В оперативный отдел генерального штаба.

Рапорт.

В ходе проведения контрразведывательных и поисковых операций, в полосе Курского выступа, с 5 апреля по 5 июня, обнаружено и уничтожено 28 разведывательных групп противника, захвачено 22 радиостанции, и прочее имущество.

Взято в плен 18 военнослужащих вермахта, 6 пособников фашистов из числа советских граждан и 2 гражданина Румынии.

Начальник разведки Воронежского фронта.

Генерал-майор И. В. Виноградов

Цитадель

К началу июля Курский выступ уже меньше всего напоминал обычный участок фронта, потому что за месяцы ожидания немецкого наступления здесь успели перекопать землю на десятки километров, поставить минные поля, оборудовать противотанковые районы, пристрелять дороги, балки и переправы, протянуть запасные линии связи и подготовить позиции для резервов, а люди давно привыкли к мысли, что немец обязательно полезет именно сюда и всё накопленное однажды понадобится по-настоящему. Немцы тоже не рассчитывали на внезапность, поскольку слишком много эшелонов прошло к Орлу и Белгороду, слишком заметно изменилась работа штабных радиостанций и слишком плотным стало движение в ближайшем тылу, где перед наступлением неизбежно собирались танки, артиллерия, сапёры, боеприпасы, ремонтные части и огромное количество машин снабжения.

С севера Курский выступ должна была грызть 9-я армия Моделя, а на юге 4-ю танковую армию после пленения Германа Гота возглавлял Эрвин Роммель, которого Гитлер весной отправил на Восточный фронт не только как опытного командующего, но и как демонстративный ответ русским, сумевшим захватить прежнего командующего живым. Сам Роммель относился к подобной символике без особого восторга, поскольку Африка успела научить его, что громкое имя хорошо выглядит в газетах, но не добавляет ни бензовозов, ни тягачей, ни запасных частей, поэтому последние месяцы он занимался прежде всего армией, стараясь свести танки, пехоту, сапёров, артиллерию и снабжение в одну машину, способную после прорыва продолжать движение несколько суток.

К вечеру четвёртого июля эта машина была практически готова к взлому советской обороны, и именно поэтому момент оказался настолько удобным для советского командования: то, что через несколько часов должно было разбредаться по дорогам, расходиться по исходным рубежам и постепенно растворяться на огромном пространстве будущего боя, пока ещё находилось в заранее разведанных районах, где перед самым наступлением приходилось держать рядом экипажи, машины, штабные узлы, сапёров, артиллерию, заправщики и всё остальное хозяйство, без которого никакой танковый прорыв вообще не мог начаться.

В штабе Центрального фронта вторую ночь почти никто не спал, хотя работа шла без суеты, поскольку решение было принято давно и оставалось лишь дожать его до правильного исполнения. Рокоссовский стоял возле карты и слушал начальника разведки, который сообщал об усилившемся движении транспорта, выходе артиллерии на позиции, подтягивании танковых частей и показаниях нескольких пленных, подтвердивших назначенное на утро наступление, причём сведения из разных источников уже настолько хорошо совпадали, что дальнейшее ожидание начинало давать немцам больше преимуществ, чем советской стороне.

Когда доклад закончился, Рокоссовский подошёл к столу Казакова, где поверх карты лежала калька с расположением вражеских батарей, и некоторое время молча рассматривал отмеченные районы, прежде чем произнести с той спокойной уверенностью, которая означала, что вопрос фактически закрыт:

— Похоже, всё-таки дождались, Василий Иванович, и если немцы за ночь внезапно не решат отменить собственное наступление, лучшего момента у нас уже не будет. Через несколько часов они сами начнут растаскивать всё, что сейчас так удобно собрали возле переднего края.

Казаков снял очки и принялся протирать их, не пытаясь скрыть, что решение ему понятно, но расход специального боезапаса всё равно не нравится.

— Константин Константинович, я и не предлагаю хранить «Штормы» до конца войны и потом возвращать их на склады в заводской упаковке, однако если сегодня израсходовать почти всё, что фронт получал последние недели, второго такого удара мы быстро не повторим. А утром немцы всё равно полезут тем, что останется, и вот тогда разговаривать с ними придётся уже обычными снарядами.

Рокоссовский именно поэтому и ценил Казакова, что тот никогда не путал количество произведённого шума с результатом, однако сейчас экономия выглядела значительно опаснее большого расхода.

— Завтра танки, тягачи, сапёры и бензовозы разбредутся по дорогам, а сейчас немец сам поставил их там, где разведка два месяца считала машины и штабы, поэтому обычную артиллерию можно попридержать, а специальным боезапасом бейте именно по тем целям, для которых его сюда привезли. Если после этого снабжение решит, что мы слишком быстро израсходовали полученные бомбы, объясняться с ним будем вместе, зато объяснять, почему пожалели их для немецкой армии перед самым наступлением, мне хотелось бы значительно меньше.

Казаков усмехнулся, снова надел очки и придвинул карту ближе, заметив, что артиллерию всё равно не позволит превратить в зрителя большого авиационного представления, поскольку после рассвета ей ещё предстоит выполнять обычную работу. Уже возле двери он обернулся и признался, что остаётся только одна шальная мысль: если разведка ошиблась на несколько часов, немцы потом будут очень долго рассказывать про устроенный русскими праздничный салют перед их наступлением.

— Пусть сначала переживут этот салют, чтобы потом нашлось кому рассказывать, а уж за немецкие мемуары мы с вами отвечать точно не будем, — ответил Рокоссовский, снова наклоняясь над картой.

Первые орудия заговорили ещё в полной темноте, и несколько минут немецкие передовые части воспринимали происходящее как обычную артподготовку, которую следовало переждать, сохранив управление и не позволив русским сорвать заранее установленный график. Затем на нескольких участках сразу заработали батареи реактивных миномётов и ночь над Курской дугой вспыхнула длинными полосами стартующих снарядов, а вслед за ними начали рваться «Штормы», после которых организованные районы сосредоточения очень быстро превращались в места, где уцелевшие уже не ждали приказа на наступление, а лежали вповалку в готовности к погребению.

Особенно тяжело приходилось танковым частям, которые перед наступлением неизбежно собирали машины и людей плотнее, чем делали это в обычных условиях, поскольку танки уже были заправлены или ожидали последней дозаправки, экипажи отдыхали возле своих машин, спали на земле, под брезентом и в палатках, а механики, связисты и ремонтники заканчивали последние работы перед подъёмом. Сами броневые корпуса во многих местах выдерживали удар значительно лучше находившихся рядом людей и автомобилей, поэтому после налёта среди разорванных палаток, перевёрнутых грузовиков и горящих бензовозов продолжали стоять десятки машин с целыми башнями, гусеницами и даже заводящимися двигателями, однако эта внешняя сохранность очень быстро переставала что-либо значить.

Танкисты, техники, оружейники и обеспеченцы попавшие под удар были мертвы и выживали только те, что оказался далеко от центра поражения. Кроме того, на бронетехнике, попавшей в зону удара, оптика превращалась в стеклянную крошку, оставляя формально целый танк, но без прицелов и приборов наблюдения. Когда к этому добавлялись сгоревшие заправщики, разбитые ремонтные машины, погибшие связисты и выбитые в ноль сапёрные подразделения, которым через несколько часов предстояло открывать проходы в советских минных полях, первые попытки определить потери начинали давать совершенно бессмысленные цифры: стоящих на гусеницах танков оставалось много, а машин, способных прямо сейчас выйти в бой, оказывалось на порядок меньше.

Артиллерия сталкивалась с тем же ужасом, потому что целый ствол и неповреждённый лафет ещё не превращали орудие в боевую единицу, если погиб расчёт, в пламени взрыва просто испарился наблюдатель или ударом раскрошило панораму и прицельные приборы. Выжившие по чистой случайности командиры батарей, которые после обычного налёта прежде всего считали пушки, теперь вынуждены были отдельно выяснять, какие орудия вообще способны вести прицельный огонь, и довольно быстро обнаруживали, что на бумаге батарея ещё существует, а выполнить прежнюю задачу уже не может, и вряд ли сможет вообще, без полного переформирования и замены материальной части.

Фронтовая же авиация была просто выбита на девяносто процентов, так как аэродром сильно не замаскируешь, и вся его защита опиралась на рассредоточение людей и техники, что помогало в случае обычной бомбардировки, но для пятитонных бомб объёмного взрыва вообще не имело никакого смысла.

После падения хотя бы одной бомбы, аэродром переставал существовать, а случайно выжившие просто сидели на земле бессмысленно пялясь в небо.

В тактической глубине работали фронтовые бомбардировщики, в ближних тылах СБ и Пе-2 и Ил-4, а ещё дальше тяжёлые Пе-8 несли пятитонные «Штормы» к наиболее «жирным» объектам, поскольку столь редкие боеприпасы на ещё более редких сверхтяжёлых машинах никто не собирался расходовать на обычные окопы. Их целями становились крупные штабные узлы, аэродромы истребительной и штурмовой авиации, станции разгрузки, особенно плотные районы концентрации танковых частей и пункты снабжения, через которые проходили горючее и боеприпасы для механизированных соединений, причём воздушный удар дополнялся работой станций радиоподавления, которые именно в момент общего хаоса забивали и без того перегруженные немецкие сети связи.

Один такой пункт ещё вечером принял большую колонну бензовозов, которые перед самым наступлением не успели нормально рассредоточить, поэтому после нескольких тяжёлых взрывов соседняя часть сначала безуспешно пыталась дозвониться туда, затем попробовала вызвать пункт по радио, а когда ответ утонул в помехах, отправила мотоциклиста. Ближе к рассвету он вернулся с весьма неожиданной новостью, что прежнего пункта распределения топлива больше не существовало как работающего объекта, а существовал один огромный костёр, и горючее для нескольких танковых подразделений теперь придётся искать где-нибудь ещё.

Модель встретил советскую контрподготовку скорее с раздражением, чем с тревогой, потому что, конечно, не рассчитывал застать русских спящими и считал главным не позволить противнику заставить германское командование собственными руками разрушить график операции. Первые донесения вполне укладывались в обычную картину большого артиллерийского налёта, поскольку где-то под удар попал батальон, в другом месте разбило несколько орудий, оборвалась связь и загорелась колонна машин, поэтому командующий 9-й армией требовал от штабов не преувеличивать отдельные неприятности и продолжать подготовку по прежнему времени.

Но примерно через двадцать минут офицер оперативного отдела вошёл с пачкой донесений сразу и сообщил, что связь с частью передовых подразделений пропала, серьёзно пострадал транспорт, артиллерийские дивизионы первой линии потеряли практически весь личный состав, а инженерные части лишились нескольких сотен машин с имуществом, после чего сразу два штаба мехкорпусов попросили сдвинуть прежнее время начала наступления. Модель выслушал всё до конца, снял очки и потребовал прекратить описывать силу русских ударов, поскольку его интересовало значительно более простое: сколько частей действительно способны вовремя выйти к назначенным рубежам вместе с сапёрами, артиллерией и снабжением.

Ответы, приходившие в следующие полчаса, складывались в стройную, но крайне невесёлую картину, потому что одни подразделения сохраняли бронетехнику, но теряли людей и связь, другие имели целые орудия без расчётов и оптики, третьим требовалось расчищать собственные дороги, а затем начали поступать сообщения об уничтоженных запасах горючего и повторных ударах уже по резервным районам сосредоточения. Радиосвязь вела себя всё хуже, некоторые штабы переходили на посыльных, и по дорогам, как будто война вдруг откатилась на четверть века назад, снова понеслись мотоциклисты с пакетами, только теперь даже они не всегда могли добраться вовремя, потому что дороги были забиты повреждённым транспортом.

Модель встал, надел китель, застегнул ремень и подошёл к карте, некоторое время рассматривая по-прежнему аккуратные значки дивизий, прежде чем признал очевидное: русские ударили не по одному месту предполагаемого прорыва и даже не по танкам как таковым, а по всему тому, что должно было заставить 9-ю армию начать движение одновременно. Вчера каждый знак на карте обозначал соединение с работающим штабом, связью, артиллерией, сапёрами и тыловыми службами, а теперь за тем же знаком мог находиться полк с большим количеством целых машин, но без экипажей, разбитой оптикой и сгоревшей дотла колонной горючего.

Когда два корпуса почти подряд попросили перенести время атаки, Модель сначала разрешил одну задержку, затем после длинного разговора согласился со второй и только после этого окончательно понял, что первоначальный график «Цитадели» уже не сдвигается на несколько часов, а просто расползся словно гнилая тряпка.

На юге всё происходило ещё тяжелее, поскольку столкновения за передовые позиции начались вечером четвёртого июля, поэтому в штабе Воронежского фронта уже не ожидали начала боя, а фактически вели его. Варенцов снова напомнил Ватутину, что даже самый успешный удар «Штормов» не отменяет утреннего наступления, особенно если 4-й танковой армией теперь командует Роммель, который наверняка попробует собрать всё уцелевшее и немедленно двинуть вперёд.

— Поэтому и надо сделать так, чтобы собирать ему пришлось как можно дольше, а в идеале действительно оказалось почти нечего собирать, — ответил Ватутин, опершись ладонью о край карты. — Немцы свезли сюда танки, артиллерию, сапёров и снабжение именно потому, что иначе большое наступление не начинается, и если теперь дождаться, пока всё это разъедется, можно будет только объяснять, зачем разведка столько недель считала немецкие машины.

Варенцов спорить дальше не стал, но предупредил, что обычную артиллерию всё равно оставит с достаточным запасом, поскольку утром танки придётся встречать не рассказами о прекрасных результатах авиации, а вполне обычными снарядами. Ватутин только усмехнулся и предложил, если после этого кому-нибудь покажется чрезмерным расход боеприпасов, вместе объяснять Москве, почему они решили стрелять по наступающим немцам вместо того, чтобы экономить складские ведомости.

Роммель спал плохо и потому оказался возле штабной карты ещё до первого действительно мощного удара, причём китель он надевал уже под сбивчивые доклады офицеров, которые пытались понять, почему несколько телефонных линий отказали почти одновременно. Первые сведения пока выглядели просто большим количеством неприятностей, потому что русские били по артиллерии, сапёрам, дорогам и районам сосредоточения, где-то горел транспорт, с отдельными частями пропала связь, однако после сообщения из 48-го танкового корпуса стало ясно, что привычная арифметика потерь сегодня работать не будет.

По числу уничтоженных танков положение выглядело далеко не катастрофическим, но вслед за этой цифрой начали приходить совершенно другие сведения. Экипажи, находившиеся в непосредственной близости от машин, погибли. На внешне целых танках оказались разбиты прицелы и приборы наблюдения, автомобильный транспорт и инженерные подразделения пострадали значительно тяжелее, а почти одновременно другой корпус сообщил о потере девяноста процентов личного состава и всех пунктов снабжения горючим. В такой ситуации Роммель выслушал ещё несколько донесений, надел китель, поправил фуражку, взял лежавшие на столе перчатки и, распахнув дверь штабной машины, вышел наружу, взмахом руки потребовав автомобиль, чем сразу вызвал недовольство начальника штаба, считавшего, что в разгар налёта командующий значительно полезнее возле хоть как-то работающей связи. Фельдмаршал выслушал его спокойно, потому что возражение было разумным, но решения не изменил.

Ехать пришлось значительно дольше обычного, поскольку одна дорога была перекрыта сгоревшими машинами, на другой уже пытались растащить повреждённую технику тягачами, а возле леса Роммель впервые увидел картину, которая затем повторялась почти в каждом соединении и издали выглядела значительно лучше, чем вблизи. Под обгорелыми пеньками деревьев продолжали рядами стоять десятки танков, многие с совершенно целыми корпусами, башнями и ходовой частью, однако вокруг лежали тела экипажей, не успевшие добраться до люков, между машинами валялись остатки палаток и имущества, а чудом уцелевшие механики, как правило из тыловых подразделений уже проверившие двигатели, теперь переходили от танка к танку вместе с подтянутыми из резерва офицерами и показывали им разбитые прицелы, перископы и приборы наблюдения.

Дальше на дороге горели бензовозы, тягачи растаскивали грузовики, связисты пытались протянуть новую линию, и полк, который по первому донесению сохранил большую часть своей бронетехники, при ближайшем рассмотрении располагал буквально единицами машин, способных прямо сейчас идти в бой. Роммель несколько раз приказывал остановить машину, выходил наружу, разговаривал с командирами и ремонтниками, причём постепенно перестал даже спрашивать, сколько танков «сохранилось», потому что каждый такой ответ требовал ещё пяти уточняющих вопросов.

Возле одной танковой роты командир уверенно доложил, что по двигателям и ходовой части сохранил почти все машины и потому сможет выступить сразу после получения приказа, однако Роммель, уже насмотревшийся на подобную арифметику, попросил его не торопиться и спокойно выяснить, сколько осталось людей, на скольких танках работают прицелы и приборы наблюдения, где находится приданный сапёрный взвод и откуда должна прийти следующая заправка.

К рассвету фельдмаршал приехал в штаб уже совершенно не расположенным слушать про количество уцелевших бронекорпусов, поэтому Роммель молча прошёлся вдоль карты, после чего разрешил подтягивать резервы второй и третьей линии и начинать по фактической готовности, отдельно предупредив, чтобы никто не отправлял танки вперёд без пехоты и инженерного обеспечения только ради красивого сообщения о начале наступления.

Решение было необходимым, но означало отказ от того, ради чего несколько месяцев готовили «Цитадель»: крупные соединения уже не могли не что ударить одновременно и заставить русских сразу расходовать резервы на нескольких направлениях, а вообще не могли никак ударить, и каждая новая попытка собрать нужные силы в одном месте одновременно создавала удобную цель для следующего авиационного удара.

Манштейн связался с Роммелем, когда резервные части 4-й танковой армии, которые держали для закрепления наступления, начали двигаться, и разговор получился крайне тяжёлым именно потому, что оба смотрели на операцию с разного расстояния: Манштейн видел всю группу армий «Юг» и опасность окончательной потери инициативы, тогда как Роммель последние часы ездил среди частей и уже не доверял красивым цифрам исправной бронетехники.

— Север продвигается значительно хуже ожидаемого, поэтому наш успех теперь становится ещё важнее, Эрвин, если мы сами остановимся и дадим русским сутки, они перебросят резервы и получат возможность раньше начать собственную операцию против Орловского выступа. Я понимаю состояние армии, но остановка сейчас даст противнику именно то время, которого ему пока не хватает.

Роммель стоял возле телефона и смотрел через окно на танки, которые теперь шли по дороге с непривычно большими промежутками, потому что после ночного удара командиры уже самостоятельно старались не собирать слишком много техники в одном месте.

— Я не предлагаю останавливаться, Эрих, но армии, которую мы подготовили вчера вечером, сегодня утром уже нет. Танковые полки существуют только на бумаге, штабы вроде бы существуют, однако между ними выбиты части системы, которые составляют суть армии. У меня выбито почти восемьдесят процентов личного состава, плюс все танки и артиллерия, попавшие под удар требуют капитального ремонта, вряд ли возможного в полевых условиях. Я конечно подтяну тыловые части и части второго и третьего эшелона, но той ударной группы что мы создавали все эти месяцы — нет…

Манштейн некоторое время молчал, затем спросил, насколько быстро удастся восстановить хотя бы часть соединений, и Роммель ответил, что именно этим сейчас занимается вся армия, но часы, которые на это уйдут уже сломали весь график, им он предлагает вместо наступления встать в оборону.

— Конечно наступать мы всё равно будем, потому что другого решения командование нам не предложит, однако никакого серьёзного удара уже не получится, и мне хотелось бы, чтобы в ставке это понимали до того, как начнут спрашивать, почему дивизии с десятками формально исправных танков не продвигаются с расчётной скоростью.

Утром немцы всё-таки пошли вперёд, однако на севере наступление Моделя почти сразу начало распадаться на отдельные атаки, потому что одни соединения выходили вовремя, другие задерживались, третьим не хватало артиллерийской поддержки, а некоторые танковые подразделения добирались до советских минных полей раньше собственных сапёров. Подготовленная оборона при этом оставалась практически целой, поэтому каждый такой несогласованный удар попадал под массированный огонь артиллерии и противотанковых районов, которые ночью почти не пострадали.

На юге Роммель добился несколько большего, быстро перераспределяя транспорт, горючее, сапёров и артиллерию между теми частями, которые действительно могли двигаться, причём уже в первые часы началась и другая, совершенно не предусмотренная прежними планами работа: с машин без экипажей или с танков, требовавших серьёзного ремонта, снимали уцелевшие приборы наблюдения и прицелы, переставляя их туда, где имелись люди, рабочий двигатель и ходовая часть. Несколько внешне почти целых танков становились донорами для одного, ремонтники вместо привычного восстановления повреждений занимались срочной сборкой боеспособных машин из нескольких уцелевших, и утренняя цифра потерь продолжала меняться даже там, куда русские больше не сбросили ни одной бомбы.

Отдельные немецкие группы сумели вклиниться в первую полосу обороны, однако прорыва не получилось, а любое замедление возле минного поля, переправы или узкой дороги теперь создавало новую проблему, поскольку машины неизбежно собирались плотнее и командиры, прекрасно помнившие ночные удары, немедленно начинали растаскивать колонны по лесам и соседним дорогам. При этом радиоподавление продолжало мешать управлению, поэтому приказ, который раньше передавался за несколько минут, теперь иногда приходилось дублировать по телефону, через посыльных или мотоциклистов, и вся эта осторожность, необходимая для сохранения людей и техники, постепенно съедала скорость наступления.

К вечеру первые подробные сводки легли на стол в Москве, и Сталин встретил сообщения о больших германских потерях значительно спокойнее многих штабных офицеров, поскольку слишком хорошо помнил сорок первый год, когда уничтоженные в донесениях немецкие танки через несколько дней снова появлялись перед соседней армией. Поэтому после доклада Василевского его интересовало прежде всего, продолжают ли немцы наступать и приходится ли советским фронтам расходовать подготовленные резервы.

Василевский объяснил, что на северном фасе операция уже совершенно не похожа на первоначальный немецкий замысел, тогда как на юге Роммель сумел довольно быстро привести часть армии в движение и местами добиться продвижения, однако общий темп значительно ниже ожидаемого, а немецкие войска пока завязли в первой линии обороны. Жуков, до этого молча рассматривавший карту, добавил, что именно это и следует считать главным результатом ночи, потому что число уничтоженных машин само по себе ещё ничего не говорит о том, насколько далеко противник способен пройти завтра.

— Их план уже сорван, товарищ Сталин, хотя сами армии ещё далеко не разгромлены и воевать они будут очень серьёзно. Немцы хотели одновременно ввести большую массу войск, быстро пройти первые полосы и заставить нас расходовать резервы на закрытие прорывов, а теперь Модель вязнет почти сразу, тогда как Роммель собирает собственную армию из осколков уже во время наступления.

Сталин посмотрел на южную часть карты и спросил, не слишком ли высоко Жуков оценивает нового командующего 4-й танковой армией, на что тот ответил без обычной резкости:

— Противника полезнее уважать, особенно если он умеет воевать, потому что недооценённый противник потом очень дорого напоминает о себе. Роммель не стал ждать полного восстановления тыла и поэтому у Ватутина, сегодня тяжёлые бои, но одновременно Вермахт расходует боеспособные танковые части быстрее, чем успевает восстанавливать всё, что должно их снабжать и поддерживать.

Василевский добавил, что предварительная структура немецких потерь вообще получается необычной: целых бронекорпусов и машин на ходу оказалось заметно больше, чем можно было предположить по масштабу ночных ударов, однако число действительно боеготовых танков значительно меньше, поскольку вместе с людьми тяжело пострадали экипажи, а на внешне уцелевших машинах массово разбиты прицелы и приборы наблюдения. Одновременно выбило автомобильный транспорт, сапёров, связь, пехоту и несколько крупных узлов снабжения, поэтому привычный подсчёт уничтоженных танков в данном случае плохо показывает настоящее состояние немецких частей.

— Кроме того, радиоподавление внесло им очень серьёзный беспорядок в управление, товарищ Сталин, и на отдельных участках они вообще временно отказались от радио, перейдя к телефону и посыльным. Для наступающей армии — это ещё несколько потерянных часов поверх всего остального.

Сталин некоторое время ходил вдоль карты, затем остановился возле Орловского выступа и спросил, имеет ли смысл ждать прежних сроков советского контрнаступления, если противник уже начал терять силы раньше предусмотренного планом. Жуков предложил не становиться пленниками собственных бумаг, но одновременно не бросаться вперёд утром следующего дня, поскольку фронтам требовалось уточнить действительное состояние немцев, перестроить артиллерию, подготовить проходы через собственные минные поля и изменить снабжение.

— Дайте им сутки, максимум двое, пусть ещё выдохнутся в атаках, а после этого начинайте раньше, если картина сохранится; только юг пока не ослабляйте, потому что Роммель ещё способен собрать уцелевшие части и попробовать ударить снова. После сегодняшней ночи он наверняка начнёт рассредоточивать всё, что можно рассредоточить, поэтому второй раз такого удобного подарка от немцев мы можем уже не получить.

Сталин приказал продолжать разведку и не расходовать тяжёлые «Штормы» на одиночные цели, оставляя их для новых крупных сосредоточений противника. Жуков, уже собиравшийся отходить от карты, напомнил, что немцы быстро начнут дробить склады, растягивать транспорт и переносить сбор частей на последние минуты перед атакой, однако Сталин, вернув трубку в рот, только указал концом карандаша на несколько штабных отметок.

— Склады они разделят, колонны растянут и танки по лесам разгонят, а штаб с узлом связи всё равно приходится где-то собирать, поэтому разведке надо просто научиться искать теперь уже другие цели.

К утру шестого июля немецкие штабы действительно начали перестраивать порядок действий, рассредоточивая транспорт, дробя склады, растягивая колонны и собирая боевые группы ближе к моменту самой атаки, причём каждая из этих мер была совершенно разумной и действительно уменьшала вероятность новых тяжёлых потерь. Только каждая из них требовала дополнительного времени, усложняла снабжение и мешала армии быстро создавать на узком участке тот самый ударный кулак, ради которого вообще собирались танковые соединения.

В штабе одного из корпусов Роммель выслушал доклад о подготовке очередной атаки, затем подошёл к открытому окну и некоторое время смотрел на танки, стоявшие далеко друг от друга под деревьями, пока в стороне ремонтники снимали оптические приборы с машины, которой уже не хватало экипажа. Командир корпуса предложил начать стягивать готовые роты ближе к исходному рубежу, однако фельдмаршал покачал головой и попросил сначала дождаться сапёров и артиллерии, после чего выводить танки небольшими группами, собирая их вместе лишь непосредственно перед атакой.

Пока офицеры наносили порядок движения на карту, Роммель взял лежавший на столе утренний рапорт, посмотрел на уже трижды исправленную карандашом цифру боеготовых машин и передал лист начальнику штаба, попросив больше не присылать ему сводки, где отдельно считались танки без экипажей и с разбитой оптикой. Затем он вернулся к карте, передвинул флажок одной из боевых групп ближе к дороге и велел ремонтникам прежде всего закончить перестановку прицелов на машины, которые смогут выйти вместе с сапёрами через сорок минут, а экипажи для танков перебросить автотранспортом из резервных подразделений.