Чтобы испортить жизнь близкому человеку, совсем не нужно быть сволочью, достаточно просто иметь другую систему ценностей.

Лева попал в больницу на свой пятидесятый день рожденья, ночью. Как вы помните, родители ждали его на Белой дачке, Роз Михална приготовила обед, приехали тетки, пытались дозвониться, но Лидок сказала, что Лева куда-то уехал, а телефон забыл, и где он есть, она не знает, и когда вернется, тоже.

Младшая тетка чуть не расплакалась.

– Да что ж такое происходит? Она его что, прячет, что ли, от нас? Роза! Я что-то не пойму, как это называется?

– Ночная кукушка это называется, – отзывалась с кухни Роз Михална.

– Ночная квакушка, – хихикал Антон.

Они с папой ждать не стали, открыли новый урожай, затопили баню, включили Высоцкого и отдыхали. Уставшие люди, им некогда было вспоминать детство, их волновали новые дела.

Тетки были голодные с дороги, и сначала садиться за стол отказались, точнее отказалась Младшая, у нее упал сахар, как она говорила, а когда у нее падал сахар, она начинала кричать.

– Я не сяду за стол! Без Левы есть не буду! Я буду пить таблетки! Бедный мальчик! Как я за него разволновалась!.. Да что ж ему так не везет! Третья жена, и опять караул! Она же его там на цепи держит!

– Не на цепи, – отвечала Роз Михална, – а на коротком поводке.

– Роза! – шумела сестрица. – Вызывай мне такси! Я сама к ней поеду! Я все ей скажу! Это вы тут молчите, вы все эту ведьму боитесь, а я ей скажу…

Старшая сестра пыталась темпераментную Младшую успокоить, мне показалось, что она нашла более-менее сносное объяснении всем недоразумениям.

– Не надо, Муся, не надо, не ругай ты эту девочку… – сказала Старшая. – За что ее ругать? Она простая женщина…

– Простая женщина?! – застонала Младшая тетка, усаживаясь за стол. – Да это же страшнее всего! Ваши простые женщины!.. Уж как я их любила раньше, этих простых женщин, как я их благодарила, пока у меня сынок был маленький. Они же как мне помогали-то тогда, и нянька у меня была простая, добрая… Уборщица у нас была, простая, добрая, и приберет, и приготовит… Я на нее могла оставить и квартиру, и ребенка! Я им доверяла! Да все у них так быстро, ловко получается, я и диплом успела написать, и на работу вышла, вот они как помогали мне, простые-то ваши женщины… А потом сынок у меня вырос – их всех как подменили! То одна ночевать остается у нас, то другая… И все хотят, чтоб он женился! Какую в дом не пригласи – они сразу ноги на стол! На моей же кухне указывать мне начинают! Я от них еле отбилась, от этих простых женщин…

Тетка всех насмешила, и тут же вытерла слезу, изящным жестом ловко подцепила с тарелки кусочек красной рыбки, а потом схватилась за сердце, вспомнила, что не пила таблетку и попросила меня принести ей воды.

Любезный папочка решил утешить тетушку бокалом своего прекрасного вина, вино обычно умиротворяло эту актрису лучше, чем ее лекарства.

– А я другое не могу понять… – взяла эстафету Старшая тетка. – Зачем эти простые женщины все время лезут к нашим мальчикам?.. Вот ты простая… Хорошо. Так и живи с сантехником! Что ж ты с сантехником-то не живешь? Живи с шофером! За гаишника выходи!..

– За гаишника она не захотела, – усмехнулась Роз Михална. – Гаишник ей чуть что – и в глаз…

Любезный папочка поднял на свет бокал, высматривая что-то на дне, он улыбнулся тетушкам и пошутил.

– Дорогие мои… Вы зря волнуетесь за Леву. Если что – он сбежит. Как наш Феликс сбежал. Мы с Роз Михалной как-то раз продали кобеля, трехлетнего, не очень удачно, к фермерам его отдали. А фермеры его на цепь. Так он взял эту цепь и как шнурок разорвал! Три дня бежал домой. И точно тем маршрутом, как мы его везли, по федеральной трассе.

– Да, да, – кивнула Роз Михална. – Нам из полиции позвонили: «Роз Михална, тут вашу собаку заметили, скорее приезжайте, а то собьют».

Черт меня дернул за язык, я тоже вспомнила щенка, которого у Роз Михалны купила ее любимая маникюрша. У нее были дочки, вы помните, те, что рыдали над кофтами, и они захотели живую игрушку. Роз Михална их отговаривала поначалу от покупки, она всегда в таких подозрительных случаях предупреждает, сколько хлопот с большой собакой, и несмотря на все инструкции, которые дает обычно заводчик, эти три девицы не смогли усвоить, почему с породистой собакой нельзя обращаться как с мелкой дворняжкой.

Щенок был красивый, большой, маникюрша купила, эти две ее дылды потаскали его немножко по городу, похвалились перед одноклассниками, насюсюкались и бросили. Тратиться на хороший корм жаба душила, лучше себе новую тряпку купить, чем кобелю мешок еды. В итоге в магазин к Роз Михалне пришла соседка этих девиц и сообщила, что собака из ее питомника находится в бедственном положении.

– Смотреть не могу! Глаза как у человека, они с ним не гуляют, он у них все время воет…

Позор и ужас. Собаку, шестьдесят кило весом, заперли в маленьком тесном загончике для кур, на улице жара, в миске нет воды, вольер не чищен, кормят черт-те чем, соседка бегает, кидает ему хлеб…

Роз Михална позвонила на эту живодерню, сказала, что возьмет щенка назад. И что вы думаете они ответили? «Какие к нам претензии? Мы ж его не бьем, с чего это вы решили, что мы жестоко обращаемся с животными?»

Младшая тетка заревела после этой истории, меня даже поругали, за то, что я ее расквелила.

Когда все наконец-то съехались, расселись – позвонила Вероника, по Скайпу, из Барселоны. Она хотела тоже поздравить Левушку. Ей сообщили, что Лева не приехал, и Вероника начала болтать с Антоном, показала ему свою панораму. Она была в купальнике, в шезлонге, в широченной шляпе, в том сезоне в моде были необъятные шляпы. Вероника улыбалась, махала рукой, но ее было плохо слышно, с моря дул ветер, и никто не мог соотнести эту маленькую плоскую Веронику в телефоне с нашей семейной реальностью. Антон был жутко голоден, он страшно соскучился по своему любимому салату, по сациви, который делает Роз Михална, он пообещал Веронике передать Левушке ее горячий и сто лет ему не нужный привет и быстренько спихнул мне трубку, я улыбнулась Веронике одними уголками и передала ее Танечке, Танечка рассаживала за столом своих младших детей, всем не терпелось приступить к обеду, Веронику передавали из рук в руки и где-то в конце стола она потухла.

Я уже вам сказала, что в этот вечер Лева на Белой дачке не появился, мы отметили его пятьдесят без него. Где он был? Конечно же, дома. Все это время Лидок оставалась с ним, просто у них было не очень хорошее настроение.

Днем раньше Лидочка устроила облаву в колледже, у Левы на работе. Вероятно, она довела себя до крайнего отчаяния или же у нее случился нервный срыв. Лидок бежала по этажам, наотмашь распахивала двери, заглядывала в каждую аудиторию, хотела, видимо, застукать Леву со студентками. На втором этаже у кабинета математики она остановилась, там дверь была открыта настежь, Лева стоял у доски, решал контрольную. Он никогда не закрывал аудиторию, Лидок не знала об этом.

Лева совсем не хотел, чтобы наши впечатлительные девочки вздумали обвинять его в домогательствах. Они же выучили новое слово… «Херассмент». Да, именно так, через «е» они говорили, как услышали в телевизоре, так и повторяли. В городке у нас скучно, приличных мальчиков на всех не хватает, девочки начинают выдумывать себе развлечения. Одна пришла сдавать экзамен без трусов, в короткой юбке, показала Левушке балет, как Шерон Стоун в своем известном фильме, и после этого Лева решил, что одному такого шоу многовато, и лучше дверь не закрывать, чтобы весело было всем, если что.

Кстати, той студентке, без трусов, он поставил пятерку, и тем, что в трусах пришли, тоже пятерки. И более того, он сам решал контрольные прилюдно на доске, так что будущим медсестрам оставалось только списать без ошибок. У них и это, кстати, не всегда получалось. Если вдруг задание казалось слишком сложным, Лева стирал его широким жестом и говорил: «Проехали!» Да-да, такая жизнь была в нашем городке, когда-то где-то было модно говорить «Поехали», а у нас говорили «Проехали».

Когда Лидок нарисовалась, у нее было такое страшное лицо, что все студентки испугались, девочки подумали, что к ним пришла проверка из РОНО. Лидок, и правда, как инспектор прошлась по рядам, на нашла, к чему придраться и побежала в учебную часть. В учительской она кричала, что у них не колледж, а бордель, что каждый педсовет у них то оргия, то пьянка… Она страшно польстила этим серым скучным людям, которые между своими парами жевали отвратительные булки с дешевыми сосисками из ближайшего ларька. После ее гневных слов педагоги сразу оживились и начали возмущаться: «Женщина! Вы нам тут мешаете работать! Кто вас вообще пропустил?..»

Лидок была ни в чем не виновата, она, как все мы, просто хотела любви. Из учительской она побежала к завучу, завуч была ее старая знакомая, она ее сама просила в свое время устроить Леву на работу, но теперь Лидок и эту подруженцию заподозрила в разврате, голосок ее звонкий было слышно на весь коридор, под дверью собиралась публика. Лева вошел в кабинет, посмотрел на свою несчастную жену, взял листок и написал заявление об уходе. Нет, не только из-за этих воплей, просто ему все надоело.

Прозвенел звонок, студентки заполнили коридор, спешили на улицу, на лавочке у ворот все обычно курили. В общем потоке Лева вышел на улицу, угостил кого-то сигаретой, прикурил, улыбнулся и направился в центр. Там он зашел в супермаркет, купил бутылку водки, пачку сосисок и банку зеленого горошка. На кассе он вспомнил, что ничего не прихватил для Лидушки, вернулся в кондитерский отдел, взял тортик, сметанный любила Лидок.

От кинотеатра через площадь Лева двинул в парк. Наш городской сад был еще голый, холодный и совершенно пустой. Оттуда до Зеленого домика дойти всего один шаг, и Лева по привычке свернул к родной калитке. Раньше, когда ему было поганенько, он заскакивал к маме, все было просто – постучал в окно и жди, когда мама откроет. В этот раз он подошел к воротам, но заходить не стал. В Зеленом домике давно никто не жил, и мама в наши снегопады почти не выезжала с Белой дачки, всю зиму дом стоял нетопленный, иногда летом Русланчик селил там своих земляков, которые приезжали к нему подработать.

Лева свернул в тихую улицу, к себе, в Лидушкину избушку. Дома он сварил сосиски и начал отмечать свой день рожденья. Около полуночи от Роз Михалны пришло смс с поздравлением, он прочитал и решил, что утром, как только придет в себя, сразу поедет к маме. Ему захотелось срочно поехать на Белую дачку, в тишину, на природу, в поля и в баню захотелось Левушке, в горячую парилку, а оттуда сразу в речку.

Он очень точно все это представил, как подъезжает белым полем к дому, как ставит машину под старой березой, рука повернула железный засов у калитки, он прошел под окном, замерзшие тонкие ветки звякнули над головой… Лева поднялся на террасу и постучался в стеклянную дверь белой столовой. Аккуратно пальчиками постучал, и голос с кухни услышал… «Иду, иду», – ответила Роз Михална. Лева сделал шаг и поскользнулся на скользком кафеле, на две ступеньки вниз соскочила нога, и он полетел, только уже не на две ступеньки, а глубже, дальше он летел и еще про себя удивлялся, зачем это родители выкопали под крыльцом такую глубокую яму…

Это падение длилось какое-то мгновенье, так ему показалось. Потом он открыл глаза и обнаружил, что он сейчас вовсе не на Белой даче, а в больничной палате. Роз Михална объяснила, что прошли почти сутки с того момента, как он упал у себя на кухне. Время сжималось в тесную спичечную коробку, и от того, как быстро и как глупо пролетает жизнь, было даже не обидно, а просто очень грустно.

– Выкарабкивайся, деточка… – обняла его Роз Михална. – Как ты меня испугал… Ты же у меня вот тут вот, в самом сердце… Я тебя столько раз вытаскивала… Но лет мне уже немало, больше я тебя на своих плечах нести не могу. Старайся, детка. Нужно жить…

– Поживу еще, – Лева ответил. – Лет десять еще, а потом… не имеет смысла.

– Не имеет смысла! – усмехнулась Роза. – А как же я? Мне в этом году сколько будет? Ты помнишь?

– Да… – улыбнулся Лева. – Двадцать девять.

Она вздохнула с облегчением, если помнит старую шутку, что маме всегда двадцать девять, значит, и все остальное тоже помнит.

– Внучку дождись, – сказала Роз Михална деловым строгим тоном и добавила, – Да ты и своего успеешь сделать, если захочешь.

Она еще немножко посидела у сына в палате, потом пришла Лидок, и Роза собралась домой, но что-то ей еще для счастья не хватало. Она набрала Антона, он обедал, когда увидел от мамы входящий. Роз Михална хотела передать телефон Леве, но Лева трубку уронил, телефон показался ему очень тяжелым, рука не слушалась. Роз Михална держала ему телефон возле уха, а на другом конце Антон дожевывал бегом салат и не знал, что ответить.

– Зачем она мне позвонила? Что я должен сейчас сказать?

– Как дела? – я ему подсказала.

Он кое-как улыбнулся, спросил:

– Левка, привет! Как дела?

– Нормально, – ответил Лева.

Они молчали, говорить оказалось сложно, у Левы от лекарств и прочих радостей слабо ворочался язык, Антон терпеть не может эти все «держись» и «выздоравливай». Он сто лет не звонил брату и не знал, как вообще тот живет. Детство уходит от нас безвозвратно, наши братья и сестры от нас теперь дальше, чем коллеги, которых мы, кстати, мгновенно забудем, как только они уволятся или выйдут на пенсию.

– Давай скорее поправляйся, – сказал Антон, он, наконец-то, вспомнил самое главное. – Я тут придумал одно дельце… Тебе, я думаю, это будет интересно. Выйдешь из больницы – расскажу.