Глава 10

Глава 10

Пётр.

Уснул только под утро, и то провалился в какую-то мутную дрёму, из которой меня выдернул солнечный луч, бьющий прямо в лицо. Поднялся с головой тяжёлой, как после попойки, хотя не пил ни капли. На кухне, по привычке, нашарил хлеб, отрезал ломоть, взял маслёнку. В голове всё ещё крутилось вчерашнее: её профиль в окне фургона, упрямый подбородок, эти слова – «я довольно стара для тебя». Ага, как же. Старая. Она, может, единственная, кто видит меня насквозь, а я повёл себя как сопляк.

Я так задумался, что не сразу заметил, как рука с ножом ушла в сторону. Масло легло не на хлеб, а на край аквариума, что стоял на столе у окна. Рыжий петушок по имени Сенька испуганно метнулся в сторону, раскинув плавники, словно веер. Я замер, глядя на жирный жёлтый мазок, растёкшийся по стеклу.

– Чёрт... – пробормотал я, хватая тряпку. – Прости, Сенька. Задумался.

Петушок обиженно завис у самого дна, раздувая жабры. Он всегда был с характером. Я осторожно вытер пятно, стараясь не поцарапать стекло, и в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я ткнул пальцем в зелёную кнопку и прижал трубку к уху.

– Алло, – буркнул, всё ещё думая о том, что аквариум надо бы переставить от греха подальше.

– Пётр? Это Тамара.

Я замер с тряпкой в руке. Сердце подпрыгнуло и ухнуло в пятки.

– Да, – выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Слушаю.

– У меня есть для тебя ещё работа, – деловито произнесла женщина. – У колодца разрослось что-то. Не похоже на сорняки, но я не уверена. Мне нужно, чтобы ты взглянул. Если это что-то ценное, пусть останется. Если нет – уберём.

Я молчал, переваривая. Она звонит. Значит, не злится. Или делает вид, что не злится. Но главное – ей нужен я. Не кто-то другой.

– Конечно, – ответил я, отбрасывая тряпку в раковину. – Буду через полчаса. Или раньше.

– Хорошо, – сказала она, помолчала. – И, Пётр...

– Да?

– Не надо было вчера уезжать.

Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Она понимала. Всегда понимала. И от этого было только тяжелее.

– Я больше не уеду, – сказал я негромко. – Если вы не прогоните.

Тишина в трубке затянулась. Я слышал её дыхание – лёгкое, сбивчивое. Потом она тихо ответила:

– Приезжай.

И от этого одного слова мне вдруг стало так легко, будто кто-то открыл окно в затхлой комнате. Я отложил телефон, бросил взгляд на аквариум, где Сенька всё ещё сверлил меня недовольным взглядом, и усмехнулся.

– Вот так, брат, – сказал я, натягивая рубашку. – Похоже, нас с тобой приручают.

~***~

У колодца и правда что-то разрослось – густое, колючее, с тёмными, будто обветренными побегами, которые топорщились во все стороны, цепляясь за старые доски сруба. Я остановился в паре шагов, присел на корточки, раздвинул листья, стараясь не поцарапаться. И тут же сердце пропустило удар.

Это были розы. Не дикий шиповник, не сорняк, а настоящие, сортовые кусты, одичавшие от времени, но всё ещё цепко державшиеся за землю, как старики за скамейку у дома. Я узнал этот сорт: тяжёлые, бархатистые бутоны, что когда-то были тёмно-алыми, а теперь казались почти чёрными от пыли. Но листья, если присмотреться, были здоровыми, плотными, с восковым блеском, и это значило, что куст ещё можно спасти.

– Ну и ну, – пробормотал я, поднимаясь и отряхивая ладони. – Вот так сюрприз.

Тамара стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на меня с тем же выжидающим выражением, что и вчера, у калитки. На ней было лёгкое светлое платье с мелким рисунком, волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились чёрные кудри. Она выглядела уставшей, но собранной. И бесконечно красивой.

– Это розы, – сказал я, кивая на заросли. – Хороший старый сорт. Скорее всего, ваша бабушка сажала. Или кто-то, кто любил этот сад по-настоящему.

Она медленно подошла ближе, присела рядом, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах её духов – тёплый, с горчинкой, как дорогой чай. Она протянула руку, осторожно коснулась бутона, и тот, тронутый её пальцами, словно вздрогнул, осыпав пыльцу на её ладонь.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. В этом лице, в этой осторожной нежности, с которой она касалась старого куста, было столько настоящего, что у меня перехватило дыхание.

– Я оживлю их, – сказал, не подумав. – Обрежу, подкормлю, полью. Они зацветут. Обещаю.

Тамара подняла на меня взгляд, в её светлых глазах блеснула тёплая искра.

– Правда? – спросила она, голос её дрогнул.

– Правда, – ответил я твёрдо. – Ради вас – зацветут.

Мы замерли друг напротив друга, и воздух между нами снова стал густым, почти осязаемым.