Глава 4. Двадцать семь судеб

Глава 4. Двадцать семь судеб

Эрвин не попросил Ниссу проверить имя ещё раз. Наверное, потому что проверять было нечего. Рудольф Кастен. Аделия Норвен. Две строки в старой книге выглядели совершенно обыкновенно, если не знать, куда направить просмотровую пластину. Под основным текстом проступал тот же дополнительный слой, который мы уже обнаружили в других записях. Тот же принцип вмешательства, те же едва заметные изменения, которые десятилетиями никто не считал необходимым искать.

Только теперь это была не чужая семья, которую можно было превратить в строку моего списка. Это были родители Эрвина. Он стоял рядом со мной, опустив взгляд на страницу, и впервые с момента нашего знакомства мне стало трудно понять, что происходит у него внутри. В Зале Истинности я видела его удивлённым, раздражённым, настороженным. Видела, как он сомневался в Реестре, защищал меня от Палаты и соглашался с выводами, которые ещё утром счёл бы невозможными. Даже тогда он оставался человеком, привыкшим быстро перестраиваться, если факты требовали изменить мнение.

Сейчас перестраиваться было некуда. Можно изменить отношение к государственному механизму. Гораздо сложнее изменить собственное детство. Нисса медленно убрала просмотровую пластину.

— Эрвин…

— Ещё раз.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Проверь запись ещё раз.

Теперь я услышала в его голосе то, чего не замечала прежде. Не приказ. Надежду. Совсем небольшую, почти спрятанную за привычной сдержанностью. Нисса ничего не сказала. Вернула пластину на страницу и очень тщательно провела ею по строке от начала до конца. Затем взяла вторую, меньшую линзу, проверила защитную печать книги и только после этого покачала головой.

— Исправление есть. Оно старое и внесено человеком, который имел официальный доступ к книге.

— Когда?

— Точно не определю. Но не после последней реформы.

— То есть…

— До твоего рождения или примерно в те годы.

Эрвин медленно опустился на стул. Он сделал это так естественно, что я сначала даже не заметила необычности. Потом вспомнила, что за весь день почти не видела его сидящим без какой-нибудь практической причины. Сейчас причина была. Нисса закрыла книгу не полностью, оставив закладку возле строки Кастенов.

— Я принесу семейную карточку.

— Мы уже нашли её, — сказал Эрвин.

— Нашли карточку предварительного определения. Мне нужна послесоюзная ведомость. Там могут быть ссылки на изменения статуса, поздние подтверждения или закрытые приложения.

— Хорошо.

Нисса посмотрела на меня. Я поняла намёк.

— Идите.

Она ушла между шкафами. Я осталась с Эрвином. Несколько секунд мне казалось, что он тоже попросит меня оставить его одного. Не попросил. Я не знала, считать ли это доверием или просто отсутствием сил объяснять ещё что-нибудь. Села напротив. Между нами лежала старая книга.

— Хотите, чтобы я молчала?

Эрвин взглянул на меня.

— Вы умеете?

— Теоретически.

В другой момент он бы улыбнулся. Сейчас только отвёл взгляд к странице.

— Они были истинными.

Я не стала спрашивать, кого он имеет в виду.

— Вы всегда так считали?

— Все так считали.

— Это не совсем ответ.

Он провёл большим пальцем по костяшке указательного, будто только сейчас заметил собственную руку.

— Мои родители прошли определение в двадцать пять лет. В один день.

— Они познакомились на церемонии?

— Нет. Их семьи знали друг друга. Отец видел мать на приёмах, мать знала, кто он. Но близки они не были.

Я слушала. Эрвин говорил медленно, будто доставал воспоминания, которыми никогда прежде не требовалось делиться с посторонним человеком.

— Мать рассказывала, что они совершенно не подходили друг другу по характеру. Отец был слишком серьёзным, она считала его невыносимо правильным. Он говорил, что она сначала высказывала мнение, а потом уже решала, стоило ли его высказывать.

— Мне начинает нравиться ваша мать.

Он всё-таки улыбнулся. Слабо, но я заметила.

— Подозревал.

— И Камень объявил их истинными?

— Да.

— Что было потом?

Эрвин некоторое время смотрел на буквы.

— Они спорили несколько месяцев. Потом поженились.

— По любви?

Мой вопрос мог оказаться слишком прямым. Он, однако, ответил:

— Я никогда не сомневался.

И вот теперь в этих четырёх словах было больше, чем во всех рассказах о безошибочности Реестра.

— Тогда не начинайте сомневаться сейчас.

Эрвин поднял голову.

— Перед нами доказательство вмешательства в их союз.

— Перед нами доказательство вмешательства в запись.

— Вы сами сказали, что изменённая запись могла влиять на Камень.

— Могла.

— Значит, их могли назначить друг другу.

— Могли.

— И вы предлагаете считать это неважным?

— Нет. Я предлагаю не отдавать неизвестному человеку ещё и ту часть жизни ваших родителей, которую он не контролировал.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я повернула книгу к себе, хотя смотреть на запись мне уже не требовалось.

— Допустим, кто-то заранее решил, что Рудольф Кастен должен стать истинным Аделии Норвен. Допустим даже, он заставил Реестр показать такой результат. Это объясняет церемонию. Возможно, объясняет первую встречу в новом качестве и то, почему они вообще решили попробовать быть вместе.

— Но?

— Но никакая запись не прожила за них последующие годы.

Эрвин молчал.

— Если они действительно любили друг друга, — продолжила я, — подделка не превращает эту любовь в подделку. Она ставит под сомнение начало. Это страшно, особенно когда на этом начале построена семейная история. Но всё, что произошло потом, принадлежит им.

Он смотрел на меня очень внимательно. Я почувствовала неловкость.

— По крайней мере, я так думаю.

— Вы сейчас защищаете истинность?

— Нет. Ваших родителей.

Эрвин отвёл взгляд. Мне показалось, что именно эта фраза задела его сильнее всего.

— Отец всегда говорил, что Реестр оказался умнее их обоих.

— В каком смысле?

— Они не выбрали бы друг друга сами.

— Может быть.

— Мать спорила с ним. Говорила, что он слишком много приписывает Камню.

— Вот видите. Я определённо начинаю любить эту женщину.

Теперь улыбка появилась быстрее. Эрвин посмотрел на меня уже немного иначе.

— Она говорила, что Камень мог познакомить их заново, но ухаживать за ней ему всё равно пришлось самостоятельно.

— Мудрая женщина.

— Отец утверждал, что это была самая дорогая часть истинности.

Я рассмеялась.

— Теперь мне начинает нравиться и ваш отец.

Эрвин тоже тихо рассмеялся. Звук был коротким, но напряжение в его плечах немного ослабло. Я вдруг почувствовала облегчение, совершенно несоразмерное нашему знакомству. Мне хотелось, чтобы ему стало легче. Это открытие оказалось опаснее магической метки. Метка хотя бы светилась и давала возможность рассмотреть собственную структуру. Здесь никакой просмотровой пластиной не воспользуешься.

Эрвин снова провёл взглядом по книге.

— Я вырос на их истории.

Я не перебивала.

— Когда дети спрашивали, почему истинность считается безошибочной, взрослые рассказывали о парах вроде моих родителей. О людях, которые сами никогда не выбрали бы друг друга, но Реестр увидел то, чего они ещё не понимали.

— Получается удобная история.

— Очень.

— Особенно для системы, которой выгодно, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Он посмотрел на меня.

— Именно это я сейчас и думаю.

В его голосе появилась горечь. Не направленная на меня. Скорее на самого себя.

— Всего несколько часов назад я объяснял вам, что Реестр действует больше тысячи лет.

— Помню.

— Я был уверен, что это аргумент.

— А я была ужасно неудобной женщиной.

— Были.

— Спасибо.

— Вы всё ещё ужасно неудобная.

— Вот теперь лучше.

Он опустил взгляд на пустое запястье.

— Я действительно думал, что вы просто не понимаете систему.

— Я и сейчас её не понимаю.

— Но именно поэтому увидели то, что мы перестали замечать.

Я не ответила. Эрвин продолжил:

— В моём мире истинность не обсуждают. Можно быть недовольным человеком, которого она выбрала. Можно злиться на обстоятельства. Можно годами сопротивляться собственным чувствам. Но никому не приходит в голову спрашивать, правильный ли сам результат.

— Потому что вам говорили, что он не может быть неправильным.

— Да.

— Удобная конструкция.

— Вы уже говорили.

— Она становится только удобнее.

Он посмотрел на страницу родителей.

— Если это действительно было сделано намеренно, кто-то вмешался в их жизни ещё до церемонии.

— Да.

— И они умерли бы, так и не узнав?

Слово прозвучало неожиданно. Я взглянула на него. Значит, родителей уже не было. Эрвин, кажется, только после собственной фразы понял, что рассказал мне это. Я не стала уточнять обстоятельства.

— Возможно.

— Мать всю жизнь была уверена, что встретила человека, которого ей предназначила древняя магия.

— Она встретила человека, которого полюбила.

— Вы снова разделяете одно и другое.

— Потому что теперь мы обязаны.

Он замолчал. Я заметила, что его ладонь лежит рядом с книгой, пальцы чуть напряжены. Не раздумывая, положила руку сверху. И только после этого поняла, что сделала. Эрвин тоже. Мы оба посмотрели на наши руки. На этот раз никакого Реестра рядом не было. Ни Камня. Ни метки.

Никто не объявлял, что прикосновение что-то означает. Я могла убрать руку. Почему-то не убрала. Эрвин медленно повернул ладонь и сжал мои пальцы. Очень легко. Если бы захотела освободиться, одного движения было бы достаточно. И, возможно, поэтому я осталась.

— Спасибо, — сказал он.

Я подняла глаза.

— За что?

— За то, что не сказали, будто это ничего не меняет.

— Это меняет очень многое.

— Знаю.

— Но не всё.

Он кивнул. Вот и весь разговор. Без обещаний. Без красивых признаний. И всё же, когда в конце прохода появились шаги Ниссы, я почему-то не сразу убрала руку. Эрвин отпустил первым. Не резко. Просто вовремя. Нисса вошла с двумя папками и, к её чести, посмотрела только на книгу.

— Я кое-что нашла.

— Вы всегда так начинаете с хороших новостей? — спросила я.

— Хороших сегодня не было.

Она положила первую папку на стол.

— Это послесоюзная ведомость Кастенов.

Эрвин снова стал собранным.

—И?

— В ней есть ссылка на закрытое приложение.

— Что за приложение?

— Не указано.

— Можно открыть?

Нисса поджала губы.

— Потом поговорим. Сначала второе.

Она положила рядом другую папку.

— Я проверила четыре номера, которые не вошли в найденные нами двадцать три карточки.

— Две записи были закрыты из-за смерти участников, — напомнила я. — Ещё две вообще отсутствовали.

— Верно.

— Нашли?

— Не карточки.

Нисса достала четыре тонких листа.

— Я полезла в контрольный указатель преобразований. Он ведётся отдельно от основного фонда и нужен архивистам, чтобы понимать, куда перемещались документы после реформ.

Эрвин взял один лист.

— Здесь другие фамилии.

— Потому что это итоговые записи.

Я подошла ближе.

— Объясните.

Нисса указала на первый номер.

— Две карточки, которые в старом фонде значились закрытыми из-за смерти одного участника, действительно закрыли. Но их операция на этом не закончилась. Номера перенесли в новые дела.

— То есть?

— Оставшийся участник позднее получил другого истинного.

— И это нормально? — спросила я.

— В случае смерти до окончательного подтверждения — да. Реестр может определить новую связь спустя годы.

— Но номер старой операции зачем переносить?

— Вот именно.

Она положила просмотровую пластину поверх листа. Под итоговой записью появился знакомый дополнительный слой. Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.

— Здесь тоже вмешательство.

— Да.

— А две пропавшие карточки?

Нисса открыла второй лист.

— Их нет в коробках, зато регистрационные номера сохранились в контрольном указателе. Обе записи завершились браками.

— То есть документы исчезли, но союзы состоялись.

— И в обеих итоговых строках есть та же отметка второго слоя.

Эрвин медленно положил лист на стол.

— Получается двадцать семь.

Нисса кивнула.

— Двадцать семь завершённых союзов, в которых мы можем доказать либо предварительное вмешательство, либо позднее изменение записи одним и тем же способом.

Я пересчитала листы, словно цифра могла измениться. Двадцать три найденные карточки. Ещё четыре дела, восстановленные по контрольному указателю. Двадцать семь. И это только один вырезанный фрагмент одной старой книги.

— Минимум, — сказала я.

Нисса посмотрела на меня.

— Да.

— Потому что мы нашли только то, что объединяет одна удалённая страница.

— Да.

— А если страницы удаляли и в другие годы?

Она ничего не ответила. Эрвин сделал это за неё.

— Тогда речь может идти не о десятках.

Мне не понравилось продолжение, которое возникло само. О сотнях? Тысячах? Сколько людей стояли перед Камнем, уверенные, что древняя магия открыла им единственного предназначенного человека? Сколько любили по-настоящему? Сколько терпели несчастливые браки, потому что считали сопротивление бессмысленным? Сколько никогда не спросили то самое слово, на котором остановилась я?

Добровольно. Я подняла руку и посмотрела на чистое запястье.

— Двадцать семь судеб, — произнесла Нисса.

— Двадцать семь, которые мы нашли, — поправила я.

— Сегодня.

Мы замолчали. Даже Нисса не попыталась разрядить разговор шуткой. Эрвин ходил вдоль стола, рассматривая разложенные записи одну за другой.

— Вы говорили, что все союзы политически выгодны.

— Все двадцать три, которые мы успели проверить подробно, — сказала я.

— Четыре новых тоже, — ответила Нисса.

Мы посмотрели на неё.

— Я проверила фамилии по сводке. Первый союз прекратил земельный спор. Второй объединил две ветви старого драконьего рода. Третий позволил передать контроль над портом без судебного конфликта. Четвёртый…

Она запнулась.

— Что?

Нисса посмотрела на Эрвина.

— Четвёртый — твои родители.

Он нахмурился.

— Я знаю.

— Нет. Ты пока не понимаешь.

Она раскрыла послесоюзную ведомость.

— После их брака дом Норвен передал Кастенам право голоса по Северному соглашению.

Эрвин резко посмотрел на страницу.

— Это произошло через три года после свадьбы.

— Потому что право вступало в силу после рождения наследника.

Воздух в комнате будто стал плотнее. Я догадалась раньше, чем Нисса продолжила.

— После рождения Эрвина?

Она кивнула. Эрвин не шевельнулся.

— То есть мой собственный статус…

— Я не говорю, что именно ради этого создали союз, — быстро сказала Нисса. — Только что политическая выгода существовала.

— И зависела от наследника.

— Да.

Эрвин отвернулся. Теперь мне стало страшно не за систему и не за наш спор с Палатой. За него. До сегодняшнего утра он был главой дома Кастен, человеком, которого узнавали в Зале ещё до того, как он подошёл к Камню. Его положение казалось чем-то естественным, продолжением рода, истории и собственных решений.

Теперь кто-то неизвестный словно протянул руку из прошлого и коснулся даже его рождения. Я подошла ближе.

— Эрвин.

Он не повернулся.

— Если союз родителей был спланирован ради наследника, тогда и моё появление могло быть частью расчёта.

— Могло.

Он посмотрел на меня через плечо. Я знала, что он ждал другого ответа. Какой-нибудь уверенной фразы, что всё не так. Я не могла ему солгать.

— Но мы пока этого не знаем.

— Зато знаем, что Совет получил именно тот результат, который был ему выгоден.

— Совет не один человек.

— Кто-то с советным уровнем доступа создал нашу карточку восемнадцать лет назад. Такой же уровень использовали в других делах. Теперь выясняется, что союз моих родителей тоже имел политическую цену.

— Да.

— Сколько ещё совпадений вам нужно?

— Ни одного, чтобы признать вмешательство. Но гораздо больше, чтобы понять цель.

Он отвернулся.

— Я всю жизнь защищал эту систему.

Нисса тихо сказала:

— Ты не мог знать.

Эрвин резко посмотрел на неё.

— Это говорят о каждом человеке, который удобно не замечал проблему.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Невозможно. Ты не работал в Палате.

— Я сидел в Совете на обсуждениях, где решения об истинных союзах считались окончательными только потому, что так сказал Реестр.

Я впервые узнала, что он участвовал в Совете.

— Вы принимали решения против воли людей?

Он взглянул на меня. Вопрос был неприятным. Но если мы собирались доверять друг другу, обходить его было бессмысленно.

— Не напрямую.

— Что значит «не напрямую»?

— Споры о наследстве. О передаче титулов. О праве семьи оспорить имущество человека после подтверждения истинного союза.

— И вы всегда вставали на сторону Реестра?

Эрвин выдержал мой взгляд.

— Да.

Нисса попыталась вмешаться:

— Сольвейг…

Я подняла руку.

— Я не обвиняю.

Эрвин усмехнулся без веселья.

— Звучит именно так.

— Тогда слушайте до конца. Вы принимали решения, потому что верили, что исходная информация верна.

— Люди всегда находят удобное объяснение собственной уверенности.

— А что вы предлагаете? Немедленно объявить себя виновным во всём, чего не знали?

— Я предлагаю признать, что моя вера в порядок делала меня слепым.

— Вот это уже полезнее.

Он взглянул на меня.

— Полезнее?

— Да. Потому что чувство вины само по себе ничего не исправляет.

— Вы всегда настолько практичны?

— Когда мужчина пытается одновременно разрушить всю картину мира и обвинить себя во всех ошибках системы, приходится.

Нисса тихо хмыкнула. Эрвин повернул голову к ней.

— Что?

— Ничего. Продолжайте. Я впервые вижу человека, который объясняет тебе очевидные вещи и остаётся жив.

— Нисса.

— Работаю.

Она демонстративно опустила взгляд в бумаги. Я села на край стола.

— Хотите знать, что вижу я?

— Боюсь спрашивать.

— Человека, который сегодня утром был уверен, что Реестр не ошибается, а вечером сидит в архиве и помогает доказать обратное.

—И?

— Люди, которые действительно хотят ничего не замечать, так не делают.

Эрвин молчал.

— Вы могли оставить меня в Зале.

— Мог.

— Могли заставить подтвердить метку.

— Нет.

— Сейчас легко говорить.

Он сделал шаг ко мне.

— Нет, Сольвейг. Не легко.

Я перестала улыбаться. Его голос изменился.

— В Зале я действительно считал, что вы ошибаетесь. Я был уверен, что через несколько минут вы закончите процедуру и всё встанет на свои места. Даже когда увидел разницу в метке, часть меня хотела считать её особенностью, которую служители плохо объяснили.

Он приблизился ещё немного.

— Но заставить вас произнести согласие я бы не позволил.

Я смотрела на него, не зная, что ответить.

— Почему?

Эрвин медленно выдохнул.

— Потому что после вашего вопроса о добровольности я впервые услышал саму формулу.

— До этого не слышали?

— Слышал сотни раз.

— Тогда…

— Я никогда не задумывался, зачем в ней это слово.

Вот она, настоящая трещина. Не в Реестре. В человеке напротив меня. И почему-то мне захотелось коснуться её очень осторожно.

— Теперь задумываетесь.

— Благодаря женщине, которая существует в государственном Реестре одновременно как умершая, незавершённая истинная и проблема Палаты.

— Потрясающее описание. Использую вместо визитной карточки.

Он улыбнулся. На этот раз почти привычно.

— Добавьте «разрушительница семейных легенд».

— Это ваша часть.

— Справедливо.

— И ещё «специалист по неудобным вопросам».

— Это точно ваша.

Расстояние между нами оказалось меньше, чем я ожидала. Я заметила это только потому, что снова слишком отчётливо услышала его голос. Так же, как возле Камня. Метки не было. Но ощущение никуда не исчезло. Эрвин, кажется, тоже это почувствовал. Его взгляд ненадолго задержался на моём лице, потом опустился к руке, которой я опиралась на стол.

Он ничего не сделал. И я была ему за это благодарна. Потому что если бы сейчас прикоснулся, я не была уверена, что захочу отодвинуться. А это уже совсем не относилось к расследованию. Нисса спасла нас обоих.

— Я нашла ссылку на закрытое приложение.

Мы отступили друг от друга почти одновременно. Она посмотрела на нас, затем очень демонстративно на потолок.

— Удивительно интересная архитектура.

— Нисса, — предупредил Эрвин.

— Я вообще ничего не сказала.

Я вернулась к столу.

— Что за приложение?

Нисса положила перед нами послесоюзную ведомость. В нижней части страницы стоял небольшой треугольный знак.

— Я сначала решила, что это старая отметка о родовом приложении. Но код отличается.

— Значение?

— Закрытый фонд первичных оснований.

Эрвин нахмурился.

— Я никогда о таком не слышал.

— Потому что о нём редко знают даже сотрудники архива.

— А вы знаете?

Нисса пожала плечами.

— Я слишком любопытная для собственной должности.

— Это я уже поняла, — сказала я. — Что там хранится?

— Документы, на основании которых Реестр получил право создать определённые записи. Старые разрешения Совета. Закрытые протоколы Палаты. Первичные подтверждения спорных союзов.

Я наклонилась к знаку.

— Там может быть документ, разрешивший изменить брак родителей Эрвина?

— Может.

— И нашу предварительную карточку?

— Если код советного доступа действительно связан с той же системой, скорее всего.

Эрвин уже направился к двери.

— Где фонд?

Нисса не двинулась.

— Подожди.

Он остановился.

— Что?

— Мы не можем туда войти.

— Ты временно исполняешь обязанности старшего хранителя секции.

— Исторической секции.

— Этот фонд находится в архиве.

— Административно — да. Юридически он относится к Палате Истинных Союзов.

Я медленно выпрямилась.

— Конечно.

Нисса посмотрела на меня.

— Что?

— Я уже начинаю угадывать, где заканчивается любая дорога в этой истории.

— На Палате?

— Именно.

Эрвин вернулся к столу.

— Какие требования доступа?

Нисса закрыла папку.

— Член Палаты с уровнем не ниже хранителя основания.

— Левена Торс?

— Да.

— Кто ещё?

— Два старших регистратора, глава Палаты и несколько советных представителей.

— Я в Совете.

— Не в комиссии истинности.

Эрвин нахмурился.

— Это новое ограничение?

— Нет. Очень старое.

— Тогда почему я о нём не знал?

— Потому что закрытый фонд не считается государственным советным архивом. Он считается частью защиты частных сведений пары.

Я заинтересовалась.

— Частных сведений?

— Да. Формально ограничение существует не ради Палаты, а ради людей. В этих документах содержатся данные, которые касаются происхождения связи, родовых обстоятельств и некоторых закрытых решений.

— Получается, сами люди имеют доступ?

Нисса посмотрела на меня. И почему-то не ответила сразу.

— Нисса?

— Имеют.

Эрвин понял первым.

— Какие именно?

— Стороны официально зарегистрированного союза.

Я опустила взгляд на чистое запястье.

— Мы не зарегистрированы.

— Нет.

— Потому что я отменила подтверждение.

— Да.

— Удобно.

Эрвин смотрел на Ниссу.

— Родители уже умерли. Как глава рода я могу получить доступ к их приложению?

— Только если предъявишь отдельное решение Палаты или докажешь прямой имущественный спор, связанный с документом.

— Сколько это займёт?

— При обычном порядке несколько недель.

— А при необычном?

— Если Палата не хочет, чтобы ты вошёл, намного дольше.

Я постучала пальцем по столу.

— Значит, родителей сейчас не проверим.

— Не напрямую, — сказала Нисса.

— А нашу запись?

Она снова посмотрела на меня.

— Вот здесь интереснее.

— Почему?

— Вы оба живы.

— Один из нас, согласно Реестру, не совсем, — напомнила я.

— Ваше физическое присутствие архив обычно считает убедительным аргументом.

— Радует, что хоть кто-то.

— Но вы не завершили истинный союз.

— Это мы уже выяснили.

Нисса поджала губы. Я узнала выражение человека, который знает что-то неприятное и решает, стоит ли говорить.

— Что?

— Существует второй вариант.

Эрвин сразу стал внимательнее.

— Какой?

— Доступ дают не только завершённым истинным парам.

— А кому ещё?

— Официально зарегистрированным парам, чей союз находится в процессе оформления или оспаривания.

Я несколько секунд пыталась понять, что именно она сказала.

— Наш находится в процессе оспаривания.

— Магический — да. Юридический — нет.

— Это разные вещи?

— Теперь вы понимаете, почему архивисты редко скучают.

— Пока я понимаю только, почему у вас столько шкафов.

Нисса улыбнулась.

— Для закрытого фонда государству требуется документ, где два человека официально заявляют о намерении создать союз или уже имеют такой союз.

Эрвин медленно произнёс:

— Брачное намерение.

— Так и есть.

Я посмотрела между ними.

— Переведите на язык человека, который четыре дня живёт в вашей Империи.

Нисса потёрла переносицу.

— Официальная помолвка.

Я уставилась на неё. Потом на Эрвина. Потом снова на неё.

— Вы предлагаете мне обручиться с человеком, которому сегодня утром я публично отказалась становиться истинной?

— Я ничего не предлагаю. Я объясняю закон.

— Закон явно обладает чувством юмора.

— Иногда очень плохим.

Эрвин не улыбался.

— После регистрации помолвки мы получим доступ к закрытому приложению нашего дела?

— Если запись касается вас обоих — да.

— Палата сможет отказать?

— Формально нет. Обручённые стороны имеют совместное право ознакомиться с основаниями собственного брачного дела.

— А фактически?

— Они наверняка попытаются.

— Значит, нужно зарегистрироваться до того, как введут отдельный запрет.

Я подняла ладонь.

— Прекрасно. Мне нравится, как быстро разговор перешёл от «существует юридическая возможность» к «нужно зарегистрироваться».

Эрвин повернулся ко мне.

— Я пока ничего вам не предложил.

— Это единственное, что меня успокаивает.

Нисса тихо сказала:

— Есть ещё одна проблема.

— Разумеется, — ответила я. — Было бы странно, если бы её не существовало.

— Помолвка должна быть настоящей с точки зрения закона.

— Что значит настоящей?

— Зарегистрированное намерение двух совершеннолетних людей заключить брак. С добровольными подписями.

Я взглянула на неё.

— Добровольными?

— Очень смешно.

— Мне уже нравится этот закон больше Реестра.

Эрвин задумался.

— Насколько быстро можно оформить?

— При обычном порядке три дня.

— Не подходит.

— Для глав древних домов существует ускоренная процедура.

Я повернулась к нему.

— Конечно существует.

— Я её не создавал.

— Пока не обвиняю.

Нисса продолжила:

— Если один из участников глава зарегистрированного рода, можно оформить в день подачи, если присутствуют два свидетеля и регистратор.

— Кто может быть свидетелем?

— Любой совершеннолетний гражданин, не заинтересованный в наследовании.

Я указала на неё.

— Вы.

Нисса покачала головой.

— Я заинтересованный хранитель архива.

— Звучит почти романтично.

— Для меня очень.

Эрвин не обращал внимания на нашу перепалку. Он смотрел на закрытую папку с треугольным знаком.

— Если мы войдём туда, что именно сможем увидеть?

Нисса стала серьёзной.

— Основание создания вашей предварительной карточки. Если повезёт — имя человека, который санкционировал запись. Возможно, исходный протокол изменения.

— А родители?

— Если их дело связано с тем же распоряжением, может быть перекрёстная ссылка. Тогда появится основание запросить уже их файл.

— То есть это следующий шаг.

— Самый прямой.

Я обошла стол и остановилась возле окна. За ним уже окончательно стемнело. В стекле отражались лампы архива, длинный стол и три человека, которые за один день умудрились обнаружить достаточно доказательств, чтобы поставить под сомнение одну из главных основ целой Империи. И теперь для продолжения расследования мне предлагалось подумать о помолвке.

С драконом. Которого утром мне попыталась назначить судьба. Я почти рассмеялась от нелепости. Эрвин подошёл ближе, но остановился на таком расстоянии, чтобы я сама решила, поворачиваться ли к нему. Я повернулась.

— Не говорите.

— Я ещё ничего не сказал.

— По вашему лицу видно, что собираетесь.

— Вы научились читать моё лицо за несколько часов?

— Я профессионально замечаю исправления. У вас сейчас очень заметно исправляется план дальнейших действий.

Нисса за моей спиной издала подозрительный звук. Эрвин проигнорировал.

— Есть другие способы получить доступ.

— Какие?

Он посмотрел на Ниссу. Та развела руками.

— Незаконные.

— Нет, — сказал Эрвин.

— Согласна, — ответила я. — Мы пытаемся доказать подделку государственного Реестра. Будет очень удобно, если нас самих поймают на незаконном проникновении.

— Можно ждать решения Палаты.

— До завтра утром, когда я должна явиться к ним на объяснения?

— Решения не будет так быстро.

— Именно.

Мы замолчали. Я видела, как Эрвин перебирает варианты. В этом была одна особенность, которую я уже начинала узнавать: он не бросался словами. Даже когда решение казалось очевидным, сначала проверял его с разных сторон. Почему-то именно это делало предстоящую фразу гораздо опаснее.

— Если мы зарегистрируем помолвку, — сказал он наконец, — она не создаст магической связи.

— Хорошее начало.

— Не заставит вас выходить за меня замуж.

— Ещё лучше.

— Её можно расторгнуть.

— Продолжайте.

— И она даст нам законное основание увидеть документы до того, как Палата их закроет.

— Очень логично.

— Сольвейг.

— Да?

Он замолчал. Я видела, как в серых глазах на мгновение мелькнуло что-то очень человеческое — будто ему самому невероятность этой ситуации нравилась не больше, чем мне.

— Утром я считал, что вопрос нашего союза уже решён за нас, — произнёс он. — Теперь я не хочу предлагать вам ничего, что хотя бы отдалённо будет звучать так же.

Насмешка исчезла сама.

— Хорошо.

— Поэтому сначала скажу: вы можете отказаться. Мы найдём другой путь, даже если он займёт больше времени.

Вот так. Не «это необходимо». Не «у нас нет выбора». Не «ради расследования». Он снова оставил решение мне. И именно поэтому следующую фразу я уже почти знала. Эрвин сделал один шаг вперёд. Нисса за моей спиной перестала даже притворяться, что занимается бумагами. Я посмотрела на дракона, которому несколько часов назад отказалась принадлежать по воле безошибочной судьбы.

Теперь никакой судьбы между нами не было. Только выбор. Его и мой. Эрвин выдержал мой взгляд.

— Тогда станьте моей невестой.

Я медленно прищурилась.

— Только попробуйте сейчас сказать «это формальность».