Стать лучше, чем мы были сорок с лишним лет назад, вообще-то нетрудно.

Как я уже писал, в двадцать пять лет я был дурак дураком, а Эрика в ее двадцать один дурочкой с завитушками. Красота, большое сердце и маленький мозг — как та блондинка на перроне.

Однажды она мне сказала: «Знаешь, у меня ощущение, что до того как мы встретились, я просто спала, даже помню всё прежнее неотчетливо, а тут вдруг проснулась, огляделась, встала и пошла».

Пошла она быстро и ушла очень далеко.

Между двумя этими снимками прошло меньше десяти лет.

Слева — двадцатитрехлетняя Барби. Справа — женщина чуть за тридцать: умная, насмешливая, с острым, я бы даже сказал безжалостным языком и с безупречным литературным вкусом. А ведь тридцать лет, как скажет потом Эрика, для женщины еще даже не детство. Настоящая жизнь начинается после пятидесяти.

Во взрослые годы Эрика понимала, любила и чувствовала литературу лучше, чем кто-либо из тех, кого я знал, а ведь я общался с многими талантливыми писателями, редакторами и издателями. Не было ни одного случая, чтобы ее суждение оказалось неверным. И на нее совершенно не действовало мнение нашей среды, условной «княгини Марьи Алексевны». Часто бывало, что книги, которыми все вокруг восхищались, вызывали у нее скучливую гримасу. Последние три года она просматривала поток рукописей, которые приходили в издательство BAbook на предмет публикации. Ей достаточно было прочесть одну страницу, чтобы сказать «chantera pas». Если же она говорила «берем», это всегда было нечто интересное. Один раз Эрика сказала: «Хороший текст, но я бы с ним сделала то-то и то-то. Напиши автору от себя. Меня он не послушает, а тебя — да». Я написал, передав ее рекомендации. Автор доработал текст. Он из хорошего стал очень хорошим.

И, разумеется, ее литературным чутьем вовсю пользовался я.

Первой моей неудачей был декадентский роман «Любовница Смерти». Я писал его в нездоровой обстановке внезапно обрушившейся на меня популярности. Меня рвали на части журналисты, агенты и издатели, от этого я несколько пересуетился. Эрика сначала, как обычно, послушала и расхвалила. Потом сказала: жеманненько, нужен какой-то противовес. И я в качестве противовеса сочинил роман «Любовник Смерти», написанный убогим языком трудного подростка. Получился диптих со стереоэффектом.

Или, скажем, прочитал я ей свой новый пиратский роман «Сокол и ласточка». Он был написан от лица юной героини — в подражание «Острову сокровищ» (и любимому фильму детской поры, где Джим Гопкинс превращен в девушку Дженни). «Что-то с нарратором не то», — сказала Эрика. И я переписал роман, сделав рассказчиком старого мудрого попугая.

Я сейчас мысленно сравниваю Эрику 1983 года и Эрику 2026-го. Для меня это одна и та же девочка, именно так я ее до самого конца и видел. Но на самом деле они отличаются друг от друга, как личинка от бабочки.

В начале нашего «совместного проживания» я развлекался тем, что задавал своей дурочке вопросы по географии или истории. «Скажи, а в каком году была война 1812 года?» Получал ответ: «Отстань, я не знаю». И весело ржал. Тут же прилетала «обратка»: «Закрой глаза. Теперь скажи, во что я одета». Я никогда не угадывал.

А еще мы играли в солдатики. Делили их на две армии и по очереди пуляли из пневматического ружья дефицитной гречневой крупой. Довольно скоро Эрика начала стрелять метче, чем я. Она всё быстро схватывала и быстрее меня соображала. Помню, однажды мы купили сборник тестов на вычисление IQ, и у нее — о ужас — результат всё время получался выше, чем у меня.

В общем, дурак с дурочкой взялись за руки, и отправились в длинное путешествие — людей посмотреть, себя показать.