жилой объект. Не хозяйственная постройка. Условный знак из легенды – прямоугольник с диагональю.

Военный объект. Рядом с «Сампо Ранта». Стерхова замерла. Ошибка исключалась.

Она прикинула расстояние: до четвёртого причала – меньше километра.

Слишком близко.

Снова посмотрела на карту «Карельского Бастиона». На том же месте – пустота. Никаких обозначений. Только лес, береговая линия и ладожская гладь.

Анна откинулась на спинку стула. Боль ушла под ребра, и голова закружилась. Она закрыла глаза, дождалась, когда темнота перестанет вращаться.

Открыла. Посмотрела на обозначение. На карте Савельева – есть. На карте «Карельского Бастиона» – нет.

Стерхова взяла карандаш и перенесла точку по координатам.

Мелентьев приехал во второй половине дня. Стерхова услышала за окном «Ниву». Двигатель работал на холостых, потом заглох. Тяжелые шаги по дощатой террасе, вежливый стук в дверь.

– Заходите!

Он вошел в комнату. Был с дороги – куртка расстёгнута, лицо запылённое. Ботинки оставили на полу мокрые следы.

– Был на обозначенной точке.

Он остановился у стола, не садясь. Стерхова видела, как напряжены его плечи, как сжата челюсть.

– Там ничего нет. Погреб боеприпасов, может, и был, но всё взорвано. Ровная площадка. Ни входа, ни скал. – Взгляд задержался на ее лице дольше, чем нужно. – Как самочувствие?

– В норме.

Она сказала это ровно, без паузы. Он не стал переспрашивать. Только кивнул, принимая ответ как данность.

– Ищем мотоцикл. – Мелентьев достал блокнот, раскрыл, но смотреть в него не стал. – Чёрный, заднее крыло с белым кругом и семёркой. Марку не вспомните?

– Не заметила.

Она помолчала. В комнате было тихо – ветер за окном шевелил верхушки сосен, и где-то у причала глухо билась о дерево лодка.

– Что по белому микроавтобусу?

Мелентьев закрыл блокнот. Расстегнул куртку до конца – движение было медленным.

– В 1989 году в Сортавальском районе было двадцать машин. Скорая помощь – пять, маршруток – пять. Остальные ведомственные. Леспромхоз, базы, милиция, предприятия.

– Не так уж много.

– Один и тот же «рафик» мог утром возить рабочих, вечером быть маршруткой. – Он закрыл блокнот. – Помощница проверяет машины. Пока результатов нет.

– Что с записью вызова?

– Выслал матери Лихитченко.

– Еще не ответила?

Мелентьев достал телефон. Проверил почту. Движения были медленные, он будто оттягивал неизбежное.

Палец скользнул по экрану и замер. На секунду. На две. Мелентьев смотрел в телефон.

– Не она.

Тишина стала плотной, почти осязаемой. Даже ветер затих, будто прислушался.

Стерхова опустила голову.

– Значит – всё сначала.