До того как служитель Реестра назвал моё имя, я ещё надеялась, что в этом мире существует хотя бы один закон, который не требует от женщины немедленно согласиться с тем, что за неё уже всё решили. Надежда продержалась примерно до слов:

— Сольвейг Эсмар, к Камню Истинности.

Женщина передо мной торопливо сошла с круглого возвышения, прижимая ладонь к груди и улыбаясь так счастливо, будто только что получила ответ на самый важный вопрос своей жизни. Рядом с ней шёл молодой мужчина в тёмно-зелёном камзоле. Их запястья соединяли одинаковые золотистые узоры, и при каждом шаге линии едва заметно вспыхивали.

Толпа на галереях провожала пару одобрительным гулом. Я осталась на месте. Не из протеста. Пока ещё нет. Просто пыталась вспомнить, что именно мне велели делать после того, как назовут имя.

За последние четыре дня я узнала слишком много вещей, которые нормальному человеку лучше осваивать постепенно. Например, что зеркала здесь иногда отвечают на вопросы. Что часть местной знати способна превращаться в огромных крылатых существ. Что женщина, чьё лицо теперь смотрело на меня из каждого зеркала, носила имя Сольвейг Эсмар. И что сегодня я обязана была явиться в Зал Истинности, потому что двадцать девятый год жизни считался последним допустимым сроком для прохождения государственного определения пары.

Последнее особенно впечатляло. В прежней жизни приглашения обычно предлагали посетить выставку, конференцию или семейный ужин. Здесь приглашение, которое обнаружилось на столе рядом с моей кроватью в первое утро, фактически сообщало: «Явитесь во дворец, чтобы древняя магия определила человека, с которым вам положено провести остаток жизни».

Внизу стояла государственная печать. Я тогда ещё подумала, что чувство юмора у новой реальности довольно своеобразное.

— Госпожа Эсмар?

Служитель произнёс моё имя повторно, и несколько десятков голов одновременно повернулись в мою сторону. Отступать стало поздно.

— Иду.

По проходу между рядами я направилась к возвышению, стараясь не наступить на слишком длинный подол серебристо-синего платья. Выбирала его не я. Его вообще, судя по всему, выбирала прежняя Сольвейг, оставив вместе с гардеробом множество других вопросов, на которые мне пока некому было ответить. Зал Истинности оказался именно таким местом, которое строят люди, желающие убедить каждого посетителя в собственной незначительности.

Высокий купол терялся в сизом полумраке. Между белыми колоннами тянулись галереи, заполненные зрителями, а под ногами светились тонкие линии, складывавшиеся в огромный круг. Их рисунок я пыталась рассмотреть ещё с момента входа и почти сразу заметила странность: узор казался симметричным только издали. Вблизи некоторые линии уходили чуть в сторону, словно первоначальную схему когда-то меняли.

Впрочем, за четыре дня я уже научилась с осторожностью относиться к собственным наблюдениям. Возможно, местная магия так и выглядела. Возможно, я просто искала знакомую логику там, где она не существовала. А возможно, человеку, который ещё неделю назад сидел за столом под лампой и изучал старую рукопись через увеличительное стекло, вообще не следовало пытаться анализировать светящиеся полы во дворце драконов.

Я поднялась на возвышение. Передо мной стоял Камень Истинности. Камнем его можно было назвать только из уважения к традиции. Высотой почти в человеческий рост, гладкий, чёрный, без единого заметного шва, он больше напоминал огромную пластину из материала, которого я никогда раньше не видела. Внутри иногда проступали золотистые нити. Они двигались медленно, словно находились глубоко под прозрачной поверхностью.

По обе стороны стояли служители в одинаковых белых одеждах. Старший из них, седой мужчина с очень прямой спиной, посмотрел на меня так, словно уже встречал сегодня сотню женщин и не ожидал от сто первой ничего нового.

— Правую руку, госпожа Эсмар.

Я протянула ладонь.

— На поверхность.

— А если я передумаю?

Вопрос вырвался прежде, чем я решила, стоит ли его задавать. Служитель моргнул.

— Относительно чего?

— Относительно участия.

По залу пробежал тихий смешок. Я посмотрела на галереи. Некоторые зрители действительно улыбались. Прекрасно. Видимо, я только что удачно пошутила. Седой служитель улыбаться не стал.

— Участие в определении истинной пары не является вопросом личного решения, госпожа Эсмар. Каждый гражданин Империи проходит через Реестр.

— Я поняла. Но после определения что происходит?

Теперь он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы завершаете подтверждение.

— Подтверждение чего?

— Истинности.

— То есть сначала эта штука что-то решает, а потом я подтверждаю, что согласна с её решением?

На этот раз в зале никто не засмеялся. Мне даже показалось, что женщина в первом ряду слегка подалась вперёд. Служитель выдохнул через нос.

— Камень ничего не решает. Он выявляет связь, которая уже существует.

— Разница, несомненно, огромная.

— Госпожа Эсмар.

В его голосе появилась первая нотка раздражения. Я подняла ладонь.

— Хорошо. Больше не задерживаю церемонию.

Пока. Я коснулась чёрной поверхности. Она оказалась тёплой. Не просто нагретой окружающим воздухом, а живой каким-то странным, почти телесным теплом. Оно медленно поднялось от кончиков пальцев к запястью. Золотые нити внутри Камня мгновенно остановились. Гул в зале стих. Я не успела решить, хороший это знак или плохой, потому что одна из линий под моей ладонью резко вспыхнула.

Затем вторая. Третья. Через несколько секунд золотой свет заполнил почти весь Камень. Служитель рядом со мной перестал выглядеть скучающим.

— Это необычно, — произнёс он.

И вот такую фразу я за последние четыре дня особенно не любила.

— Насколько?

Он не ответил. На галереях стало настолько тихо, что я слышала шелест собственной юбки, когда переступила с ноги на ногу. Свет внутри Камня начал собираться в центре. Сначала я увидела только несколько разрозненных символов, значения которых не знала. Потом они вытянулись в одну строку. Седой служитель прочитал её первым.

И побледнел. В зале кто-то громко втянул воздух. Я попыталась разобрать буквы самостоятельно. С местной письменностью мне повезло: каким-то образом я читала её почти свободно, хотя не могла объяснить почему. То ли память тела сохранилась частично, то ли перемещение в другой мир оказалось любезнее, чем выглядело на первый взгляд.

Первое имя было моим.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Под ним медленно возникло второе.

ЭРВИН КАСТЕН.

Мне оно ничего не говорило. Зато окружающим — очень даже. Шёпот прошёл по Залу почти одновременно, словно кто-то снял невидимый запрет на звуки.

— Кастен?

— Не может быть.

— Эрвин Кастен?

— Он всё-таки нашёл…

— Тише!

Я повернула голову к служителю.

— Судя по реакции, мне стоит знать это имя?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, кто правит Империей.

— Госпожа Эсмар…

Но ответил не он.

— Вам необязательно знать моё имя заранее.

Голос донёсся с противоположной стороны Зала. Негромкий. Спокойный. И почему-то после первых же слов окружающие снова начали замолкать. Я обернулась. Мужчина стоял возле центрального прохода, хотя секунду назад, готова была поклясться, его там не было. Первое, что я заметила, — не лицо. То, как люди перед ним расступались.

Не поспешно и не испуганно. Скорее автоматически, будто расстояние вокруг этого человека было чем-то давно установленным и нарушать его никому не приходило в голову. Он снял тёмные перчатки и отдал их мужчине, остановившемуся в нескольких шагах позади. Затем направился к возвышению. Высокий, широкоплечий, без единого внешнего признака того, что в этом мире называли драконьей формой. Если бы не серебристый отблеск в тёмных волосах и странное ощущение скрытого жара, я могла бы принять его за обычного человека.

Хотя слово «обычный» рядом с ним почему-то казалось неуместным. Он двигался спокойно, не торопясь, и совершенно не обращал внимания на сотни взглядов. Когда до возвышения оставалось несколько шагов, я наконец рассмотрела его лицо. Тридцать с небольшим, возможно, ближе к тридцати пяти. Чёткая линия подбородка, прямой нос, тёмные брови. Не безупречная красота статуи, которую полагается восторженно рассматривать, а лицо взрослого мужчины, привыкшего редко объяснять свои решения дважды.

Глаза оказались серыми. Именно они задержали моё внимание дольше, чем мне хотелось бы. Эрвин Кастен смотрел непосредственно на меня, и в его взгляде не было ни восторга, ни романтического потрясения. Было узнавание. Уверенное, почти спокойное. Словно Камень не сообщил ему невероятную новость, а всего лишь подтвердил давно ожидаемый факт.

Это мне не понравилось. Он поднялся на возвышение и остановился напротив. Расстояние между нами оказалось меньше, чем казалось снизу. И только тогда я почувствовала странное изменение. Не вспышку. Не головокружение. Просто всё окружающее будто стало чуть менее отчётливым. Голоса на галереях отступили, хотя люди продолжали перешёптываться. Свет от магических линий словно потерял часть яркости. Даже тепло Камня под моей ладонью перестало требовать внимания.

Зато я прекрасно слышала голос мужчины напротив.

— Сольвейг Эсмар.

Не вопрос.

— Эрвин Кастен, полагаю.

Уголок его рта едва заметно изменился.

— Теперь вы знаете.

— Мне удивительным образом помогла огромная светящаяся надпись.

Он бросил взгляд на Камень.

— Реестр редко оставляет место для недоразумений.

— Не уверена.

Эрвин снова посмотрел на меня.

— В чём именно?

Ответить я не успела. На внутренней стороне правого запястья появилось тепло. Я опустила глаза. Сначала на коже возникла одна тонкая золотистая линия. Она пошла вокруг запястья, затем разветвилась, образуя сложный рисунок из переплетённых дуг. В центре постепенно сформировался знак, похожий на два соединённых кольца. В зале раздались одобрительные возгласы.

На руке Эрвина одновременно появился такой же узор. Служитель выпрямился.

— Связь подтверждена Реестром. Сольвейг Эсмар является истинной парой Эрвина Кастена, главы дома Кастен.

Вот теперь я поняла, почему имя вызвало такую реакцию. Главы дома. Насколько влиятельного — пока вопрос. Но судя по лицам окружающих, не последнего. Эрвин протянул мне руку.

— Осталось завершить подтверждение.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на него.

— Что именно от меня требуется?

Впервые за всё время на лице Эрвина появилось что-то похожее на удивление.

— Вам не объяснили?

— Мне много чего объяснили за последние несколько дней. К сожалению, никто не снабдил объяснения указателем степени важности.

Он задержал взгляд на моём лице.

— Несколько дней?

Я мысленно выругалась. Слишком рано.

— Об этом позже.

— Обязательно.

Как быстро он произнёс это слово, мне тоже не понравилось. Служитель вмешался:

— Госпожа Эсмар должна преклонить правое колено перед Камнем, положить ладонь поверх знака и произнести слова принятия связи. После этого запись будет внесена в окончательный Реестр.

Я медленно повернула к нему голову.

— Простите?

— В этом нет ничего сложного.

— Я не про сложность. Зачем вставать на колено?

Мужчина явно не ожидал вопроса.

— Таков обычай.

— Он что-нибудь меняет в самой магии?

— Нет.

— Тогда эту часть я пропущу.

Где-то справа женщина кашлянула так громко, что мне захотелось посмотреть на неё. Эрвин вместо этого сказал:

— Можете остаться стоять.

Служитель повернулся к нему:

— Лорд Кастен, порядок…

— Если положение её коленей не влияет на Реестр, я не вижу причины задерживать церемонию спором о традициях.

Вот это было неожиданно. Я посмотрела на Эрвина внимательнее. Он заметил.

— Что?

— Проверяю первое впечатление.

— И каковы результаты?

— Пока противоречивые.

Теперь он почти улыбнулся. Почти. Служитель тем временем решил не спорить с главой дома Кастен и указал на центральный знак Камня.

— Положите ладонь сюда и произнесите: «Я признаю истинность добровольно открытой Реестром и принимаю связь».

Я уже подняла руку. И остановилась.

— Повторите.

— Формулу?

— Одно слово.

Служитель нахмурился.

— Какое?

— Добровольно.

Эрвин перевёл взгляд с меня на него.

— Что вас смутило?

Хороший вопрос. В отличие от служителя, он не спросил, почему я капризничаю. Не предложил успокоиться. Не сообщил, что все так делают. Он действительно хотел понять. Я снова посмотрела на метку. И впервые рассмотрела её не как чудо. Как документ. Эта привычка была старше моей нынешней жизни.

Когда несколько лет ежедневно работаешь с тем, что оставили люди, давно превратившиеся в строчки архивных описей, перестаёшь доверять внешней цельности вещи. Красивый лист может оказаться поздней копией. Ровная подпись — добавлением другого человека. Даже идеально совпадающие чернила иногда ложатся на волокна по-разному, если между двумя строками прошли десятилетия.

Метка на моей коже выглядела цельной. Только на первый взгляд. Я приблизила руку к свету Камня.

— Что вы делаете? — спросил Эрвин.

— Пытаюсь понять, почему линия здесь толще.

Он подошёл на полшага ближе. Я почувствовала это прежде, чем заметила движение. Странная реакция на его присутствие никуда не исчезла. Наоборот, при такой близости я стала слишком хорошо замечать детали: лёгкий запах холодного воздуха от одежды, тонкую серебристую нить у виска, движение его пальцев, когда он хотел взять меня за руку, но остановился, не коснувшись.

Это последнее я тоже отметила.

— Где? — спросил он.

Я указала на центральный узел рисунка.

— Здесь.

Эрвин посмотрел.

— Он кажется обычным.

— Именно кажется.

— Вы видели другие метки достаточно близко, чтобы сравнивать?

Разумный вопрос. Настолько, что мне пришлось на секунду замолчать.

— Нет.

— Тогда на чём основано ваше сомнение?

— На структуре.

— Я не понимаю.

— Представьте печать на документе.

— Представил.

— Если её поставили один раз, давление распределяется одинаково. Если потом попытались провести поверх неё второй контур, большинство людей увидят одну печать. Но тот, кто привык смотреть на края линий, заметит, что часть рисунка лежит выше.

Эрвин снова взглянул на метку. Теперь гораздо внимательнее.

— Вы считаете, что знак изменён?

— Я считаю, что он выглядит так, будто его наносили дважды.

Служитель рассмеялся, хотя вышло натянуто.

— Госпожа Эсмар, метки не наносят. Они возникают непосредственно из связи душ.

— Отлично. Тогда объясните, почему моя выглядит как исправленный документ.

— Потому что вы никогда прежде не видели истинной метки.

— Возможно.

Он явно ожидал продолжения. Я добавила:

— Поэтому и не собираюсь подтверждать её, пока не пойму, что вижу.

В зале стало тише. Служитель открыл рот. Эрвин заговорил раньше:

— Вы всерьёз предполагаете ошибку Реестра?

— Я пока ничего не предполагаю. Я вижу несостыковку и задаю вопрос.

— Реестр действует больше тысячи лет.

— Возраст системы не делает каждый её результат правильным.

На этот раз Эрвин не ответил сразу. Служитель решил сделать это за него.

— За всю историю Палаты Истинных Союзов не зафиксировано ни одного доказанного случая ложного определения.

— Неужели?

— Ни одного.

— А сколько людей после определения имели право отказаться от подтверждения и потребовать проверку?

Он замер. Ответ мне уже не требовался. Я повернулась к Эрвину:

— Похоже, статистика здесь устроена очень удобно.

— Вы говорите так, будто подозреваете Палату в подлоге.

— Нет. Я говорю, что отсутствие зафиксированных ошибок ничего не доказывает, если никто никогда не проверял результат.

— Проверяли.

— Кто?

Эрвин посмотрел на седого служителя. Тот неожиданно отвёл взгляд. Совсем ненадолго. Но я увидела. Эрвин тоже. Его лицо почти не изменилось, однако в голосе исчезла прежняя спокойная снисходительность.

— Ответьте госпоже Эсмар.

Служитель выпрямился.

— Существуют установленные процедуры надзора.

— Это не ответ, — заметила я.

Мужчина поджал губы.

— Внутренние проверки проводятся Палатой.

— То есть Палата проверяет Палату?

— За чистотой Реестра следят специально назначенные хранители.

— Которые подчиняются?..

Седой мужчина посмотрел на меня с таким выражением, словно окончательно решил, что появление моей истинной пары стало личным наказанием именно для него.

— Палате.

Я кивнула.

— Разумеется.

На галереях снова зашептались. Теперь уже иначе. Не с умилением. С интересом. Некоторые разговоры распространяются по толпе быстрее огня, и я вдруг поняла, что спор перестал быть личным ещё несколько минут назад. На нас смотрели сотни людей. Среди них наверняка находились представители семей, чьи браки определял тот же Камень.

Я не планировала устраивать публичный скандал. Особенно в мире, законы которого знала хуже, чем правила настольной игры, найденной без инструкции. Но подтвердить неизвестную магическую связь только потому, что отказ покажется окружающим невежливым, было ещё более безумной идеей. Эрвин тихо произнёс:

— Сольвейг.

Странно, насколько иначе прозвучало моё имя в его исполнении. Без титула. Без официальности. Я подняла глаза.

— Если вы ошибаетесь, — сказал он, — что тогда?

Вот он, вопрос, на который я не подготовила красивого ответа.

— Тогда выяснится, что я зря задержала несколько сотен человек.

— И только?

Я нахмурилась.

— Что ещё?

Эрвин немного склонил голову.

— Вы понимаете, что после подтверждения связь не лишает вас воли?

— Мне только что сообщили, с кем я должна связать жизнь, и никто не спросил, хочу ли я этого.

— Потому что истинность не создаётся нашим желанием.

— Мы опять возвращаемся к тому, что меня беспокоит. Если связь существует независимо от желания, зачем требуется моё добровольное подтверждение?

На этот раз он ответил не сразу. Я увидела, как его взгляд снова опустился к метке.

— Потому что таков закон.

— Это объясняет процедуру. Не смысл.

Он чуть заметно нахмурился. Мне показалось, впервые за весь разговор он столкнулся не просто с неудобной женщиной, а с вопросом, который никогда раньше не задавал себе всерьёз. Седой служитель произнёс:

— Лорд Кастен, церемония должна продолжаться.

— Я помню.

Эрвин не посмотрел на него.

— И что вы предлагаете? — спросил он меня.

Это снова удивило.

— Проверить метку.

— Каким образом?

— Пока не знаю.

— Тогда вы предлагаете остановить древний государственный ритуал на неопределённое время, потому что узор показался вам странным?

— Когда вы формулируете именно так, звучит действительно неудобно.

— Я стараюсь быть точным.

— Я тоже.

Несколько человек в первых рядах тихо засмеялись. Эрвин посмотрел туда, и смех немедленно стих. Я невольно улыбнулась.

— Впечатляет.

— Что именно?

— Вы даже ничего не сказали.

— Иногда этого достаточно.

— Боюсь представить, насколько вы популярны на семейных праздниках.

— У меня редко возникает необходимость заставлять родственников замолчать.

— Они сами научились?

Теперь улыбка всё-таки появилась. Очень короткая, но настоящая. И именно в этот момент мне особенно не понравилась собственная реакция. Я не собиралась считать его привлекательным. Это было крайне неудобно. Гораздо проще спорить с человеком, если не замечаешь, как меняется его лицо при улыбке и насколько внимательным становится взгляд, когда ему действительно интересно услышать ответ.

К счастью, метка напомнила о себе новой волной тепла. Я снова подняла запястье.

— Посмотрите.

Эрвин сразу стал серьёзным.

— Что изменилось?

— Внутренняя линия.

Тонкая дуга, которую я заметила раньше, стала ярче остальных. Теперь разница была почти очевидной. Основной рисунок светился ровным золотом. А центральная линия — чуть белее. Будто другой оттенок света. Эрвин придвинулся ближе.

— Я вижу.

Служитель резко повернулся.

— Что?

— Оттенок отличается, — сказал Эрвин.

Впервые голос седого мужчины потерял официальную безупречность.

— Это невозможно.

— Прекрасное слово, — заметила я. — Сегодня оно встречается особенно часто.

Служитель подошёл к нам и протянул руку, намереваясь взять меня за запястье. Эрвин остановил его одним движением. Без грубости. Просто перехватил кисть мужчины раньше, чем тот коснулся меня.

— Спросите разрешения.

Я посмотрела на Эрвина. Он уже отпустил служителя. Седой мужчина явно был потрясён не меньше моего.

— Госпожа Эсмар, позволите осмотреть метку?

— Теперь позволю.

Он наклонился к моей руке. Несколько секунд рассматривал линии. Затем отступил.

— Никакого нарушения нет.

— Вы даже не коснулись её, — сказала я.

— В этом нет необходимости.

— А белую линию видите?

— Незначительное различие свечения является допустимым.

— Откуда вы знаете, если минуту назад утверждали, что такого быть не может?

На этот раз по залу прошёл совсем другой шум. Эрвин медленно повернул голову к служителю. Тот понял ошибку. Поздно.

— Я неточно выразился.

— Действительно, — сказал Эрвин.

Тихо. Но мне впервые стало понятно, почему люди расступались перед ним ещё до того, как он появился на возвышении. Он не повысил голос. Не угрожал. Просто перестал быть участником чужой церемонии и стал человеком, который привык получать внятные ответы.

— Как часто оттенок метки отличается? — спросил он.

— Подобные случаи известны.

— Сколько?

— У меня нет точных данных.

— Тогда откуда вам известно, что это допустимо?

Служитель молчал. Внутри меня медленно оформлялось неприятное ощущение. Я посмотрела на Камень. Золотые линии внутри снова двигались. Только теперь я уже не могла воспринимать их как безусловное чудо. Слишком много вопросов появилось за несколько минут.

— Лорд Кастен, — произнёс другой служитель, молодой мужчина, до этого стоявший у дальней стороны Камня. — Согласно процедуре, после проявления взаимной метки подтверждение должно быть завершено до угасания первичного свечения.

— Что произойдёт, если оно угаснет? — спросила я.

— Процедуру придётся повторить.

— И всё?

Он замялся.

— Вероятно.

Я взглянула на Эрвина.

— Удивительно успокаивающее слово.

— Согласен.

— Вы сейчас на моей стороне?

— Я пока пытаюсь определить, существует ли сторона, на которую следует вставать.

Вот за этот ответ я впервые по-настоящему его уважила. Совсем немного. Но всё же. Служитель снова заговорил:

— Госпожа Эсмар, достаточно положить ладонь на печать и произнести формулу. После подтверждения любые вопросы могут быть рассмотрены Палатой в установленном порядке.

Я посмотрела на его лицо. Очень внимательное. Очень спокойное. И внезапно вспомнила десятки документов, прошедших через мои руки в прежней жизни. «Сначала подпишите, потом разберёмся». Фраза менялась. Принцип оставался.

— А если после подтверждения окажется, что метка неправильная?

— Такого не происходит.

— Предположим.

— Истинная связь окончательна.

— То есть отменить подтверждение нельзя?

— Закон не предусматривает подобной необходимости.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались. Эрвин это заметил.

— Сольвейг.

Я посмотрела на него.

— Вы собираетесь отказаться.

Не вопрос.

— Да.

Зал будто почувствовал ответ раньше, чем я произнесла его вслух. Шёпот оборвался. Седой служитель побледнел.

— Госпожа Эсмар, возможно, вы не до конца понимаете значение происходящего.

— В этом мы наконец согласны. Именно поэтому я не стану подтверждать то, чего не понимаю.

— Вы истинная лорда Кастена.

— Я умею читать.

— Связь определена.

— А метка выглядит неправильно.

— Это не основание для отказа.

— Тогда зачем вообще требуется моё согласие?

Он не ответил. Эрвин стоял напротив, и теперь его лицо было совершенно серьёзным.

— Вы понимаете, что истинность не выбирают? — спросил он.

— Уже слышала.

— Это не договор между семьями и не решение Палаты. Если Реестр определил нас, значит, связь существует независимо от того, нравится нам это или нет.

— Вам нравится?

Вопрос застал его врасплох. Совсем немного. Но я заметила.

— Это имеет значение?

— Для меня — да.

— Мы знакомы несколько минут.

— Именно.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Тогда почему вы спрашиваете, нравится ли мне решение, которое я ещё не успел осмыслить?

Я замолчала. Справедливо.

— Хорошо, — сказала я. — Принимается.

— Теперь ответьте вы. Если выяснится, что метка подлинная и никакой ошибки нет, что изменится?

— Я буду знать, что отказалась не из-за подделки.

— Вы всё равно откажетесь?

Вот этот вопрос оказался сложнее. Не потому, что ответ был неизвестен. Потому что я внезапно поняла: Эрвин действительно хочет его услышать. Не как глава влиятельного дома. Не как мужчина, которого только что объявили моей истинной парой. Просто как человек, которого публично собираются отвергнуть прежде, чем он успел сделать что-то плохое.

Я могла бы ответить резко. Было бы проще. Но несправедливо.

— Я не знаю, — сказала я. — Потому что не знаю вас.

Что-то в его взгляде изменилось.

— Это по крайней мере честно.

— Я стараюсь.

— Тогда почему не завершить подтверждение и не узнать меня после?

— Потому что подтверждение, как мне только что объяснили, необратимо. Вы предлагаете сначала связать жизнь с незнакомцем, а потом выяснить, подходит ли он.

— Истинные подходят друг другу.

— Это утверждает та же система, которую мы сейчас пытаемся проверить.

Он медленно выдохнул.

— Вы умеете превращать простые вещи в неудобные вопросы.

— Возможно, вещи были неудобными изначально. Просто здесь их давно перестали спрашивать.

Я ожидала раздражения. Эрвин вместо этого посмотрел на Камень.

— Возможно.

Одно слово. Но оно изменило всё. Седой служитель шагнул вперёд.

— Лорд Кастен, вы не можете всерьёз поддерживать нарушение порядка.

Эрвин повернулся к нему.

— Я ничего не поддерживаю. Я хочу понять, почему метка моей предполагаемой истинной отличается от обычной и почему человек, ответственный за проведение ритуала, сначала заявил, что различия невозможны, а затем назвал их допустимыми.

По галереям прокатился шум. Слово «предполагаемой» услышали все. Служитель тоже.

— Реестр не ошибается.

— Тогда проверка подтвердит вашу правоту.

— Подтверждение и является проверкой.

— Нет, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня. Я подняла запястье. Белая линия стала ещё ярче. И теперь я заметила вторую деталь. В месте соединения двух дуг существовал крошечный разрыв. Он был настолько мал, что обычный взгляд проскользнул бы мимо. Но такие вещи я когда-то искала часами. Где заканчивается одна рука и начинается другая.

Где прежняя запись была соскоблена. Где человек спустя годы пытался заставить документ утверждать то, чего тот никогда не содержал. Я провела ногтем возле разрыва, не касаясь кожи.

— Вот.

Эрвин наклонился.

— Что?

— Верхняя линия не соединена с нижней.

— Я не вижу.

— Подойдите с этой стороны.

Он без возражений сменил положение. Теперь мы стояли так близко, что моё запястье оказалось почти между нами. Я почувствовала его взгляд прежде, чем он снова опустился к метке. На какое-то мгновение мне стало слишком трудно думать о линиях. Эрвин оказался выше, чем я оценила сначала. Вблизи его внешность теряла ту безупречную холодность, которую я приписала ему издалека. У правой брови был едва заметный старый шрам. На подбородке — маленькая светлая полоска. Совсем не лицо человека, который всю жизнь провёл среди поклонов и дворцовых церемоний.

Он поднял руку.

— Можно?

Я поняла не сразу. Потом увидела, что он собирается коснуться моего запястья.

— Да.

Его пальцы легли чуть ниже метки. Никакого драматического магического взрыва не произошло. Просто кожа под его рукой стала неожиданно чувствительной, и я почти физически ощутила, насколько внимательно он рассматривает рисунок.

— Теперь вижу, — сказал Эрвин.

— Разрыв?

— Да.

— И что это значит?

— Я не знаю.

Это признание прозвучало без попытки сохранить достоинство. Он действительно не знал. И не притворился, что знает. С каждой минутой спорить с ним становилось всё сложнее. Что раздражало сильнее, чем если бы он оказался самодовольным идиотом.

— Лорд Кастен, — резко произнёс служитель. — Отойдите от госпожи Эсмар.

Эрвин медленно повернул голову.

— Почему?

— Физический контакт до завершения подтверждения способен усилить первичную связь.

Я посмотрела на руку Эрвина. Он сразу отпустил меня.

— Этого вы тоже почему-то не упомянули, — сказал он.

Служитель окончательно потерял прежнее выражение невозмутимости.

— Обычно истинные сами стремятся к контакту.

— А я, значит, порчу статистику, — заметила я.

В этот момент белая линия на моей метке вспыхнула. Я резко подняла руку. Узор изменился. Не весь. Только верхний слой. Теперь я видела его совершенно ясно. Первоначальный рисунок был проще: две плавные дуги, сходившиеся возле основания большого пальца. А поверх него лежал второй — более сложный, с дополнительными ответвлениями.

Два разных узора занимали одно место. Как две записи, написанные на одной странице.

— Эрвин.

Впервые я назвала его без фамилии. Он сразу посмотрел.

— Что?

— Теперь вы видите?

Подошёл. Посмотрел. И замолчал. Его лицо почти не изменилось. Только взгляд стал жёстче.

— Вижу.

Служитель приблизился. Я не стала ждать его очередного объяснения.

— Это два рисунка.

— Нет.

— Посмотрите сами.

— Эффект первичного свечения иногда создаёт…

— Вы только что собирались сказать, что это нормально?

Мужчина остановился. В тишине, наступившей вокруг, мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывала. Я оглянулась. Сотни людей следили за нами. Среди них были женщины с золотыми метками на запястьях. Мужчины. Пожилые пары. Совсем молодые. Некоторые смотрели на мою руку. Некоторые — на собственные. И мне вдруг стало неуютно совсем по другой причине.

Я не просто задавала вопросы о своей судьбе. Я задавала их вслух перед людьми, которым всю жизнь говорили, что определение Реестра безошибочно.

— Сольвейг, — негромко произнёс Эрвин.

Я взглянула на него.

— Что?

— Если вы собираетесь что-то сделать, сначала скажите мне.

— Почему вы решили, что я собираюсь что-то делать?

Его взгляд опустился на мою руку.

— Потому что вы смотрите на центральную линию уже почти минуту.

Проклятье. Наблюдательный.

— Она кажется слабее.

—И?

— И я хочу понять почему.

— Каким образом?

Я осторожно коснулась узора кончиком пальца. Служитель сразу повысил голос:

— Не трогайте центральную печать!

Слишком поздно. Но важнее другое. Он знал, куда именно я собиралась прикоснуться. Я замерла. Эрвин тоже понял.

— Центральную печать? — переспросил он.

Служитель побледнел.

— Это профессиональный термин.

— Которого вы до сих пор не использовали.

— Потому что в нём не было необходимости.

Я посмотрела на мужчину.

— А теперь появилась?

— Госпожа Эсмар, уберите руку.

— Почему?

— Вы можете нарушить формирование связи.

— Мне только что несколько раз сказали, что связь уже существует и её невозможно изменить.

Он молчал. Эрвин произнёс:

— Ответьте.

Служитель перевёл на него взгляд.

— На стадии первичного проявления нельзя вмешиваться в структуру метки.

— Что считается вмешательством?

— Намеренное воздействие.

— Например?

Служитель не ответил. Я посмотрела на собственный палец, всё ещё лежавший рядом с тонкой белой линией. Под ним ощущалось слабое тепло. И странная шероховатость. Не физическая. Скорее впечатление, что рисунок сопротивляется прикосновению. Я сдвинула палец на миллиметр. Белая линия дрогнула. В зале кто-то вскрикнул. Эрвин мгновенно перехватил мою руку за пальцы, но не отдёрнул.

— Подождите.

— Вы тоже увидели?

— Да.

Белая линия действительно сместилась. Совсем немного. Как слой изображения, лежащий поверх другого. Я перестала слышать зрителей. Передо мной была загадка. А загадки всегда действовали на меня опасно. Страх не исчез. Я прекрасно понимала, что нахожусь посреди чужого дворца, окружённая людьми, чьих законов не знаю, и собираюсь сделать что-то, что служитель государственного Реестра только что прямо запретил.

Но теперь отказ от действия пугал сильнее. Если эту линию действительно добавили поверх другой, подтверждение могло закрепить именно её. Навсегда. Я взглянула на Эрвина.

— Отпустите.

— Что вы намерены сделать?

— Проверить один вариант.

— Какой?

— Попробовать отделить верхний слой.

Его брови поднялись.

— Вы говорите о магической метке как о старой записи на бумаге.

— Пока это единственное, в чём я хоть что-то понимаю.

— А если вы повредите настоящую связь?

Я честно задумалась.

— Тогда вам не придётся жениться на женщине, с которой вы знакомы четверть часа.

— Вы снова предполагаете, что я хочу избавиться от связи.

— А вы снова не ответили, хотите ли её.

— Я ещё не знаю.

— Вот видите. У нас удивительно много общего.

Его взгляд задержался на моём лице.

— Например?

— Мы оба хотели бы сначала разобраться.

Несколько секунд он молчал. Затем отпустил мои пальцы.

— Делайте.

— Лорд Кастен! — почти выкрикнул служитель.

Эрвин повернулся к нему.

— Если Реестр безошибочен, госпожа Эсмар ничего не сможет изменить.

Ловко. Я едва удержалась от улыбки. Служитель это понял. Его лицо стало серым.

— Последствия могут быть непредсказуемы.

— Назовите конкретные.

— Я не имею права обсуждать внутреннее устройство Реестра перед посторонними.

— Она моя истинная, — произнёс Эрвин. — Согласно вашему же утверждению.

Служитель сжал губы.

— Подтверждение не завершено.

— Тогда определитесь, кем она является.

Ответа не последовало. Я снова посмотрела на метку. Центральная белая линия проходила через место, где два рисунка пересекались. Я провела по ней пальцем. Тепло усилилось. Не больно. Скорее предупреждающе. Узор светился всё ярче. Я попробовала сделать то, что делала когда-то с повреждёнными страницами: не тянуть, не давить, а найти направление, в котором поздний слой уже сам отделялся от основы.

Палец остановился возле крошечного разрыва. Вот он. Начало.

— Что вы видите? — тихо спросил Эрвин.

— Край.

— Чего?

— Не знаю.

Я осторожно надавила. Белая линия под пальцем разошлась. Не кожа. Свет. Он будто раскрылся на два тончайших слоя. Служитель побежал к нам. Эрвин сделал шаг в сторону и оказался между ним и мной.

— Не мешайте ей.

— Вы не понимаете, что позволяете!

— Тогда объясните.

Я почти не слушала. Свет двигался. Верхний рисунок начал терять форму. Одна линия погасла. Затем другая. По залу прокатился общий вздох. Я перестала касаться метки. Узор продолжил исчезать сам.

— Я ничего больше не делаю, — сказала я.

Эрвин смотрел на моё запястье.

— Вижу.

Через несколько секунд от верхнего слоя осталась только тонкая окружность возле центрального символа. Зато нижний рисунок стал отчётливее. Он был совсем другим. Проще. Красивее. И почему-то незавершённым. Две дуги подходили друг к другу, но не соединялись. Между ними оставался маленький промежуток.

— Почему они не замыкаются? — спросила я.

Эрвин покачал головой.

— У обычной метки нет разрыва.

— Значит, эта не обычная.

Служитель остановился в нескольких шагах.

— Вы должны немедленно завершить подтверждение.

Я подняла глаза.

— Именно сейчас?

— Пока связь ещё стабильна.

— Почему?

— Потому что…

Он осёкся. Я поняла.

— Потому что она может исчезнуть.

Никто не ответил. И это оказалось самым ясным ответом за всю церемонию. Я взглянула на Эрвина. В его лице больше не осталось ни тени прежней уверенности.

— Похоже, истинность всё-таки можно изменить.

— Похоже, — сказал он.

Седой служитель шагнул ближе.

— Госпожа Эсмар, я официально требую, чтобы вы завершили процедуру.

— Требуете?

— Согласно закону…

— Я уже спросила вас про добровольность.

— Отказ от подтверждения не предусмотрен.

— Это не одно и то же.

Он стиснул зубы.

— Вы создаёте ситуацию, которой не существует.

— Боюсь, она уже существует.

Я протянула руку к Камню. Служитель повысил голос:

— Не касайтесь печати!

Эрвин посмотрел на меня.

— Вы уверены?

Нет. Конечно, нет. Я не знала, что произойдёт через секунду. Не знала, может ли Камень причинить мне вред. Не знала, почему метка состоит из двух слоёв. Не знала даже, кто именно смотрит на Эрвина из глаз Сольвейг Эсмар и почему прежняя хозяйка этого тела исчезла, оставив после себя только несколько обрывочных ощущений и чужую жизнь, в которую мне пришлось войти без объяснений.

Но одно я знала точно. Если сейчас произнесу формулу только потому, что несколько сотен человек считают отказ невозможным, завтра я буду ненавидеть себя сильнее, чем кого-либо в этом Зале.

— Нет, — сказала я.

Эрвин нахмурился.

— Нет — вы не уверены?

— Нет — я не подтверждаю связь.

Тишина накрыла зал постепенно. Сначала замолчали ближайшие ряды. Потом галереи. Через несколько секунд не осталось даже шёпота. Седой служитель посмотрел на меня так, будто я только что заявила о намерении отменить восход солнца.

— Вы не можете отказаться от истинности.

— Тогда почему вы так беспокоитесь, что я это сделаю?

Его губы дрогнули. Эрвин медленно выпрямился.

— Сольвейг, — произнёс он, — если вы откажетесь сейчас, мы не знаем последствий.

— Если соглашусь, мы тоже их не знаем.

— Верно.

И снова это было не то, чего я ожидала. Я смотрела на мужчину, которого древняя магия только что назначила мне в спутники жизни, и понимала, что легче было бы, окажись он самоуверенным чудовищем. Тогда всё стало бы просто. Отказаться от чудовища легко. Гораздо сложнее отказаться от человека, который способен посреди собственного публичного унижения признать твою правоту.

— Вы не станете меня останавливать? — спросила я.

Эрвин взглянул на метку на своём запястье. Его рисунок тоже изменился. Верхний слой исчезал синхронно с моим.

— Я хочу знать правду, — сказал он. — Даже если она окажется неудобной.

— В таком случае у нас действительно есть кое-что общее.

— Кроме способности раздражать Палату?

Я не ожидала шутки. И рассмеялась. Негромко. Совершенно не вовремя. Эрвин снова почти улыбнулся. Всего на секунду. Потом я положила ладонь на Камень. Тепло ударило вверх по руке. Все золотые линии внутри чёрной поверхности остановились. Над возвышением появился светящийся символ. Седой служитель что-то сказал, но я не разобрала слов.

Я смотрела только на свою руку. Оставшийся рисунок начал бледнеть. Медленно. Спокойно. Будто никогда и не принадлежал коже. Одна дуга погасла. Вторая стала прозрачной. Центральный знак задержался чуть дольше. Я почувствовала странное движение где-то глубоко внутри — не физическое, скорее ощущение внезапно освободившегося пространства. А затем метка исчезла полностью.

Я подняла руку. Чистая кожа. Ни единой золотой линии. По Залу прошёл звук, похожий на единый испуганный выдох. Я взглянула на Эрвина. Он уже смотрел на собственное запястье. Его метка тоже исчезла. Несколько секунд никто не двигался. Потом Эрвин поднял глаза. На его лице не было паники.

Только сосредоточенность человека, который только что увидел разрушение закона, в который верил всю жизнь.

— Это невозможно, — прошептал кто-то на галерее.

Я невольно посмотрела на седого служителя. Он стоял совершенно неподвижно. Именно его реакция испугала меня сильнее всего. Не потому, что он был потрясён. Потому что мне показалось: на короткое мгновение в его лице появилось узнавание. Словно где-то глубоко он допускал именно такой исход.

— Вы знали, — сказала я.

Он резко повернул голову.

— Что?

— Вы знали, что метка может исчезнуть.

— Это абсурд.

— Тогда почему вы предупреждали меня не касаться центральной печати?

— Я выполнял обязанности.

— Какие именно?

Он не ответил. Эрвин сделал шаг в его сторону.

— Я тоже хотел бы это услышать.

Но в этот момент Камень за моей спиной изменился. Сначала раздался низкий звук. Не громкий. Скорее дрожание, прошедшее через пол. Светящиеся линии под ногами погасли одна за другой. Я обернулась. Внутри Камня больше не было золотых нитей. Поверхность стала абсолютно чёрной.

— Что происходит? — спросила я.

Никто не ответил. Молодой служитель у дальней стороны возвышения поспешно коснулся боковой панели.

— Реестр перезапускает запись.

— Такое бывает? — спросил Эрвин.

— При сбое…

— Вы называете это сбоем?

— Я не знаю, лорд Кастен.

Первый честный ответ от работников Реестра. Чёрная поверхность Камня вспыхнула. На ней появились символы. Сначала десятки. Они менялись так быстро, что я не успевала читать. Служители переглядывались. Один из них отступил на шаг. Другой пробормотал:

— Он ищет исходную запись.

У меня внутри всё похолодело.

— Какую исходную запись?

Мужчина понял, что сказал лишнее. Эрвин повернулся к нему.

— Продолжайте.

— Реестр… иногда обращается к первичному статусу человека.

— Иногда? — спросила я.

Он сглотнул.

— Я такого раньше не видел.

Символы остановились. Наверху появилась строка.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

Под ней — моё имя.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Я почему-то сразу посмотрела на дату. Наверное, старая привычка. Сначала дата показалась мне бессмысленным набором местных обозначений. Потом я соотнесла её с календарём, который успела увидеть в доме Сольвейг. И перестала дышать. Дата была не сегодняшней. Даже не вчерашней. Запись появилась за три дня до того утра, когда я впервые открыла глаза в этой комнате.

— Что там написано? — спросила женщина на галерее.

Ей никто не ответил. Под датой медленно возникло ещё одно слово.

СТАТУС:

Камень словно задумался. Затем закончил строку.

МЕРТВА.

В Зале Истинности стало так тихо, что я услышала, как где-то далеко, на верхней галерее, упало что-то металлическое. Я не могла отвести взгляд.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

МЕРТВА.

Дата регистрации смерти — за три дня до моего появления. Невольно я опустила глаза на собственные руки. Обычные руки. Живые. Тёплые. Я шевельнула пальцами. Камень не изменил запись. Кто-то из служителей прошептал:

— Этого не может быть.

Я почти рассмеялась. За сегодняшний день эта фраза окончательно потеряла смысл.

— Проверьте запись, — приказал Эрвин.

Молодой служитель бросился к боковой панели.

— Она уже подтверждена.

— Кем?

— Центральным Реестром.

— Я спрашиваю, кем зарегистрирована смерть.

Мужчина торопливо просмотрел появившиеся символы.

— Запись закрыта.

— Откройте.

— У меня нет доступа.

— У кого есть?

Он посмотрел на седого служителя. Тот молчал. Эрвин повернулся к нему. Я почти не следила за разговором. В голове повторялась дата. Три дня. Прежняя Сольвейг умерла за три дня до моего появления. Нет. Запись говорила, что умерла. Это не обязательно было одно и то же.

Но если Реестр действительно каким-то образом определял человека, стоящего перед ним, почему он показывал смерть? И почему именно после исчезновения метки? Я почувствовала взгляд. Эрвин. Он больше не разговаривал со служителями. Стоял напротив меня. Все остальные люди в Зале тоже смотрели в нашу сторону, но именно его внимание ощущалось почти физически.

Я заставила себя поднять голову. Он перевёл взгляд на надпись. Потом снова на меня. В его лице исчезло всё, что я успела увидеть за время церемонии: лёгкая ирония, раздражение, недоверие, заинтересованность. Осталась только холодная сосредоточенность. Он подошёл ближе. Не угрожающе. От этого стало ещё хуже.

Голос Эрвина прозвучал настолько спокойно, что вопрос услышал весь Зал.

— Если Реестр утверждает, что Сольвейг Эсмар мертва, тогда кто вы?