Семейная война – самая заразная болезнь, доступное наслаждение и тяжелая зависимость, от которой излечиться практически невозможно.
Я не люблю хозяйство, даже кухня меня не очень занимает. Натюрморт вообще не мой жанр, мне интереснее портреты. Вы помните, как переводится «натюрморт»? Красивенько звучит, но только по-французски, на русском натюрморт всего лишь «мертвая природа», простите за ссылочку. Нормальному человеку не стоит увлекаться мертвечиной всерьез. Шубки и браслеты, кольца и жакеты, яхты, экипажи, дворцы, часы, трусы… Хотя, вы знаете, есть некоторые вещи, от которых я бы не отказалась. Например, буфет.
В Зеленом домике на кухне стоял старинный буфет, к сожалению, я его не застала, но общий вид могу представить. Нет, это был не трофейный немецкий, как те, что у нас появились после Второй мировой. Тот буфет был французский и намного старше, его покупал еще до революции прадед Роз Михалны, купец Федотов. Буфет стоял в столовой в семейном особняке, а когда дом отобрали, тетка Раиса, дочь купца, успела вывезти этот буфет в Зеленый домик из-под носа у комиссаров.
В те годы перетащить свой собственный буфет на соседнюю улицу было почти так же опасно, как везти трофейный буфет из Берлина. Из Берлина трофеи везли победители, а из собственного дома мебель волокли недобитые буржуи. Тетка Раиса ухитрилась сохранить и буфет, и любимое кресло отца, и даже старинный рояль. На чем она его везла? Не представляю. Не на машине же, а на какой-то, вероятно, лошаденке…
К чему так было рисковать? Нет, не от жадности, друзья мои, и не назло врагам. Наивная тетка Раиса не могла поверить в октябрьскую революцию, она ее считала временным разбоем. Уже пропали из своих домов все отставные офицеры, их расстреляли сразу, даже стариков, а заодно и всех купцов куда-то вывезли и закопали, слава богу, наш Федотов умереть успел до революции… Священников отволокли под мост у речки, до сих пор кресты еще всплывают, а тетка Раиса надеялась, что банда большевиков будет орудовать годика три. Она была заведующей в той самой библиотеке, которую собрал и подарил родному городу купец Федотов. Ей повезло, что комиссары книжек не читали, и с обысками к ней никто не приходил.
Тетке-библиотекарша в те годы была молодая, умная, красивая, немного избалованная барынька, любимая дочь безвременно умершего отца. Ей было непросто забыть свою привычную жизнь и в том числе отказываться от тех вещей, которыми был обставлен ее старый быт. Поэтому она хваталась за буфет, за рояль, как за бревно во время половодья.
– Это же память! Память! – кричала она нашей старушке Марь Иванне.
Марь Иванна над захламленным буфетом смеялась, и над роялем, он был прикрыт занавеской, на нем никто не играл. Презрение к вещам и легкомысленное отношение к деньгам отличало нашу боевую старушку Марь Иванну и в самые тяжелые времена. Да, она сотню раз слышала, что этот буфет – не мебель, это память, но Марь Иванна не считала этот буфет никакой памятью, для нее это был просто громоздкий тяжелый шкаф. Она родилась в двадцать четвертом и не застала ни деда, ни бабушку, ни особняк… Кстати, не такой уж он был и шикарный, этот буфет, довольно стандартный, простой, без лишнего декора, таких завезли в Россию большую партию в восьмидесятые годы… кхе-кхе-кхе… девятнадцатого века.
Марь Иванна теткину суету вокруг мебели считала мещанством. Перед войной, когда она немножко подросла, в ней проснулся дух противоречия, и как все подростки начала дерзить и смеяться над тетушкой.
– Пережитки прошлого! Барские замашки! Стоит как гроб… Ящики скрипят… Будь моя воля, я бы его давно выбросила. У нас тут повернуться негде!
– Слава богу, в этом доме пока что я хозяйка, – напоминала строгая тетка, хотя это было не совсем точно.
Зеленый домик, в котором она поселилась с братьями после революции, был потихонечку порезан на коммуналки, от него откусили половинку и поделили ее на двух жильцов. Но и это тетка считала временным безобразием, и только в тридцать седьмом, когда арестовали братьев, она поняла, что большевики в России навсегда.
– Когда наступит коммунизм, – вредничала юная Марь Иванна, – тогда вообще никому не нужны будут никакие буфеты, и дома не будут готовить, все будут обедать в ресторане… А эту рухлядь нам придется тащить на помойку!
Между племянницей и тетушкой началась маленькая женская борьба, причем классовая. Тетка была монархисткой, но без фанатизма, ей было все равно, кто именно, какой монарх на троне, лишь бы грел место, лишь бы обошлось без революций. Она проводила в лагеря старших братьев, перетерпела голод, ограбление, уплотнение, и считала, что все социальные утопии вроде коммунизма нужны узурпаторам как скрипочка в бандитском ресторане. Все коммунисты воры, лжецы и убийцы – теперь уже не сомневалась тетка, и вдруг за обедом малышка Марь Иванна объявила, что ее приняли в комсомол.
– Что?!.. – тетенька начала задыхаться, так что даже строгий выговор племяннице устроить не смогла.
Отдышавшись, она добавила только одно:
– Я не поверю никогда, что ты это делаешь искренне. Ты все ворочаешь мне назло!
Назло тете? Не только. Марь Иванна в свои семнадцать лет была открыта, весела и легка на подъем. Ей хотелось, чтобы ее куда-нибудь приняли, не в комсомол, так пусть в любую интересную компанию. Она представляла себе коммунизм как большой дачный поселок, где все друг к другу ходят в гости, душевно беседуют и не беспокоятся о хлебе насущном. Марь Иванна очень любила дружить, точнее ей этого хотелось, как многим, кто в детстве остался один. Когда находились бессовестные люди, которые шептались за спиной: «Купчиха! Дочь врага народа», их ненависть и зависть отлетали от нее, как мячик от стены. Ее здоровая, сильная природа помогала верить, что добрые люди все равно друг друга найдут. И отец, может быть, еще не расстрелян, в это она тоже очень долго верила, надеялась, что он вернется. Наверное, она так спокойно дожидалась своего мужа Михаила, потому что с детства научилась ждать, даже того, кто уже никогда не вернется. Маленькая темпераментная идеалистка, такой она была, поэтому и похвалилась тетке комсомольским билетом.
– Убери с моих глаз эту мерзкую бумажку, – сказала ей тетя. – Тебе учиться нужно, а ты макулатуру собираешь, лишь бы дома ничего не делать! Лишь бы мне не помогать!
Весной тетушка разбила в саду грядки, сад был ее единственной радостью, она его сумела сохранить, не полностью, но сорок соток душу грели, однако юная поганка Марь Иванна только и выдумывала, как бы отвертеться от огородных работ, да и вообще скорее вырваться на свободу от своей доброй, но невыносимо авторитарной тетушки.
Строгая тетка так всю жизнь и заведовала единственной у нас в городке библиотекой. Все грамотные и культурные люди так или иначе проходили через ее руки, но при этом, как злая колдунья, тетка всегда оставалась в тени, в стороне, и невозможно было не заметить на ее лице презренье, с которым она принимала новые советские порядки. Тетка старалась не выделяться, не обнаруживать себя, но так и не смогла оставить свои барские замашки. Она дружила только с бывшими, их так и называли – «бывшие», ни с кем из новых людей, тем более с мужчинами, объединяться она не хотела и потому не выходила замуж. Старая дева с замашками деспота – от такой, может быть, и правда, в семнадцать лет захочешь смыться, хоть бы и на фронт.
Как она сказала – так и будет, и никакая война тетку Раису не изменила, она и в сорок пятом считала, что имеет право командовать своей племянницей, из лучших побуждений, разумеется, потому что Марь Иванна у нас неопытная и безалаберная, а тетушка знает как лучше. И никакая «медаль за отвагу» эту домашнюю иерархию не поменяла.
Когда морячок, то есть дед Михаил, уехал в свое Подмосковье, тетка пыталась утешить бедную девочку, оправдывалась, что она не специально его прогнала, а потому что тесно, и к тому же неприлично оставлять у себя в доме женатого мужчину.
– Тесно… – не верила ей Марь Иванна. – Буфет стоит в полкухни – ей не тесно, а для меня нет места!
– У нас, действительно, тесно, – повторяла тетка. – А у него семья, о чем тут разговаривать?
Тетке сразу становилось тесно, как только кто-то новый появлялся на пороге ее владений, в каком угодно доме она хотела быть единственной хозяйкой, да и не только в доме, а и вообще в семье. Когда старшие братья пробовали жениться, ей тоже становилось тесно. Доминирующая самка, я к этому клоню, все в нашей жизни семейной, как в прайде, как в стае, каким бы культурным покрывальцем наша животная природа не драпировалась. И библиотека у нее, и французский буфет, и немецкий рояль – а она все равно держала свою власть в доме, как это делают старые волчицы.
Интересный момент! Обратите внимание, девчонки. Мы все живем как древние папуасы, то есть в духовном, в человеческом развитии топчемся на месте. Пасторальные лужки то и дело сменяются концлагерями, людей качает маятник от войны до войны, но что удивительно… Как только в доме появляется лишняя корочка хлеба, все тут же успокаиваются и снова начинают свои неубиваемые женские разборки.
Пропаганда воспевала Сталина как победителя в войне, а про таких как Марь Иванна фильмов еще не снимали. Она была вынуждена по детской привычке слушаться тетю, если тетя не пускала на танцы, значит, смотаться в самоволку не было никакой возможности. Двадцать два года! Музыка из городского парка доносится во двор, и стоит только повернуть за угол, а там площадка, там оркестр, и хочется потанцевать, потому что она еще никогда не танцевала, не успела натанцеваться из-за войны.
– Какие танцы? – возмущалась тетя. – У тебя ребенок!
И странно… Бросить маленькую Розу с тетенькой всего на вечер, сбежать хотя бы на часок, хотя бы на минутку посмотреть через решетку, как танцуют вальс, Марь Иванне не приходило даже в голову. Бегать с ящиком снарядов под обстрелом она не боялась, а спорить с тетей не могла.
Одна из причин такого послушания была проста – нет денег. Все эти льготы ветеранам, повышенные пенсии, все это появилось намного позже, когда ветераны превратились в развалины. Сразу после войны был страшный голод, у нас в городке все сидели на мамалыге и ели лопухи. Фарфоровые тарелки из старинного буфета выглядели издевательски, картошка в мундире – это лучшее, что на них подавали, и эту картошку не чистили, какое расточительство, ели со шкуркой. Тарелки были разные, ни один комплект не уцелел, от чайного сервиза осталась только одна чашка, Раиса доставала ее только иногда полюбоваться, давала в ручки маленькой своей любимой внучке Розе подержать, напоминая каждый раз одно и то же: «Осторожно, не разбей!», «Осторожно, не разбей!»…
– А если и разобьет – не велика трагедия, – дерзила боевая старушка, – на фронте пили из железных, и ничего…
Маленькая Роз Михална не понимала, почему не радуется мама красивой чашке. Для Розы вредная тетка была любимой доброй бабушкой, ей нравилось наблюдать, как бабушка разливает гороховый суп в красивые тарелки и заправляет ей за воротник салфетку.
– Барские замашки! – посмеивалась Марь Иванна.
Ее трясло от всех этих цветочков, салфеток, крендельков, воспитания манер… Она считала, что дрожать над фарфоровой чашкой – смешно и стыдно, и вообще глупо думать о вещах в наше время, когда погибло столько людей.
Последнюю фарфоровую чашку из царского сервиза Марь Иванна грохнула об пол сама. Это случилось, когда ее отчислили из университета на последнем курсе. Она вернулась из Москвы в Зеленый домик, и ей, понятно, было очень, очень обидно.
Марь Иванна скрыла от комиссии свои анкетные данные, не сообщила, что отец у нее враг народа, и никто не проверял ее досье все четыре года учебы, но на пятом курсе она не выдержала и по большому секрету рассказала об этом самой лучшей подружке. Вечерком, перед сном, шептала в комнате в общаге, а утром до начала первой пары лучшая подружка успела настучать в деканат.
Тетка Раиса тогда пошутила не очень удачно:
– Ну, что, сынку, помогли тебе твои комсомольцы?
И последняя чашка полетела на пол, раскололась на мелкие кусочки. Марь Иванна с маленькой Розой на некоторое время уехала от тетушки, пыталась жить на квартире, но очень быстро вернулась назад. Потому что маленькая Роза плакала без бабули, и потому что, как вы уже знаете, снимать жилье при живых родителях в нашем городке было не принято. Какое жилье? Какое снимать? В послевоенном городе у нас не было никакого жилья, все разбомбили, найти свободный угол было сложно, и денег у Марь Иванны тоже не было.