1

В кабинет сунул нос опер Куценко.

— Мизинец, дуй к Графу. Захвати папку по Лобне.

Пальцев привык, что все упражняются в остроумии по поводу его фамилии и маленького роста. До того, как Петя пришел в спецгруппу, самым низкорослым здесь был Куценко, прозвище Куцый, но теперь, ему на радость, появился сотрудник еще мельче.

Пальцев сдвинул брови. Не потому что обиделся, это чепуха, а потому что папка со вчерашнего дня толще не стала, похвастаться перед начальником было нечем. «Мизинец» что. В школе дразнили «Пиписькиным», в армии и того хуже. Приходилось драться.

Не вырос он из-за того, что детство пришлось на военное время. На карточках особо не вытянешься. Да и после войны, когда карточки отменили, они с матерью жили не шибко сытно. Отец с фронта не вернулся, а у медсестры зарплата известно какая. Только на службе стал нормально питаться, но после восемнадцати лет рост заканчивается. Так что получите на всю жизнь метр пятьдесят семь и распишитесь, гражданин Пальцев Петр Тимофеевич.

В группе он был самым мелким во всех отношениях, и номер его был шестнадцать. В буквальном смысле: из шестнадцати сотрудников самый зеленый, самый юный, самый невзрачный. Все остальные орел к орлу.

Чудо из чудес, что Петька Пальцев попал в легендарную спецгруппу майора Графского, лейб-гвардию знаменитого МУРовского «убойного» отдела. Графскому и его команде доверяют самые сложные расследования, находящиеся на особом контроле у большого начальства. А Пальцев и в своем райотделе считался салагой. Все вокруг опытные, все фронтовики, а он только что после армии, едва закончил трехмесячные курсы младших оперуполномоченных. Использовали Петю исключительно на побегушках да на подхвате. Бегать и подхватывать тогда, два года назад, правда, приходилось высунув язык. Только что по амнистии министра Берии, который потом оказался врагом, выпустили на свободу миллион двести тысяч зеков, в том числе много воров и бандитов, и у милиции настали горячие деньки. То кого-то зарежут, то изнасилуют, то ограбят, взломают склад, обчистят магазин.

И вот приезжает к начальнику отделения большой человек с Петровки, на красивом мотоцикле М-72 с коляской. Собой невысокий, плотный, со странно прищуренным правым глазом, в плаще «макинтош» и шляпе набекрень. Все шушукаются: Графский, тот самый, что-то будет. Петя, конечно, про Графского слышал, но увидел его тогда впервые.

Посидел гость у подполковника минут пятнадцать, потом вызывают всех оперов. Такое дело, говорит начальник, у нас на участке хаза реутовской банды, которая на прошлой неделе ограбила дачу замминистра и убила его старушку-мамашу. Дело ведет товарища Графского. Он сейчас объяснит задачу.

Глаз у знаменитого следака был не прищуренный, а покалеченный: шрам рассекал бровь и веко, оттого казалось, что майор хитро щурится.

У реутовских, сказал он, манера: они все время меняют хазы, всюду прикармливают местную шпану, несовершеннолеток, и те пасут берлогу со всех сторон, за квартал, а то и за два, не подберешься. Сразу шухер — и никого нету. Два раза уже от нас уходили. Есть у вас, товарищи опера, сексоты среди окрестного хулиганья?

Все молчат. Отдел угро в отделении работал прямо скажем не очень.

Майор всех оглядел, остановил свой прищуренный глаз на Пете. А это, спрашивает, что за мальчик-с-пальчик. Все заржали — прямо в точку попал, почти угадал фамилию. Надо сказать, что Пальцев еще и выглядел сильно моложе своих 23 лет, его иногда за школьника принимали.

Узнав, что это сотрудник, майор говорит: а если мы из тебя шпаненка сделаем, попробуешь к ним подкатиться, задружиться? Не забоишься?

Бояться Петя не любил и даже не умел, о чем Графскому, хоть тот и знаменитость, с обидой заявил.

И с заданием справился очень великолепно. Закорешился с обычными дворовыми пацанами, через них вышел на серьезную шпану и уже через пару дней сам стоял на стрёме, охранял серьезных людей от мусоров. «Графья» (так группу называли в Муре) взяли их тепленькими и пьяненькими. Ну как — взяли? Живьем не стали, покрошили всех пятерых из автоматов — как те сидели, за столом. Майор сказал: «Когда начальство приказывает добыть живыми или мертвыми, это всегда значит мертвыми. Очень товарищ замминистра из-за мамаши расстроился».

А на Пальцева поглядел внимательно, сощурив оба глаза. «Мальчик-то оказался с пальчиком. Пожалуй, ты мне такой маленький-зелененький сгодишься».

И свершилось чудо — забрал младшего опера Пальцева из райотдела на Петровку, в самое козырное подразделение.

Какими глазами остальные опера провожали раскрасневшегося Петьку — не передать. И теперь главный кошмар его жизни был — разочаровать товарища Графского и быть вышвырнутым обратно в район. От этой нервной мысли Пальцев в лепешку разбивался, а по ночам видел разные страшные сны. То он роняет пистолет, когда надо стрелять, то при захвате особо опасного бандита в ногах паралич.

На захваты его, правда, за полтора года ни разу не брали. Как уже сказано, его номер в группе был шестнадцатый.

Целый год его продержали на должности «принеси-подай», потом наконец начали доверять выезды на МП, места преступления. Только в область, куда остальным таскаться лень. И, конечно, исключительно на «приглядку». Это когда товарищ майор в сводке увидит какое-нибудь происшествие, про которое непонятно — интересное оно для «графьев» или нет. Надо съездить, собрать данные, пофотографировать, доложить, и если Емельян Феликсович решит, что группа берет дело, тут Петино участие обычно и заканчивалось.

Лобненское убийство было именно такого сорта — неочевидного. Собственно, даже не вполне убийство.

Утром на пустыре нашли трупак. Местный алкаш. На голове две шишки от ударов, не смертельных. Позвоночник перешиблен ударом металлического предмета, тоже не причина смерти. Умер Иван Афанасьевич Щуп, 1913 г.р., от удушья, но следы странгуляции отсутствуют. Судмедэксперт сказал: позиционная асфиксия. От перелома позвонков жертва упала и обездвижилась в таком положении, что сдавилась грудная клетка. Человек медленно задохнулся, будучи в полном сознании. Наверно, хрипел, но место глухое, никто не услышал. Или услышали, да не захотели возиться.

Жуткая смертяга.

Почему Графский велел приглядеться к этой вроде бы очевидной бытовухе, Петя не понял. Не поделили что-то пьянчуги, наваляли гражданину Щупу, да и бросили, убивать его никто не собирался. Однако свою работу Петя, как всегда, исполнил добросовестно. Во-первых, нашел орудие, которым нанесено увечье — достал из канавы небольшой железный лом. Отпечатков на нем, конечно, не было, так что находка ничего не дала. Во-вторых, заинтересовался бумажным квадратиком, который был засунут мертвецу в рукав. На нем нарисована странная закорючка, похожая на растопырившего руки человечка. Очень возможно, что из-за этой бумажки Емельян Феликсович преступлением и заинтересовался. Зачем бы спившийся человек стал сам себе в рукав такое засовывать? А если это сделал кто-то другой, то с какой целью?

Но насчет интереса майора к бумажке — это Петя скорее всего нафантазировал. Настоящая причина стала ясна, когда он, уже в райотделе, выяснил личность убитого, то есть умершего. И.А. Щуп не всегда синюшничал и пил горькую. До 1953 года он служил в конвойной охране, в звании капитана. Уволен «за поступки, дискредитирующие высокое звание офицера» одновременно с многими другими, когда начали вскрываться «факты злостного превышения должностных полномочий отдельными сотрудниками МВД». Наверняка Щуп был из тех самых «отдельных сотрудников». Из-за увольнения, надо думать, и спился. А товарищ Графский захотел проверить, действительно ли имела место бытовая пьяная драка или тут что-то более интересное.

Пете ужасно захотелось, чтоб оказалось более интересное. Пользуясь положением человека с Петровки, он заказал дактилоскопию диковинной бумажки — и здрасьте! На ней не оказалось вообще никаких отпечатков. То есть лицо, сунувшее бумажку в рукав жертвы, озаботилось надеть перчатки. Много, граждане, видали вы алкашей в перчатках? И главное зачем было оставлять бумажку?

Назад, на Петровку, надо было добираться с пересадками. Машину младшему оперуполномоченному, понятно, не выделяли. В электричке от нетерпения Петя прошел через все вагоны, от хвоста поезда к голове. В метро бежал по эскалатору. Ворвался к майору, изложил свою версию: это не драка между пьянчугами, это месть бывшему начальнику поездного конвоя. Кто-то из уголовных, и может быть даже не один человек, а целая ПГ, преступная группа, решила свести счеты с капитаном за прошлое. На бумажке — не просто каракули, это знак. Как у Конан-Дойля в рассказе про пляшущих человечков. Или в «Багровых тонах», где на месте преступления было написано слово “Rache”, что по-немецки значит «месть». И коли так, то очень возможно, что будут другие жертвы. Надо забирать из района дело, это «важняк».

Конан-Дойля, конечно, поминать не стоило. Емельян Феликсович, сначала слушавший внимательно, тут засмеялся и махнул рукой. Начитался ты, говорит, книжек, Мальчик-с-Пальчик. У нас тут не Англия, уркаганы визиток не оставляют.

— А «Черная Кошка»? — осмелился возразить большому человеку Петя. — Они же малевали на месте преступления свой знак, кошку.

Уж Графскому ли было этого не знать — он сам в позапрошлом году знаменитую банду Митина и выловил.

— Брехня. Никакой кошки они не малевали, это бабки на базаре придумали. А кроме того серьезные клиенты недобитого не оставили бы, — резонно ответил майор. — Вдруг бы Щупа кто-нибудь подобрал, пока тот был жив? Нет, Пальцев. Если ты прав и это визитка, то скорей всего нашалила какая-нибудь подростковая шушера, тоже любители Шерлока Холмса. Ладно, поезди в Лобню, пошукай там. Через неделю доложишь, и тогда я решу, тратить на это человекочасы или нет.

Но неделя еще не прошла! Докладывать Пете пока было нечего.

Он покрутился — в кепарике, кирзачах, клифте на вате — по лобненским углам-подворотням. Пару раз помахался с местными, чтобы «показать масть». Подружился, выпил политурки. Но на след не вышел. Шпанцы в Лобне были неромантичные, книжек не читали, о Конан Дойле не слыхивали. Похоже, закорюка на бумажке никакого значения не имела. Может, ее в рукав покойнику занесло порывом ветра.

В общем, плелся к начальнику побитой собакой, с тощей папочкой под мышкой.

Емельян Феликсович сидел в своем маленьком кабинетике, за столом, как всегда, заваленном бумагами, фотографиями и вещдоками, сосредоточенно что-то разглядывал, но сразу положил сверху газету. Он читал только «Советский спорт».

Один глаз, широко раскрытый, воззрился на оперуполномоченного бесстрастно, но во втором, рассеченном, посверкивала непонятная искорка. Петя занервничал еще больше.

Майор Графский был старый — и вообще, и для своего звания. Наверно, под пятьдесят. Он мог бы давно быть полковником, а то и подымай выше, с его-то послужным списком и репутацией, но много лет упрямо отказывался от всех повышений, и руководство его не трогало. Понимало, что без Графского спецгруппа будет уже не та, а она не раз выручала МУР, да и все министерство из хреновых ситуаций. Должность была капитанская, большую звездочку на погоны знаменитому сыскарю повесили в порядке исключения, и вторая ему не светила, что Графского, кажется, нисколько не расстраивало. Он любил свою работу и ни на что бы ее не променял.

Орденская планка у него тоже была для МУРа необычная. Все или почти все сотрудники воевали, у многих боевые награды, а у Графского три «Знака почета», ордена мирного, какой дают знатным ткачихам и ударникам производства. На фронте Графский не был и даже, говорят, заявления не подавал. Наверно, в военные годы на него за это косились, но непохоже чтоб Емельян Феликсович по сему поводу переживал. Он знал себе цену, и цена эта была высокая.

— А, Мальчиков-Пальчиков, — сказал майор в ответ на «здравия желаю, по вашему приказанию явился». — Поди-ка сюда. Твой пляшущий человечек в папке? Дай-ка.

Взял бумажку, на которой с обратной стороны фиолетовыми чернилами было написано «в.д. 8», номер вещественного доказательства. Поглядел и вдруг легко поднялся. Ростом он был совсем чуть-чуть, на пару сантиметров повыше Пети. Наверно тоже голодовал в детстве — гражданская война, разруха.

— Пятерка, Пальцев. Ты умный, а я дурак. Полюбуйся.

Поднял «Советский спорт». Под ним лежала точно такая же бумажка с той же закорючкой.

— Обнаружена еще на одном трупе. Теперь в Москве. И не пьянчуга, а человек солидный, приличный, интеллигентный. Смерть снова странная. И страшная. Гражданина О.Л. Лисицкого не прикончили на месте, а засунули ему трость в анальное отверстие.

— Куда?

— В жопу. Очень глубоко. Так себе зрелище. Жертва потеряла сознание — видимо от болевого шока. Истекла кровью. Короче, почерк тот же. И бумажка такая же. Посрамил ты старика, гордись. Получишь за это награду. Даже две.

Про награды, конечно, было очень интересно, но Петя сначала спросил про главное:

— Этот Лисицкий тоже из органов? Версия уголовной мести подтверждается?

— Не подтверждается. Ни в МВД, ни в бывшем МГБ, ни перед тем в НКВД никогда не служил. По профессии он — театральный художник.

Тогда Пальцев спросил, что за награды. Осмелел.

— С какой начать — с личной или со служебной? — усмехнулся Емельян Феликсович.

— С личной, — сказал Петя, потому что любопытно — какая может быть личная награда?

— Младшему лейтенанту Пальцеву разрешается задать начальнику личный вопрос. О чем угодно, в пределах допустимой наглости.

Похлопав белесыми ресницами, Петя спросил про то, о чем думал всякий раз, когда ловил на себе полуприщуренный взгляд майора. Про шрам.

— А это у вас откуда? Нож, да? Брали какого-нибудь особо опасного?

— Бритва. Полоснули во время драки. Еще миллиметр, и окривел бы. Я подростком беспризорничал. Порезал меня кореш, по пьяни. Мы самогонки нажрались, дурни малолетние… — Слегка качнул головой. — Ишь ты. Я думал, ты про себя что-нибудь спросишь. А в тебе любопытство сильнее личного интереса. Это для сыщика хорошо.

История про шрам Петю разочаровала, но похвала была приятна.

— А служебная награда какая?

— Серьезная. Поручаю тебе вести «Дело пляшущих человечков». Рановато, конечно, опыта у тебя пока мало. Но заслужил. Тем более мне сейчас кинуть на это некого, все загружены под завязку.

Пальцев не поверил своему счастью. Самостоятельно вести дело! И не в области, а в Москве! Да какое дело! Для младшего опера, чей номер шестнадцать, просто неслыханно.

Но сразу нахлынуло второе чувство — страх. А если не справлюсь? Не оправдаю высокое доверие такого человека?

— В общем, забирай папку по преступлению на Метростроевской. Соединяй с Лобней и работай. Доложишь через пять дней. Если будет результат — раньше. Ступай, Шерлок Холмс.

В опечатанной квартире на Метростроевской улице, куда Пальцев прибыл с казенным фотоаппаратом ФЭД и походной лабораторией, помещавшейся в чемоданчике, пахло скверно — требухой, кровью, дерьмом. Театрального художника убили, а лучше сказать замучили минувшей ночью, всего лишь 10–12 часов назад.

Поглядев на очерченный мелом силуэт, Петя передернулся, представив, каково это, когда в «анальное отверстие» засовывают толстую палку с железным наконечником. Трость он уже изучил, она находилась на Петровке, среди вещдоков. Вся бурая от засохшей слизи и крови, бррр. А видно, что богатая, старинная, с монограммой на бронзовой рукояти.

Покойник был человек зажиточный. Отдельная квартира в кооперативе Союза Театральных деятелей, мебель красного дерева и карельской березы, картины в рамах, а сколько книг! Здесь жил культурный человек, сразу видно.

В судебный морг Петя тоже заехал, поглядел на Олега Константиновича. Наверное, был видный мужчина. Волосы, как у писателя Алексея Толстого, до плеч. Маленькая бородка, называется «эспаньолка». Тело белое, пухлое. Но на лице застыла гримаса то ли муки, то ли ужаса. Пальцев покосился раз — и отвернулся. Труп ничего рассказать не мог. Оперуполномоченный заглянул в мертвецкую исключительно из добросовестности.

Обыск в квартире, конечно, уже провели, но Петя, надев нитяные перчатки, прошерстил обе комнаты, кухню, ванную, коридор еще раз. В три захода, то есть потратил три дня. Ни сантиметра не упустил.

Сам не знал, что ищет. И тем не менее нашел. Утром третьего дня.

Одна из паркетин в спальне отозвалась на стук гулко. Нажал — деревянная дощечка приподнялась. Под плинтусом оказался тайник: небольшая ниша, в ней папка с бумагами. От волнения чуть не забыл сфотографировать.

Дрожащими руками следователь (да-да, следователь, а не «подай-принеси») развязал тесемки.

Внутри лежали почетные грамоты и благодарности. От НКВД, от НКГБ, от МГБ. Восемь штук. Какого-то «тов. Репина» благодарили «за оказанное содействие», «за своевременное сообщение сведений, способствовавших разоблачению», «за участие в оперативных мероприятиях». Сначала Пальцев не понял, что за Репин такой и почему почетные документы спрятаны. Но потом, конечно, сообразил. Репин — художник, и Лисицкий художник. Агентурная кличка. А спрятал, потому что настали другие времена.

Взял ценный вещдок, понесся на Петровку, одновременно гордый и малость напуганный. Второй раз посадить в лужу великого Графского, с одной стороны лестно, с другой стремновато. Не разозлился бы.

Майор не разозлился, а лишь уныло вздыхал, да морщился от того, что младший лейтенант в возбуждении говорил слишком громко.

— Я был не совсем прав, но почти прав, — тараторил Пальцев, пока не перебили. — Это преступная группа, которая мстит сотрудникам органов. Я только ошибся, предположив, что они уголовные. Нет, они политические! Из «врагов народа», которых сейчас выпускают. Щуп, наверно, лютовал в поезде, и кто-то из этапированных за это сломал ему хребет. А Лисицкий — сексот. Стучал… в смысле давал сведения. И за это ему воткнули в анальное отверстие его же трость! Нужно поднять из архива, кого посадили из-за Лисицкого, отсеять умерших, а из остальных поглядеть, кого перевозила на север бригада Щупа. Это скорее всего и будет наш преступник. Или преступники, если окажется, что их несколько.

Графский дал подчиненному договорить до конца.

Кисло сказал:

— Нюхастый, щенок. Дотошный. Надо было Куценке поручить, он не докопался бы. Да знал я, знал, что Лисицкий сексот. Первым делом проверил по нашим каналам. Потому дело тебе и скинул. Думал, зеленый, не дороется, и отдадим в «висяки».

— Но… но почему?! — задохнулся Петя.

— Потому что связываться с этой ядовитой хреновиной чревато. Такое поползет, что начальство по головке не погладит… Там… — Он ткнул пальцем вверх. — …Там сидят люди, которые в тридцатые служили в НКВД. И не обязательно в Угро. Понял?

Пальцев помотал головой.

— Неважно. Никому не понравится раскапывать прошлое. А если бы дело взял Октябрьский, то будьте уверены, вытащил бы на свет много всякого. Понял, почему я тебе ничего не сказал?

Младший лейтенант сдвинул брови, чтоб мозги работали побыстрей.

— …Это-то я понял. Я не понял, почему вы мне сейчас так откровенно всё говорите.

— Потому что теперь все равно. Шито-крыто не выйдет. На, полюбуйся.

На стол легла такая же бумажка с человечком.

Нет, не совсем такая же, пригляделся Пальцев. Те две фигурки нарисованы химическим карандашом, а эта красным. И сбоку накалякано еще что-то.

— Третий случай. Я только-только оттуда. Начальство в курсе, наверху шухер. Спецгруппе — под моим личным руководством — приказано добыть виновных из-под земли. На этот раз жертвой стал некто Лесных, бывший работник Лефортовской тюрьмы Главного Управления Государственной Безопасности. Этому Лесныху, бедняге, оттяпали мужское хозяйство. Дома, на квартире.

— Ой, — непроизвольно сжал ляжки Петя. — Умер от потери крови, да?

— Жив. И дает показания. От этих показаний начальство и забегало. Всё как ты сказал, маленький-удаленький. Это мститель. И у него большие планы. Которых он, однако, не выполнит, потому что за дело берется Емельян Графский. Не будете возражать, товарищ Пальцев, если я заберу у вас дело?

На шутку Петя улыбнулся и ответил тоже шуткой:

— При условии, что вы возьмете меня в помощники.

— Забито, — сказал майор и протянул руку. Между прочим впервые. Раньше даже не кивал.