Часто говорят, что жизнь — это книга. У кого-то хорошая, у кого-то плохая, веселая, грустная, скучная, трагическая — всякая.

У меня другое ощущение. Во всяком случае, моя жизнь разделена на такие неравные по размеру, разножанровые фрагменты, что это никак не главы одной книги. Это скорее книжная полка, на которой стоит несколько книг.

Дело, конечно, еще и в России, где я прожил 58 лет. Наверное, мой ровесник, родившийся в какой-нибудь благополучной стране, действительно, проживает свою жизнь, словно читает или пишет (в зависимости от человека) одну и ту же книгу. А нас, уроженцев СССР, швыряло то в одну систему координат, то в другую, то в третью. Думаю, у многих из нас, появившихся на свет в середине прошлого века, от жизни такое же ощущение «разнокнижности».

Вот они стоят на воображаемой полке, мои несколько книг. Все кроме самой последней, нынешней, дописаны и изданы. Ничего не исправишь. Как сложился сюжет, так сложился. Каждую можно взять, перелистать.

Первая книжка — советское детство и советская же юность. Обложка полиграфически тусклая (краски, кто помнит, в стране были хреновые), бумага серая, иллюстрации в духе соцреализма.

Потом тощая книжка советской взрослой жизни. Она продолжалась лет пять. Отстукана на пишущей машинке, самиздат. Всякая неразрешенка. Поколение дворников и сторожей, эротика, антисоветчина шепотом. И гимн эпохи, галичевская песня «“Эрика” берет четыре копии. Вот и все! А этого достаточно!». Строки, оказавшиеся для меня пророческими.

[Пояснение для тех, кто моложе. «Эрика» — гэдээровская портативная пишущая машинка, намного лучше советских. Брала целых 4 копии. Поэтому на «Эрике» было удобнее перепечатывать «самиздат» и «тамиздат».

Потом было много шуток в связи с необычным именем моей девушки. Приятели называли ее «Эврикой». Или «Оптимой» — это была другая гэдэровская пишмашинка.]

А следующая, третья книга — здоровенная, цветная, с восхитительными картинками. Называется «Книга Эрики». Потому что когда появилась Эрика, всё стало по-другому, и этот праздник длился целых сорок три года.

Совершенно очевидно, что это главная книга моей жизни. Будет — уже началась — еще одна, в мрачной обложке, строгая и серьезная, но она не окажется длинной. Мне семьдесят лет.

Я с наслаждением беру «Книгу Эрики» в руки, переворачиваю страницы, надолго «залипая» и там, и там, и там. Думаю: как же невероятно, как же волшебно мне в жизни повезло.

Некоторые фрагменты из этой книги я вам прочитаю — те, которые можно читать посторонним.

Жизнь вдвоем (по-настоящему вдвоем, а не просто под одной крышей и в одной постели) — это единственная возможность выйти за пределы своего «я», узнать, понять, прочувствовать еще одну вселенную. Меня часто упрекали в том, что я розовый идеалист, что я не понимаю настоящей жизни, что я напридумывал себе человеческий мир, которого на самом деле не существует. А просто дело в том, что единственные «другие люди», которых я хорошо знаю, это Эрика. Поэтому относиться плохо к человечеству я не могу.

Хорошо знать кого-то можно лишь в том случае, если у вас нет друг от друга секретов, если вы ничего не скрываете, если умеете проговаривать свои чувства и мысли. По моим наблюдениям, таких пар на свете немного.

Мы с Эрикой делились всем — умным, глупым, некрасивым. Единственное, чего я никогда ей не рассказывал — содержание книги, над которой работал. Не хотел портить удовольствие. Она говорила, что один из главных кайфов ее жизни — слушать, как я читаю ей вслух только что законченную книгу. Я всегда прочитывал ее вслух, потому что текст должен звучать естественно, каждое предложение нужно обязательно «проверять на голос».

Эрике всегда нравились мои книги, какую бы фигню я ни написал. Дослушав, она сначала говорила «как здорово». Потом вздыхала: «Впрочем это, возможно, эффект твоего голоса, я от него урчу. А теперь сяду за рукопись и посмотрю всерьез». После чего начиналась редактура и правка. Эрика была прекрасным редактором. Ничего не упускала и ничего не навязывала — просто обращала внимание на пассажи, которые казались ей проблемными.

Как же мне жаль, что эту мою книгу она не услышит.

Хотя, кто знает.