Глава 18.

Лианна сидела в ложе, сжимая в руках алую розу, и не могла пошевелиться. Её пальцы, всё ещё хранившие тепло его прикосновения, подрагивали. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки: крики толпы, приветственные возгласы, музыку, что снова заиграла на галерее. Она смотрела на него — на Эйнара, — и мир вокруг то расплывался, то становился невыносимо чётким, как в лихорадке.

Он был другим. Не тем мальчиком, что сидел в подземелье, сжимаясь в комок от каждого шороха. Не тем юношей, что лежал головой на её коленях перед камином, позволяя гладить свои волосы. Он стал мужчиной. Высоким, широкоплечим, с той особой, хищной грацией, что заставляла других рыцарей казаться рядом с ним неуклюжими мальчишками. Его лицо, повзрослевшее и закалённое, хранило следы пережитого — но глаза остались теми же. Голубыми. Глубокими. Её.

И он вернулся. Как обещал.

Её душа пела. Хотелось вскочить, сбежать по ступеням, броситься к нему — наплевав на приличия, на толпу, на всё. Но тело не слушалось. Она как будто приросла к скамье, и только слёзы текли по щекам — беззвучные, горячие, солёные. Слёзы облегчения. Слёзы счастья. Слёзы семи лет ожидания, которые наконец-то закончились.

Рядом суетилась Элис — что-то говорила, дёргала за рукав, — но Лианна не слышала. Она видела только его. Как он поднялся с колена. Как пожал руку её отцу. Как развернулся и пошёл прочь с арены, сопровождаемый овациями.

А потом он исчез.

Лианна выдохнула — она и не заметила, что всё это время не дышала. Элис, наконец пробившись сквозь её оцепенение, трясла её за плечо:

— Лианна! Лианна, ты слышишь? Ты знала? Ты знала, что это он? Принц! Настоящий принц! И он выбрал тебя! Все дамы теперь умрут от зависти! Ты...

— Элис, — прошептала Лианна, — пожалуйста. Давай просто... давай вернёмся в замок.

Она поднялась на непослушных ногах. Розу она по-прежнему сжимала в руке, и шипы впивались в ладонь, но боли она не чувствовала.

В замке, у входа в восточное крыло, её перехватил слуга — запыхавшийся, раскрасневшийся.

— Леди Лианна! Вас искал сэр Гарет. Он в лечебнице. Просил передать, что ничего страшного, но если вы захотите его проведать...

— С ним всё в порядке? — спросила Лианна, и голос её прозвучал глухо, как будто издалека.

— Говорит, просто ушиб. Но лекарь велел отдохнуть.

Она кивнула и, собрав остатки сил, направилась в лечебницу.

Это была небольшая комната в западной башне, пропахшая сушёными травами и уксусом. Гарет сидел на скамье, и его правая рука, обмотанная льняной повязкой, покоилась на перевязи. Увидев Лианну, он тут же вскочил — чуть не опрокинув склянку с настойкой.

— Леди Лианна! — Его лицо осветилось улыбкой, хотя было видно, что двигать рукой ему больно. — Вы пришли! Не стоило, право слово. Это всего лишь ушиб. Лекарь говорит, через пару дней всё пройдёт.

— Я рада, что ничего серьёзного, — ответила она. — Вы сражались храбро.

— Храбро, но недостаточно умело, — усмехнулся он. — Этот принц... он не человек. В смысле, я хотел сказать, он невероятный воин. Я никогда не видел такой скорости. И такой силы. — Он покачал головой. — Но я не жалею. Проиграть такому противнику — почти честь.

Он посмотрел на неё внимательнее и вдруг заметил розу в её руке, её заплаканные глаза, её бледность.

— Вы... вы в порядке? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она. — Просто... немного устала.

Гарет кивнул. Он не стал расспрашивать — за это Лианна была ему благодарна.

— Скоро пир, — сказал он. — Может, прогуляемся перед ним? Подышим свежим воздухом. Я, честно говоря, уже устал от запаха лекарств.

Она отказалась, сославшись на усталость.

Пир был в главном зале. Гости уже собирались, рассаживались за столами, когда герольд у дверей провозгласил:

— Его Высочество Эйнар, принц Верлорна, лорд Северных земель, наследник дома Серебряного Плаща!

Двери распахнулись.

В зал вошли пятеро. Они двигались слаженно, как стая — и это сравнение первым пришло в голову каждому, кто их видел. Все как один — высокие, широкоплечие, с той особой, текучей грацией, что выдавала в них оборотней. Одежды их были чёрными — кожа, замша, мягкая шерсть, — и лишь золотые пряжки, золотые цепи, золотые перстни вспыхивали в свете свечей. Ни капли серебра — Лианна знала почему. Оборотням серебро было ядом. Они носили только золото, и это делало их похожими на древних королей из легенд.

Но Эйнар затмевал всех. Он шёл в центре, на полшага впереди, и его плащ из чёрной шерсти, подбитый серебристым мехом, струился за ним, как ночь. Белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете канделябров. На нём не было доспехов — только тёмная туника, перехваченная золотым поясом, и высокие сапоги. И лишь одно украшение выделялось — на указательном пальце правой руки горело массивное золотое кольцо с бегущим волком. Печатка дома Серебряного Плаща.

Зал замер. Даже музыканты на галерее на мгновение сбились с ритма. Придворные дамы, ещё минуту назад перешёптывавшиеся о пустяках, теперь не сводили с него глаз. И было отчего: он был красив — той пугающей, нечеловеческой красотой, что заставляла сердце замирать, а дыхание сбиваться.

Граф Корвейский поднялся из-за стола.

— Принц Эйнар, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами. — Добро пожаловать. Для меня честь принимать вас в этом замке. Прошу, садитесь. Место рядом со мной — ваше.

Эйнар поклонился — коротко, с достоинством, — и занял предложенное место. Его свита расселась рядом. По другую руку от него оказался тот самый посол из северных земель, что был на помолвке, — оборотень с янтарными глазами. Они обменялись короткими кивками, как старые знакомые, и тут же включились в разговор, который вели мужчины за столом: о политике, о турнире, о предстоящей зиме.

Лианна сидела в дальнем конце стола — там, где обычно сидела, — и не могла отвести от него глаз. Но он не смотрел на неё. Ни разу. Ни единого взгляда. Он беседовал с графом, с лордом Альриком, с Седриком — непринуждённо, спокойно, словно был здесь сотни раз. Он улыбался, смеялся чьим-то шуткам, поднимал кубок. И ни разу, ни на мгновение, его голубые глаза не обратились к ней.

Сперва она ждала. Потом — недоумевала. Потом — злилась.

«Что он делает? Почему он меня игнорирует? Он только что при всех выбрал меня королевой турнира! Он назвал меня по имени! А теперь сидит там и делает вид, что меня не существует?!»

Ярость — жгучая, незнакомая, почти приятная — поднималась в ней, как вино в переполненном кубке. Она сжала вилку так, что побелели костяшки. «Ах, так? Ну хорошо…».

Она повернулась к Гарету, который сидел неподалёку и рассеянно ковырял мясо, не зная, куда деть глаза. Его рука всё ещё была на перевязи.

— Сэр Гарет, — произнесла она громче, чем следовало, и с вызовом, — вы не пригласите даму на танец?

Гарет поперхнулся элем.

— Леди Лианна? Я... конечно! С радостью! — Он вскочил, едва не опрокинув кубок, и тут же поморщился, забыв о больной руке. — То есть... я могу танцевать. Лекарь сказал — можно. Если осторожно. Очень осторожно.

— Вот и прекрасно, — ответила она, поднимаясь, и взяла его под руку.

Они вышли в круг. Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию. Гарет обнял её здоровой рукой, и они закружились по залу. Он был неуклюж — мешала повязка, мешало волнение, — но старался изо всех сил. Лианна же двигалась легко, почти не глядя на партнёра. Её взгляд, как стрелка компаса, неизменно возвращался к столу, где сидел Эйнар. Она смотрела на него поверх плеча Гарета — смотрела с вызовом, со злостью, с отчаянием. «Ну же. Посмотри на меня. Хоть раз».

Но он не смотрел.

И от этого ей хотелось то ли расплакаться, то ли запустить в него кубком.

Лианна танцевала. Она кружилась в руках Гарета, позволяя ему вести, и смеялась — слишком громко, слишком звонко, слишком неестественно. Этот смех звучал как звон разбитого стекла: красивый, но острый, ранящий. Гарет, раскрасневшийся и счастливый, не замечал фальши. Он смотрел на неё с обожанием, и его здоровая рука, лежавшая на её талии, чуть дрожала от волнения. Он что-то говорил — о танцах, о музыке, о том, как ему нравится этот вечер, — но Лианна не слышала. Её мысли были заняты другим.

Она то и дело бросала взгляды через плечо — туда, где за главным столом сидел Эйнар. Он по-прежнему беседовал с мужчинами, потягивал вино, и ни единый мускул на его лице не выдавал, что он замечает её. Но она чувствовала: он видит. Видит каждый её жест, каждый поворот головы, каждый нарочито счастливый взгляд, брошенный на Гарета. Он просто не подаёт виду. И от этого ей хотелось кричать.

— Леди Лианна, — прошептал Гарет, наклоняясь ближе, — я... я хотел сказать... вы сегодня... вы всегда прекрасны, но сегодня — особенно. Я так рад, что вы пригласили меня. Я... — он запнулся. — Я уже начал бояться, что после появления принца вы... ну, что я стану вам неинтересен.

— Глупости, — ответила Лианна, не глядя на него. Её взгляд снова метнулся к столу. — Вы мой друг, Гарет. И вы были ранены. Как я могла не пригласить вас?

— Друг, — повторил он, и в его голосе мелькнула тень разочарования. Но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно. Друг. Я очень ценю это.

Танец закончился. Гарет поклонился, всё ещё улыбаясь, и Лианна, отпустив его руку, повернулась, чтобы вернуться на своё место. И замерла.

Перед ней стоял Эйнар.

Он возник словно из ниоткуда — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой свет канделябров. Его лицо было спокойным, как поверхность замёрзшего озера, но в голубых глазах, устремлённых на неё, горел огонь. Не тот, прежний, — тихий, тёплый, как пламя свечи. Другой. Горячий. Опасный. Огонь, который мог согреть, а мог — испепелить.

— Леди Лианна, — произнёс он, и его голос, низкий, обволакивающий, прозвучал как струна, которую тронули слишком сильно. — Не окажете ли вы мне честь?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Приказ, облечённый в вежливую форму. Лианна подняла подбородок. Вся злость, всё возмущение, что копились в ней весь вечер, вдруг всколыхнулись разом. Она встретила его взгляд и не отвела глаз.

— Разумеется, принц, — ответила она, и её голос прозвучал холодно, как сталь на морозе. — Если вы наконец-то соизволили меня заметить.

Он не ответил. Только уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в чём-то ином. Он взял её за руку и вывел в круг.

Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию — ту самую, что играли на помолвке Седрика. Эйнар положил руку на её талию, и от этого прикосновения по телу Лианны пробежал электрический разряд. Его ладонь была горячей, тяжёлой, уверенной. Не то что робкие пальцы Гарета. Это было прикосновение мужчины, который знал, чего хочет.

Они начали двигаться. Медленно. Плавно. Их шаги совпадали идеально, словно они танцевали вместе сотни раз. Но напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, воздух потрескивал.

— Ты танцуешь с ним, чтобы досадить мне? — спросил он негромко. В его голосе не было злости. Скорее — любопытство. И что-то ещё, более тёмное.

— А тебе есть дело? — парировала она, не глядя на него. Её рука, лежавшая на его плече, напряглась.

— Есть, — ответил он просто. — И ты это знаешь.

Она вскинула голову. Их глаза встретились. В его взгляде не было прежней нежности — той, что она помнила по ночам у камина, когда он лежал головой на её коленях. Вместо неё появилось что-то новое. Жёсткое. Голодное. Властное. Семь лет изменили его. Он больше не был тем трепетным юношей, который учился говорить по слогам и рисовал углём волков на стенах. Он стал мужчиной. Принцем. Хищником. Он привык повелевать, а не просить. Привык брать, а не ждать.

— Ты изменился, — прошептала она, и в её голосе смешались упрёк, боль и восхищение.

— Да, — согласился он. — Ты тоже.

— Я всё та же, — возразила она.

— Нет. — Его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её ближе — ровно настолько, чтобы это не нарушало приличий, но достаточно, чтобы она почувствовала жар его тела. — Ты стала ещё красивее. И ещё упрямее. А ещё ты злишься. Я чувствую это.

— Конечно, я злюсь! — выдохнула она, и слова полились сами собой, как вода, прорвавшая плотину. — Ты исчезаешь на семь лет, потом появляешься на турнире, просишь мой платок, выбираешь меня королевой — а потом делаешь вид, что меня не существует! Ты сидел там, за столом, и разговаривал с моим отцом так, будто я — пустое место! Ты даже не взглянул на меня!

— Я не мог, — сказал он тихо.

— Чего ты не мог?!

— Смотреть на тебя. — Его голос стал ниже, почти рычащим. — Если бы я взглянул на тебя там, за столом, при всех, я бы не смог отвести глаз. Я — принц Верлорна, Лиан. Каждый мой жест, каждый взгляд будут истолкованы.

— Ты мог хотя бы подать знак, — прошептала она.

— Я подал. — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она почувствовала его дыхание — горячее, частое. — Я выбрал тебя королевой турнира. Весь мир видел это. Чего же тебе ещё?

Она не ответила. Слова застряли в горле. Всё, что она могла, — это чувствовать. Тепло его руки. Сталь его голоса. Бурю эмоций, что клокотала в груди. Он был другим. Не тем мальчиком, которого она помнила. Но одно осталось неизменным — то, как он смотрел на неё сейчас. Так же, как тогда, в подземелье. Так же, как у камина, когда клал голову ей на колени. С бесконечной, невыразимой нежностью, пробивавшейся сквозь всю его новую, жёсткую броню.

Танец закончился. Музыка стихла. Но они стояли посреди зала, не в силах разомкнуть рук. Гости перешёптывались. Изольда метала грозные взгляды. Гарет, сидевший в углу, смотрел на них с тихой, обречённой грустью. Но им было всё равно.

Эйнар отошёл первым. А Лианна осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на губах всё ещё горит тепло его дыхания.

Первый год после побега был самым трудным. Эйнар жил с Ульрихом в заброшенной хижине на краю леса, затерянной среди холмов так далеко от людских дорог, что даже случайный охотник не мог на неё наткнуться. Старик оказался не просто отшельником — он был хранителем памяти клана Серебряного Плаща, одним из последних, кто помнил старые законы, старые песни и старую магию оборотней.

Ульрих учил его всему, что знал сам. Не просто сражаться — хотя боевой подготовке отводилось много времени, — но и понимать. Понимать язык леса, читать следы на влажной земле, различать запахи ветра, слышать шёпот деревьев. Он учил Эйнара древнему наречию оборотней — певучему, гортанному, совсем не похожему на человеческую речь. Учил истории его рода: о первом короле, что заключил договор с луной; о великих битвах; о падении Северных земель. Учил контролировать зверя.

— Твой волк — не враг тебе, — говорил Ульрих, сидя у костра долгими зимними вечерами. — Но он и не слуга. Он — часть тебя. И если ты не научишься слушать его, он разорвёт тебя изнутри. Если же ты примешь его — он даст тебе силу, о которой люди могут только мечтать.

Эйнар учился. Он впитывал всё, как сухая земля впитывает дождь. И постепенно страх перед зверем, жившим внутри, сменился пониманием. А понимание — контролем. Через год он мог оборачиваться по своей воле — не только в полнолуние, когда зверь был сильнее всего. Мог оставаться в сознании, даже когда волк брал верх. Мог различать запахи за милю, видеть в темноте, как днём, и двигаться с той бесшумной, текучей грацией, что была доступна только его народу.

— Ты готов, — сказал Ульрих однажды утром, когда снег начал таять, а на проталинах показались первые подснежники. — Я научил тебя всему, что знал. Дальше — Верхейм. Королева должна узнать, что ты жив.

Дорога до столицы заняла почти месяц. Эйнар шёл через горы и леса, избегая людских поселений, ночуя под открытым небом, охотясь в волчьем обличье. Он пересёк границу Верлорна в начале весны, когда долины уже зазеленели, а реки, вздувшиеся от талых вод, неслись с гор с грохотом. И когда он наконец увидел Верхейм — город-крепость, высеченный в скалах и живых деревьях, с башнями, уходящими в самое небо, — его сердце забилось так, как не билось никогда. Это был его дом. Дом, которого он никогда не знал.

Попасть к королеве оказалось непросто. Стража у ворот Серебряного Замка не пропускала к Морвейне никого без предварительной записи, а у Эйнара не было ни титула, ни свиты, ни доказательств, кроме старого золотого перстня на пальце и дерзости, граничащей с безумием. Три дня он провёл у ворот, добиваясь аудиенции, и наконец один из стражей, старый воин с седыми висками и шрамами на лице, всмотрелся в его лицо — и вздрогнул.

— У тебя глаза Торвальда, — сказал он глухо. — Я помню твоего отца. Я служил ему. Идём.

Он провёл Эйнара через анфилады залов, через внутренние дворы и галереи, пока они не оказались в Лунном Чертоге — том самом зале без крыши, где звёзды сияли так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Королева Морвейна сидела на троне из живого дерева. Она была высокой, с серебряными прядями в чёрных волосах, с пронзительными зелёными глазами, которые смотрели на мир так, будто видели его насквозь.

Эйнар преклонил колено.

— Тётя, — произнёс он на языке оборотней.

Она вздрогнула. Поднялась. Медленно спустилась с трона и подошла к нему.

— У моего брата был сын, — сказала она. — Но он погиб много лет назад. В человеческом замке. Как ты докажешь, что ты — это он?

Эйнар поднял руку и показал перстень. Золотой волк. Морвейна замерла. Потом взяла его руку и поднесла ближе к свету, сочившемуся из белого пламени в центре зала — того самого, что горело без дыма и не угасало веками.

— Есть только один способ узнать правду, — сказала она. — Кровь Серебряного Плаща не лжёт. Вложи руку в пламя. Если ты истинный наследник — оно не причинит тебе вреда. Если нет — оно испепелит тебя.

Эйнар не колебался. Он встал, подошёл к чаше с белым огнём и, не отводя глаз от королевы, опустил ладонь прямо в сердце пламени. Огонь лизнул его пальцы, обвился вокруг запястья — и расступился. Он был тёплым, как летний ветер, и не оставил на коже ни следа.

Морвейна закрыла глаза. Из груди её вырвался вздох — долгий, дрожащий.

— Кровь моего брата, — прошептала она. — Ты жив. Слава луне, ты жив.

Она обняла его. И в этом объятии было всё: скорбь о погибшем брате, радость обретения, надежда на будущее. С того дня Эйнар стал наследным принцем Верлорна.

Начались месяцы ученичества. Морвейна лично занялась его образованием: политика, история, дипломатия, военное дело. Он учился у лучших наставников, которых могла предложить столица. Учился управлять землями, вести переговоры, разбираться в законах. Он оказался способным учеником — не потому, что был гением, а потому что помнил каждую минуту, проведённую в подземелье, и знал цену знаниям.

Через два года он стал правой рукой королевы. Ему доверяли самые сложные поручения: уладить пограничный спор с горными кланами, провести переговоры с гномами Каменного Предела, разоблачить заговор среди советников. Он выполнял их с хладнокровием и точностью, которые удивляли даже Морвейну.

Но были и другие поручения — те, о которых не говорили открыто. Верлорн существовал в хрупком мире с людьми, и этот мир нужно было поддерживать. Иногда — силой. Иногда — хитростью. Эйнар надевал доспехи наёмника, чёрные, без гербов, и уходил в ночь. Он сражался с разбойниками на торговых трактах, выслеживал предателей, проникал в стан врага. Его отряд — горстка верных людей и оборотней, — знал его только как Чёрного Волка, командира, который никогда не снимал шлема при посторонних. Эти вылазки закалили его характер. Научили жестокости, когда она была нужна, и милосердию, когда оно было заслужено. Смерть, которую он видел, не ожесточила его сердце — но покрыла его бронёй.

А потом королева заболела. Это случилось на пятом году его жизни в Верхейме. Морвейна скрывала недуг так долго, как могла, но однажды, когда они остались вдвоём в Лунном Чертоге, она взяла его за руку и сказала:

— Мой век не так долог, как мне хотелось бы. Лекари говорят — год, может, два. Я не боюсь смерти. Я боялась только одного: что умру, не оставив наследника. Но теперь ты здесь, и этот страх ушёл. Остался другой.

— Какой? — спросил Эйнар.

— Ты. Ты — наследник, но ты всё ещё не женат. У тебя нет детей. Если с тобой что-то случится, род Серебряного Плаща прервётся навсегда. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я знаю, чего ты хочешь. Вернее — кого. Ты говоришь о ней редко, но я вижу. Каждый раз, когда ты смотришь на луну, ты думаешь о человеческой девушке, которая спасла тебя.

— Да, — ответил он.

Морвейна вздохнула.

— Я могла бы предложить тебе принцессу из Аркендейла. Или дочь эльфийского князя. Или гномью владычицу — у них, говорят, женщины крепкие, как скалы. Любая из них укрепила бы трон. Любая принесла бы союз.

— Мне нужна она, — сказал Эйнар.

Королева долго молчала. Потом кивнула.

— Тогда езжай. Вернись к ней. И привези её сюда. Я хочу увидеть женщину, ради которой мой племянник готов отвергнуть полмира.

Он вернулся в Воронье Гнездо. Под видом Чёрного Рыцаря. Он не знал, ждёт ли она его. Не знал, помнит ли. Но он должен был попытаться. Потому что все эти семь лет — через обучение, через битвы, через боль и потери — он шёл к ней. И теперь, когда он стоял перед ней, протягивая алую розу, он знал: путь не окончен. Путь только начинается.

Пир закончился далеко за полночь. Гости разошлись по покоям, музыканты собрали инструменты, слуги погасили свечи и убрали со столов остатки яств. Замок погрузился в ту особую, глубокую тишину, какая бывает только после больших праздников — тишину, в которой ещё слышны отголоски музыки, смеха и звона кубков, но уже чувствуется приближение ночи.

Лианна поднялась в свои покои. Эльза помогла ей снять платье, расплела косы и, заметив, что госпожа необычно молчалива, не стала задавать лишних вопросов — только подбросила дров в камин и тихо вышла. Лианна осталась одна. Она надела простую ночную сорочку, накинула на плечи старую шаль — ту самую, в сине-зелёную клетку, — и села в кресло у окна. Свечу зажигать не стала. Ей не нужен был свет.

Она прокручивала в голове каждое его слово, сказанное во время танца. «Я шёл к тебе все эти семь лет». Она помнила его взгляд — тот самый, из-под опущенного забрала, когда он просил её платок. Помнила, как дрогнуло его лицо, когда он снял шлем. Помнила тепло его руки на своей талии.

И вот — шорох.

Едва слышный, как дуновение ветра. Занавеска у окна колыхнулась, и в комнату, бесшумно ступая, вошёл он. Без доспехов, без свиты, без золотых перстней — только он. В простой тёмной тунике, с распущенными белыми волосами, которые в лунном свете сияли, как расплавленное серебро. Он был таким же, как тогда, в детстве, — и совершенно другим. Выше, шире в плечах, мужественнее. Но глаза — те же. Голубые. Глубокие. Её.

— Лиан, — произнёс он.

И от звука этого имени, произнесённого его голосом, все стены, что она строила вокруг себя семь лет, рухнули разом.

Она вскочила. Хотела что-то сказать — что-то важное, что-то достойное момента, — но слова застряли в горле. Вместо них вырвался всхлип. Она бросилась к нему и уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё. Он обнял её — крепко, надёжно, как будто хотел защитить от всего мира. Она слышала биение его сердца — ровное, сильное, — и это было лучшей музыкой на свете.

— Ты вернулся, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты правда вернулся.

— Я же обещал, — ответил он, и его голос дрогнул. — Я не мог не вернуться. Моя луна. Моя Лиан.

Она подняла голову и заглянула в его лицо. Провела пальцами по его скулам, по лбу, по линии челюсти — как будто хотела убедиться, что он настоящий. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза сияли в темноте — не янтарным, а тем самым голубым светом, который она помнила.

— Ты изменился, — сказала она. — Стал... жёстче. Сильнее.

— Мне пришлось, — ответил он. — Но здесь, — он взял её руку и прижал к своей груди, — здесь я всё тот же. Тот мальчик, который учился читать по твоей книге. Тот, кто лежал головой на твоих коленях. Тот, кто поклялся тебе, что вернётся.

Они сели на ковёр у камина — совсем как тогда, в детстве. Эйнар сел, прислонившись спиной к креслу, а Лианна устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Он рассказывал ей о том, что пережил за эти годы. Об Ульрихе, научившем его быть волком. О дороге в Верхейм. О встрече с королевой Морвейной и о том, как белое пламя Лунного Чертога признало его кровь. О вылазках, где он сражался под личиной наёмника, и о людях, которых потерял. О болезни королевы и о том, что скоро ему предстоит взойти на трон.

— Она хотела, чтобы я женился, — сказал он, глядя на огонь. — Предлагала принцесс. Дочерей лордов. Даже эльфийскую княжну.

Лианна замерла.

— И что же ты?

— Я сказал ей: моё сердце уже занято. — Он повернулся к ней. — Оно было занято с тех пор, как двенадцатилетняя девочка спустилась в подземелье и принесла мне хлеб. Я не мог забыть тебя. Не мог перестать думать о тебе. Каждую ночь, каждый день — я шёл к тебе. Даже когда не знал, ждёшь ли ты меня.

— Ждала, — прошептала она. — Каждую ночь. Каждый день. Семь лет.

Она рассказала ему о том, как ей жилось без него. О том, как она услышала новости о принце оборотней в Торнхилле и как её сердце разрывалось от боли и надежды. О том, как увидела белого волка в саду и думала, что сходит с ума.

— Это был я, — признался Эйнар. — Я не мог ждать. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы мельком.

— Почему ты не подошёл? — спросила она.

— Я хотел. Но не знал, готова ли ты. Не знал, помнишь ли ты меня. Я боялся, что ты... что у тебя другая жизнь. Что ты счастлива с кем-то другим.

— С кем? — она горько усмехнулась. — С Гаретом?

— Например.

— Гарет — хороший человек. Добрый, честный. Он был бы идеальным мужем. — Она помолчала. — Но он — не ты.

Их глаза встретились. В камине догорали угли. За окном шумело море. И в этом молчании было больше слов, чем в сотне разговоров. Эйнар поднял руку и коснулся её щеки — легко, как крыло бабочки. Она не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, к его теплу, к его дыханию.

— Лиан, — прошептал он.

— Что?

— Я люблю тебя. Любил тогда, в подземелье. Любил все эти семь лет. И буду любить всегда.

— Я тоже, — ответила она. — Я тоже тебя люблю Эйнар.

Он наклонился и поцеловал её. По-настоящему.

Это не было похоже на тот робкий, почти детский поцелуй, что случился между ними у камина семь лет назад. Тогда он был мальчиком, не умевшим выразить то, что чувствовал. Теперь — мужчиной, который ждал семь лет и больше не собирался ждать ни минуты. Его губы впились в её с голодом, который копил все эти годы. Он целовал её глубоко, жадно, требовательно — и в то же время с такой нежностью, что у неё закружилась голова.

Лианна ответила ему — не раздумывая, не сомневаясь. Её пальцы запутались в его белых волосах, мягких, как шёлк, и притянули его ближе. Их дыхание смешалось. Сердца бились в одном ритме — быстром, оглушительном. Она чувствовала вкус его губ — вино, мята и что-то ещё, что-то родное, знакомое, как запах старой книги или морского ветра. Вкус дома.

Его руки скользнули по её плечам, спустились ниже, обхватили талию. Он прижал её к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет, что этот миг — лишь сон, который развеется с рассветом. Его ладони, горячие и сильные, гладили её спину, плечи, шею — везде, куда могли дотянуться. Каждое прикосновение было как электрический разряд, и Лианна чувствовала, как всё внутри неё плавится, как тает лёд, сковывавший её сердце все эти годы.

Он оторвался от её губ и начал покрывать поцелуями её лицо — лоб, веки, скулы. Она закрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям, как тёплой волне. Его губы переместились ниже — к шее, туда, где бился пульс, частый и неровный. Он целовал её шею — нежно, но настойчиво, — и она почувствовала, как по телу разливается огонь. Потом — плечи. Шаль упала на пол, и его губы коснулись её обнажённой кожи, проследили линию от шеи до ключицы. Лианна тихо застонала, запуская пальцы глубже в его волосы. Она чувствовала, как его дыхание становится всё более частым, всё более рваным.

— Лиан, — прошептал он, и в его голосе звучала мука. — Я... я не могу...

Его руки сжали её талию сильнее. Он снова нашёл её губы и поцеловал — ещё более страстно, ещё более отчаянно. Она чувствовала, как дрожат его пальцы, прикасаясь к её спине. Чувствовала, как напряжены мышцы на его плечах. Чувствовала ту границу, за которой слова уже не нужны. И знала: ещё мгновение — и он не сможет остановиться. Она сама не сможет остановиться.

И вдруг он оторвался от её губ. Его дыхание было рваным, глаза горели — янтарный огонь смешивался с голубым, и в этом огне была и страсть, и нежность, и что-то ещё. Что-то древнее. Что-то вечное.

— Лиан, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, почти как рык. — Я не хочу больше ждать. Я не хочу расставаться с тобой на рассвете, как вор. Я хочу, чтобы ты была моей. Навсегда. Перед Богом, перед луной, перед всеми. — Он взял её лицо в ладони и заглянул в глаза. — Выйди за меня. Стань моей женой. Стань принцессой Верлорна. Стань моей.

Лианна замерла. Сердце пропустило удар — а потом забилось с удвоенной силой. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было всё: надежда, страх, решимость. Принц, воин, наследник престола — сейчас он был просто мужчиной, который боялся услышать «нет».

— Да, — выдохнула она, и слёзы — на этот раз счастливые — потекли по её щекам. — Да, Эйнар. Я согласна. Я стану твоей женой. Я стану твоей.

Он закрыл глаза. На его лице отразилось такое облегчение, такая радость, что у Лианны перехватило дыхание. А потом он поцеловал её снова — но теперь уже не с голодом, а с благоговением. Как клятву. Как обет. Как обещание.

— Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь губами её лба. — И я не подведу тебя. Никогда. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

— Я знаю, — ответила она, обнимая его. — Я всегда знала.

Он поцеловал её снова — на этот раз мягко, почти благоговейно. А потом, как когда-то в детстве, положил голову ей на колени, и она гладила его волосы, пока за окном не начал заниматься рассвет. Они просидели у камина до самого рассвета. Говорили, молчали, снова говорили. Им нужно было рассказать друг другу так много, что одна ночь не могла вместить всего. Но у них теперь было время. Целая жизнь.

Когда небо за окном начало сереть, Эйнар поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро слуги проснутся.

— Ты вернёшься? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Завтра ночью, — пообещал он. — И послезавтра. И всегда. — Он поцеловал её, — и шагнул к окну. — Спи, Лиан. Я здесь. Я больше не исчезну.

Он исчез в предрассветных сумерках, растворился, как тень, как сон, как волк, возвращающийся в лес. Но Лианна знала: теперь — навсегда. Она легла в постель, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, и заснула с улыбкой.