Наконец-то мы остались одни. Но, боже, какой у нее неприступный вид!

И вдруг меня осенила гениальная мысль: ладно, мама так мама, куда от нее денешься? Все равно рано или поздно, а познакомиться придется. Раз Галочка так хочет — быть по сему. Я откашлялся, набрал побольше воздуха и выпалил:

— Галочка, я согласен.

Галочка подняла голову и посмотрела на меня… Безучастный такой взгляд.

— Давай, Галочка, в субботу смотаемся к твоей маме… Понимаю: надо. А в воскресенье — в Зорянку. Может, тетя Тася вернулась? Живет одна… Я ведь обещал навещать ее, а последний раз когда еще видел!.. А знаешь, какая она добрая? «Неужто Валик Зайцев? — говорит. — Следователем будешь? Бандитов будешь ловить? Правильно, Валик, лови их… А был такой тихий-тихий…» Знаешь, Галочка, она нам всем была вместо матери. Своих пятерых да нас восемнадцать. И каждый день ездила в детдом из Зорянки по узкоколейке. Давай, правда, так и сделаем: в субботу рванем к твоей маме, а в воскресенье…

— К своей маме я «рвану» сегодня, — вдруг выпалила Галочка.

— Да? — растерянно пробормотал я. — Сегодня? А Василий Николаевич знает?

— Знает, — отрезала Галочка. — Я у него взяла день без содержания.

Я похлопал глазами. Сегодня — значит, вечерним. А день без содержания — это понедельник. Три дня в Городе, и все три без меня. Зачем ей эти три дня? Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.

— Галочка…

Видимо, у меня был такой жалкий вид, что Галочка вдруг встала и сказала:

— Пошли обедать.

С Галочкой мы обычно обедаем в ресторане-столовой «Металлург». Это в квартале от «судейского дома». В нашей Верхней Губе «Металлург» — единственная приличная едальня, недаром она носит такой пышный титул — «ресторан-столовая».

В «Металлурге» официантки обслуживают даже днем. Это удобно хотя бы с той точки зрения, что в ожидании заказа можно поболтать. Чаще всего наши застольные беседы сводятся к критике моей личности и моей работы. А поскольку это одно и то же, то за что бы ни взялась. Галочка, финал был одинаков: я плох. Но свою критику она заворачивает в такую изящную упаковку, что слушать ее все равно и приятно, и интересно. И я с удовольствием хожу в ресторан-столовку.

Но на этот раз обед был грустный. Галочка держалась надменно и независимо. А я — глупо.

— Как ты сейчас напоминаешь свою мамашу! — сказал я с тоской.

— Сделал открытие! — фыркнула Галочка. — Было бы удивительно, если бы я тебе напомнила не свою, а твою мамашу.

— Послушай, Галочка, что ты задумала?

— Поеду к своей мамаше, которую я тебе так напомнила.

— Ты поедешь вечерним?

— Разумеется, не дневным.

— Сегодня?

— А ты этого еще не понял?

Это я понял, к сожалению, еще час назад. Но я все никак не хотел в это поверить. Не хотел поверить, что она поедет в Город одна, без меня.

Обычно мы с ней выезжали в Город на воскресенье. Утром. В десять с минутами мы уже стояли с ней на привокзальной площади и окончательно утрясали план дня. После этого мы расставались: Галочка ехала поклониться к своим маме-папе, а я — в какой-нибудь музей, картинную галерею или библиотеку. В библиотеке она меня обычно и находила, и мы отправлялись с ней гулять по городу. Наш путь неизменно лежал через кассы кинотеатров, филармонии или эстрады. А прямо из театра мы неслись сломя голову на вокзал и прибывали в Губу в полвторого ночи.

В поезде утомленная Галочка обычно спала у меня на плече, и это были счастливейшие минуты в моей жизни. Я водил пальцем по ее бровям, по маленькому точеному носику, дотрагивался губами до пахнущих какими-то небесными духами волос. Галочка ворочалась, устраиваясь у меня на плече поудобней, но не просыпаясь. В конце концов ее головка оказывалась у меня на груди, и тогда я, если на нас не глазели, осторожно ее целовал. Но она все равно не просыпалась, а только сладко вздыхала.

Правда, иногда мы уезжали в Город и в субботу. Это бывало, когда Галочке надо было что-нибудь купить или просто потолкаться по магазинам. В воскресенье магазины работают только на рынках, а рынки Галочка недолюбливала. Но все равно домой, в Губу, мы возвращались вместе. И вот она едет одна, и не в воскресенье или субботу, а в пятницу.

— Я тебя провожу, ладно?

— Проводи лучше свою свидетельницу, — презрительно фыркнула Галочка.

— Галочка, что за глупости? У нее отчим — зверюга, устроил ей, понимаешь, домашнюю тюрьму.

— Меня не интересуют подробности твоих адюльтеров, — отрезала Галочка, вставая.

Адюльтеры?! Однако я успел прикусить язык — она и так на меня зла. И она ведь не сказала, что дорогу к вокзалу знает и сама? Не сказала. Ну и на том спасибо.

— Ты в прокуратуру?

— Да, в прокуратуру.

— Галочка, если Василий Николаевич спросит меня, скажи, что я на комбинате — по делу Зорянкина.

Галочка посмотрела на меня… Грустно как-то, безнадежно, нехорошо мне стало от ее взгляда. Может, она и хотела что-то сказать… Конечно, хотела, я это понял. «Ты не имеешь права заниматься этим делом!..» Я это от нее уже слышал, и мне так не хотелось еще больше ссориться с ней!..

— Галочка, я должен. Надо. Постарайся понять меня правильно…

Не слушает. Отвернулась, мне кажется, вздохнула… Но нет, я никогда не помню, чтобы она вздыхала. Подумала немного, словно взвешивая что-то или решая, встала и пошла в гардероб.

Я помог ей одеться. Я осторожно заправил белый локон под шапку. И в ту секунду, когда я дотронулся до нее, она замерла. Это продолжалось лишь мгновение, один краткий миг… Галочка резко повернулась к двери и выскочила из ресторана-столовки, так и не сказав мне больше ни слова.