Галочка чуть подвинулась, пропуская Любашу, и на ее прекрасном лике мелькнула саркастическая улыбка. О, конечно, она все поняла с первого взгляда! Она мгновенно поняла, с кем я  ш л я л с я  вчера весь вечер, когда она страдала с билетами на Бергмана. Так страдала, что даже уснула.

— Галочка!

Галочка погасила усмешку и повела головой в сторону Волошевского. А, ну, конечно! Уж что-что, а этикет Галочка выдержит в любых обстоятельствах. Даже если ее поведут на эшафот, она подкрасит губки и не проронит ни слезинки. А я плевать хотел и на этикет, и на Волошевского! Пусть язвит, если ему это доставляет удовольствие. У меня скверно на душе, я вообще не нахожу себе места после вчерашнего объяснения с Галочкой, а тут еще Любаша приплелась! А, черт бы их всех побрал!..

Я вернулся к столу, попытался собраться с мыслями. О чем мне сегодня говорил Василий Николаевич? А, да! Хочу ли я работать в его прокуратуре… Навязчивая идея, что ли?

Загремел телефон. Трубку взял Волошевский — обожает говорить по телефону!

— Товарища Зайцева? Да, это горпрокуратура… Хорошо, даю вам товарища Зайцева.

С милой улыбочкой протянул мне трубку:

— Везет тебе на женщин сегодня!

Галочка при этих словах одарила меня таким взглядом!.. Провались ты в тартарары со своими шуточками, Андрей Всеволодович!

Я так и не понял, кто это звонил. Но главное понял: Кружилин, вызванный на допрос к двенадцати, прийти не может из-за сердечного приступа. Прописан постельный режим.

— И надолго? — Одно к одному! Теперь он меня своей стенокардией будет с месяц водить за нос…

— Трудно сказать, — ответила трубка приятным женским голосом — врач, видно. — Возможно, вам удастся с ним побеседовать к концу следующей недели.

К концу? К концу следующей недели уже приедет Бурков!

— Что вы сказали?

— Простите. Это я не вам. Извините. Спасибо за сообщение. Пусть Петр Алексеевич выздоравливает.

Вот так. Одно к одному. Любаша ничего не знает, зато Галочка все знает, а у Кружилина стенокардия. А все свидетели… А где они, кстати?

Я выглянул в коридор — сидят на диване. Такие разнаряженные, такие важные… Да они что, сегодня на работу не выходили совсем?

— Здравствуйте, граждане, — в изумлении разглядывал я надушенных, чистеньких — хоть в кино снимай! — слесарей. — У вас сегодня отгул?

— Никак нет, — поднялся с дивана Воронский, и его узкие глаза-щелки совсем пропали в лукавой усмешке. — Нас сегодня вызвали в прокуратуру, — протянул он мне руку.

И остальные двое — тоже с чувством — пожали мне руку. А я, еще раз оглядев их праздничные наряды, невольно рассмеялся:

— Прогул по вине прокуратуры?

— Да вы что? — даже возмутился Ветлугин, и его рыжий чуб, насильственно приглаженный к остальной шевелюре расческой и бриллиантином, вздыбился по-петушиному. — В нашей бригаде прогулов не бывает.

— Но ведь я же в повестке вам укажу время прихода!

— Ничего, товарищ следователь, не беспокойтесь, — все понял с полуслова Воронский. — Мы — аварийщики, работаем, когда нужно. Лишнее не получаем.

— А сегодня, значит, на комбинате аварий быть не должно? — недоумевал я.

— Не будет, — заявил Воронский. — Все знают: бригада Воронского вызвана в прокуратуру — аварий не делать.

— У вас такой уговор с цехами?

— Совершенно верно, — подтвердил Воронский, и я невольно рассмеялся: ну и плут! Этот и в обвиняемых не пропадет. — Авария — она ведь как делается? — объяснял Воронский. — На риске, товарищ следователь, делается. А когда знаешь, что за твой риск расхлебывать кашу некому — самому себе эта авария дороже выйдет. Я бы на месте директора вообще аварийные бригады ликвидировал. Правильно я говорю, товарищи аварийщики? — обратился бригадир к слесарям?

— О чем разговор! — дружно поддержали слесари. — Мы уже проверяли, все как по нотам: нас на работе нет — и аварий нет.

Ну и народ! Эксперимент по безаварийной работе комбината.

— Ну, ладно, ребята, — откашлялся я от смеха. — Вы, я вижу, настроены весело, а дело у нас с вами довольно горькое. — Улыбки с физиономий парней смыло. — Садитесь, садитесь… — Сам я присел с краю — на валик дивана. — Вот объясните мне, пожалуйста: могло ли так произойти, что вы вашего поммастера в домну спустили раньше времени? Ну, до того, как в межконусное пространство приехала эта самая глина?

Парни посмотрели на меня с интересом — видать, уже сами над этим вопросом думали. Переглянулись. Наконец бригадир деловым тоном спросил меня:

— Это как — для протокола или так?

— Ишь ты! А если для протокола, то показания будут другие?

Воронский заулыбался, однако отнюдь не виновато, а хитровато прищурившись, повернулся к слесарям, что-то, очевидно, изобразил на своей круглой физиономии очень важное, потому что лица у парней слегка вытянулись.

— Кхм… — откашлялся Воронский, «посовещавшись» с парнями. — Вопрос, надо полагать, серьезный…

— Вполне серьезный, — подтвердил я.

— Как бы тут не ошибиться, — забеспокоился бригадир. — Это дело-то такое… Скажешь для личного интереса, а тебя р-раз — и на мушку.

— Ладно, ладно! — сказал я, чуть повысив голос. — Выкладывайте!

Воронский вздохнул. И оба его напарника тоже вздохнули — чуть позже.

— Значит, могло быть такое?

— Так он же, наш поммастера, — наш начальник, — уклончиво начал Воронский. — Раз сказал — надо, значит — надо.

— Что надо? Лезть в домну?

— Ну, это самое, естественно.

— Так он это сказал, выходит, самому себе?

— Ну… Так выходит.

— А какого вы черта ему не подсказали? — взорвался я. — Сами не полезли, а его засунули?

Парни повесили головы.

— Знали вы о том, что в межконусном глины нет?

Воронский поднялся, выпрямился, и его круглое, полное лицо слегка побагровело:

— За кого вы нас принимаете, товарищ следователь? Мы что, фашисты? Да если б я знал, что там нет глины…

— Сам бы полез?

— А может, и полез, — с вызовом заявил Воронский, а его слесари подтвердили это заявление бригадира дружными кивками.

Хм… Видимо, не знали. Но все равно чувствовали, что с домной что-то неладно. Опыт у них, конечно, богатый — не подвела интуиция. А вот остановить поммастера духу не хватило: начальник смены нервничает, торопит, сам поммастера злится… Понятно.

— Ладно. Пошли писать протокол. С кого начнем?

— С меня, конечно, — сказал Воронский несколько обиженно. — Я — бригадир, мое слово первое.

Ну и намаялся я с протоколом этого бригадира! В жизни не встречал более упрямого свидетеля — к каждому слову придирается, каждое слово повернет и так, и эдак… Три бланка испортил!

— А как же, товарищ следователь, — рассудительно убеждал меня Воронский, и глазки-щелки при этом слегка прикрывались. Мы тут вам наговорим чего, а человек пострадает.

— Уже пострадал.

— Так один пострадал — ладно. А зачем страдать второму?

— Это какому второму? Кого вы имеете в виду?

— Дак вы ж сами знаете, товарищ следователь, — заулыбался Воронский, и его глазки-щелки совсем пропали. — Вы ж все сами знаете…

Вот тип!

— Ну, хорошо, а если я докажу, что нарушение техники безопасности все же было?

Воронский продолжал улыбаться.

— Вам виднее, товарищ следователь. Вы, значится, наше дело знаете лучше нас.

Вот и поговори с таким!

Его напарники оказались не менее упрямые. И когда я все три протокола свел вместе… Три копии! Ну и Воронский… Поработал. Выгородил-таки Кружилина. Единственное, что мне из них удалось «выудить» — когда эта чертова глина приехала наверх, они не знают. Не видели. Но это такой хлипкий аргумент!.. И Галочка куда-то исчезла.