Глава 15.

Утро после помолвки выдалось таким, какие бывают только в октябре, когда осень уже не ранняя, но ещё и не поздняя, а та самая — звенящая, прозрачная, с привкусом близкой зимы на языке. Небо, затянутое плотной пеленой облаков, висело так низко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься его серой, влажной шерсти. Облака не плыли — они лежали на вершинах холмов, как усталые звери, и время от времени роняли на землю мелкую, почти невидимую морось, от которой кожа становилась влажной, а волосы завивались в тугие кольца.

Воздух был холодным — таким, что первый вдох обжигал ноздри и проникал глубоко в лёгкие, прогоняя остатки сна. Но в этом холоде не было враждебности. Он бодрил, как глоток ключевой воды, как первый снег, выпавший на мёрзлую землю, как обещание того, что мир ещё жив и будет жить. Ветер, лёгкий и порывистый, приносил с собой запахи, от которых кружилась голова: влажная земля, только что проснувшаяся после ночного тумана; прелая листва, устилавшая подножия дубов золотым и багряным ковром; и далёкий, едва уловимый дым костров, которые слуги разожгли на краю леса ещё затемно. Этот дым был не горьким, не едким, а тёплым и уютным — он обещал жаровни, горячее вино и долгие разговоры под шум ветра.

Где-то вдалеке, за холмами, прокричала сойка, и её крик, резкий и одинокий, эхом разнёсся над пустошами. Ему ответила другая — из леса, — и на мгновение их перекличка повисла в воздухе, как вопрос без ответа. А потом снова стало тихо. Только ветер шелестел в кронах дубов, да где-то в лагере переговаривались слуги, и их голоса звучали приглушённо, словно сам воздух, густой от влаги, смягчал все звуки.

Если закрыть глаза, можно было почувствовать всё это разом: холод на щеках, запах дыма и листвы, шершавую кору дерева под пальцами, влажную траву под ногами. И понять: вот она, осень. Настоящая. Та, что приходит не по календарю, а по велению сердца.

Охота была задумана графом Эдмундом как мужское развлечение — но дамам тоже нашлось дело. Для них устроили прогулку к водопадам, что прятались в глубине леса, и пикник на поляне. Самые смелые из женщин — Розалин и ещё две молодые баронессы — предпочли ехать верхом, и теперь гарцевали на лошадях рядом с мужчинами, вызывая одобрительные возгласы и завистливые взгляды тех, кто остался в повозках. Лианна, недолго думая, присоединилась к всадницам: Снежинка, отдохнувшая за ночь, радостно всхрапнула и запросилась в галоп. Изольда, разумеется, осталась в повозке — она считала верховую езду уделом простолюдинок, а себя — слишком знатной дамой, чтобы трястись в седле. Элис умоляла отца отпустить её верхом, но леди Маргарет была непреклонна: «Ты ещё ребёнок. Успеешь наскакаться, когда подрастёшь».

— Я не ребёнок! — возмущалась Элис, сидя в повозке и скрестив руки на груди. — Мне уже пятнадцать!

— Вот именно, — ответила мать. — Ещё слишком мала, чтобы свернуть себе шею.

Кавалькада двинулась через холмы к лесу. Впереди ехали графы — Корвейский и Эдмунд, — за ними Седрик с Розалин, потом гости: бароны, рыцари, лорд Альрик со своей свитой. Послы-северяне тоже были здесь. Слуги с собаками замыкали шествие. Гончие, почуявшие близость леса, рвались с поводков, заливаясь хриплым, азартным лаем.

На опушке леса, у подножия старого дуба, чьи ветви простирались над землёй, как руки древнего великана, раскинулся охотничий лагерь. Два больших шатра из плотного, пропитанного воском сукна высились рядом, и их полотнища, серые, с вышитыми золотыми соколами Торнхиллов, хлопали на ветру, как гигантские крылья неведомых птиц, готовых вот-вот сорваться с места и улететь в холмы.

Внутри гостевого шатра царил полумрак, разбавленный мерцанием жаровен. Их кованые чаши, полные раскалённых углей, стояли по углам, и угли эти дышали алым, как сердца неведомых подземных существ. Походные столы, покрытые белыми льняными скатертями, ломились от закусок, достойных королевского приёма: холодная оленина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтями; запечённые в тесте перепела, ещё хранившие тепло печи; сырные головы, истекающие маслом; корзины с яблоками и поздними грушами; свежий хлеб с хрустящей коркой; и серебряные кувшины с подогретым пряным вином, от которого поднимался пар, пахнущий корицей, гвоздикой и апельсиновой цедрой. Для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги выставили бутыли с элем и графины с гномьим самогоном.

Рядом с шатрами, на открытом воздухе, был разведён большой костёр. Его пламя, жадное и яркое, плясало над грудой дубовых поленьев, разбрасывая снопы искр, которые уносились в серое небо и гасли там, как падающие звёзды. Над костром, на массивном железном вертеле, который с трудом поворачивали двое слуг, поджаривалась туша молодого кабанчика. Его кожа уже покрылась золотистой корочкой, и с неё капал жир, шипя на углях. Запах жареного мяса, смешанный с дымом и осенней свежестью, разносился по всей опушке, дразня аппетит даже тех, кто только что позавтракал.

Позади шатров, на длинных привязях, держали собак. Гончие — крупные, поджарые, с лоснящейся шерстью и умными, азартными глазами — рвались с поводков. Они чуяли дичь, и их нетерпение передавалось людям. Псари, крепкие мужчины в кожаных куртках, с трудом удерживали свору, покрикивая на самых ретивых. Чуть поодаль, на специальных насестах, сидели ловчие птицы — соколы и кречеты. Их глаза, холодные и надменные, смотрели на мир с тем же выражением, что и у их хозяев-аристократов. Птицы были в клобучках — маленьких кожаных шапочках, закрывающих им глаза, — и время от времени встряхивали крыльями, звеня бубенцами на лапках. Сокольничий, высокий старик с обветренным лицом, стоял рядом и тихо разговаривал с птицами, как с равными.

Граф Эдмунд, в охотничьем камзоле из толстой кожи, отороченном лисьим мехом, стоял у костра и раздавал последние указания. Его голос гремел над поляной, перекрывая шум ветра и лай собак:

— Егеря, берите гончих и идите к восточному оврагу — там, говорят, видели оленя-шестилетку с такими рогами, что корона позавидует! Сокольничий, готовь кречетов — леди Маргарет желает поохотиться с птицей. Дамам, которые не охотятся, — прогулка к водопадам, слуги покажут дорогу! И помните: мы здесь не ради добычи, а ради удовольствия. Кто хочет мяса — пусть идёт на кухню!

Мужчины, смеясь, проверяли оружие. Охотничьи луки из тиса, окованные рогом, с тетивой из бычьих жил. Арбалеты со стальными дугами, способные пробить доспех. Короткие мечи для ближнего боя. Рогатины с широкими лезвиями. Седрик, в своём неизменном охотничьем камзоле, с арбалетом за спиной и мечом на поясе, выглядел так, будто родился для этого дня. Розалин, сидевшая на гнедой кобыле рядом с ним, протянула ему перчатку — бархатную, расшитую серебром.

— Это на удачу, — сказала она. — Носи при себе. И возвращайся целым.

Седрик усмехнулся и засунул перчатку за пазуху.

— С такой удачей я и дракона бы подстрелил, — ответил он. — Но оленя — точно.

Лес, подступавший к лагерю, стоял стеной — тёмный, влажный, полный шорохов и теней. Его край был усыпан палой листвой, золотой и багряной, а дальше, в глубине, деревья смыкались так плотно, что даже днём там царил полумрак. Где-то в чаще кричала сойка, и этот крик эхом разносился под сводами ветвей. Охотники, спешившись, проверяли оружие: луки, арбалеты, копья, короткие мечи. Егеря уже ушли вперёд с собаками — прочёсывать лес в поисках оленя или кабана. Граф Эдмунд, раскрасневшийся от предвкушения, раздавал последние указания.

— Оленя гнать к восточному оврагу! Кабана — на запад, к болоту, там он увязнет! И ради всего святого, не стреляйте в лосей — их и так мало осталось!

Розалин, сидевшая на гнедой кобыле рядом с ним, смотрела на отца с плохо скрываемым восхищением.

— Постарайся не подстрелить кого-нибудь из гостей, — сказала она с улыбкой.

— Постараюсь, — ответил он. — Но если лорд Альрик будет путаться под ногами, я не обещаю.

Дамы, не пожелавшие участвовать в загоне, собирались на соколиную охоту. Леди Маргарет, в тёмно-зелёном платье для верховой езды и меховой накидке, приняла от сокольничего кречета — великолепную белую птицу, чьи крылья отливали серебром. Она надела кожаную перчатку до локтя, и кречет, сорвавшись с насеста, опустился на её руку, как пушинка.

— Какой красавец, — прошептала Элис, стоявшая рядом с Лианной. — Я тоже хочу научиться. Но мама говорит, что это слишком опасно.

— Всему своё время, — ответила Лианна. — Когда-нибудь у тебя будет свой сокол.

— Ты едешь с нами? К водопадам?

— Да, — ответила Лианна. — Я не слишком люблю охоту. Лучше посмотреть на водопады.

— Я тоже! — Элис схватила её за руку. — Говорят, там невероятно красиво. Папа рассказывал, что в детстве он нашёл там пещеру за водяной завесой. Представляешь? Как в сказке!

— Леди Лианна!

Она обернулась на голос. К ней, верхом на гнедом жеребце, подъезжал сэр Гарет из Лонгдейла — тот самый молодой человек, с которым она танцевала вчера на пиру. Сегодня он был в охотничьем камзоле из тёмно-зелёной кожи, с луком за спиной и коротким мечом на поясе. Ветер растрепал его светлые волосы, и он выглядел чуть более диким, чем вчера, — но улыбка оставалась всё той же: открытой, чуть застенчивой.

— Доброе утро, — сказал он, придерживая коня. — Я надеялся увидеть вас здесь. Вы охотитесь?

— Нет, — ответила Лианна. — Я не слишком хороший стрелок. Да и не люблю, когда убивают зверей.

— А я люблю, — признался он. — Но не ради убийства. Ради леса. Ради того, чтобы скакать по холмам и чувствовать ветер в лицо. Олень — благородная добыча, но охота — это не только добыча.

— Тогда удачи вам, сэр Гарет, — сказала она. — Надеюсь, ваш олень будет достойным.

Он улыбнулся и чуть наклонился в седле, понизив голос:

— Знаете, я вчера так и не решился спросить... Вы надолго в Торнхилле? Или возвращаетесь домой в ближайшие дни?

— Думаю, послезавтра мы уедем, — ответила Лианна. — Дела в замке не ждут.

— Жаль, — сказал он искренне. — Я бы хотел... — Он запнулся и вдруг покраснел, как мальчишка. — Впрочем, не буду отвлекать вас. Приятной прогулки, леди Лианна. И если судьба будет благосклонна, мы ещё увидимся.

Он тронул поводья и поскакал к опушке, где уже собирались охотники. Лианна проводила его взглядом. Сэр Гарет был приятным. Вежливым. Искренним. И она заметила, что ей было... интересно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы поймать себя на мысли: «А ведь он мог бы мне понравиться. Если бы не...»

Она не закончила мысль. Вместо этого развернула Снежинку и поехала к дамам, которые уже двинулись по тропе к водопадам.

Они двинулись в лес по узкой тропе, огибавшей охотничьи угодья. Деревья здесь были старыми, замшелыми, их стволы обросли лишайником, а корни, выступавшие из земли, напоминали узловатые пальцы. В воздухе пахло хвоей, сырой землёй и чем-то сладковатым — может, поздними грибами, может, диким мёдом. Тропа была устлана мягким ковром из опавшей листвы, и шаги звучали глухо, как будто лес сам поглощал все звуки.

Впереди, за деревьями, послышался шум воды — сперва далёкий, похожий на шёпот, потом всё громче и громче. И наконец, когда они вышли на поляну, перед ними открылся водопад.

Он был не слишком высок, но удивительно красив: с каменного уступа, поросшего мхом и папоротником, срывался вниз поток чистой, прозрачной воды, разбиваясь о валуны тысячами брызг. В воздухе висела водяная пыль, и в ней, когда сквозь кроны пробивалось солнце, загоралась радуга. У подножия водопада образовалось небольшое озеро, и вода в нём была такой прозрачной, что виднелись камни на дне. Вокруг росли дикие цветы — поздние, стойкие, те, что не боялись холодов, — и их запах смешивался с запахом воды и леса.

— Какая красота! — выдохнула Лианна, замирая на месте.

Дамы рассыпались по поляне: кто-то присел на валун, поросший мхом, кто-то спустился к самой воде, чтобы коснуться её рукой, кто-то просто стоял, запрокинув голову, и смотрел на радугу в брызгах. Слуги расстелили на траве покрывала и разложили закуски: холодное мясо, сыр, хлеб, кувшины с сидром. Но есть пока никто не хотел — слишком красиво было вокруг.

Лианна отошла чуть в сторону. Ей хотелось побыть одной. Она нашла место на краю поляны, где старый дуб склонял свои ветви почти до земли, и села, прислонившись спиной к стволу. Отсюда было видно и водопад, и озеро, и далёкий просвет в деревьях, за которым угадывались холмы. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Холодный воздух, пахнущий водой и прелой листвой, наполнил лёгкие. Ей было спокойно. Впервые за долгое время.

Охота завершилась ближе к сумеркам, и завершилась славно. Оленя-шестилетку с ветвистыми рогами загнали к восточному оврагу, где Седрик лично поразил его из арбалета — выстрел вошёл точно в сердце, и зверь рухнул, не мучаясь. Граф Эдмунд, сияя, хлопал будущего зятя по плечу и кричал, что такой удачной охоты не было уже лет пять. Кабана взяли на западе, у болота, где тот увяз в трясине и был добит рогатиной — честь эта досталась лорду Альрику, который, несмотря на свой почтенный возраст, держался в седле как юноша. Соколиная охота тоже принесла плоды: леди Маргарет, к собственному удивлению, подстрелила трёх жирных куропаток, и теперь они, связанные за лапки, свисали с седла её кобылы. Даже дамы, гулявшие к водопадам, вернулись с добычей — правда, не с дичью, а с корзинами поздних лесных ягод, собранных на поляне.

Кавалькада возвращалась в Торнхилл в сгущающихся сумерках. Уставшие, но довольные охотники перебрасывались шутками; собаки, набегавшиеся за день, плелись позади, высунув языки; лошади фыркали и прядали ушами. Лианна ехала рядом с дамами и чувствовала, как усталость приятной тяжестью разливается по телу. От неё пахло костром, лошадью и осенним ветром — запахами, которые она, как ни странно, любила.

В замке гостей уже ждали. Слуги приняли лошадей, поднесли горячие полотенца и кубки с подогретым вином. Лианна поднялась в свои гостевые покои, где Эльза уже приготовила ванну. Медная лохань стояла у камина, от воды поднимался пар, пахнущий лавандой и розмарином. Лианна скинула пропахшую дымом одежду и погрузилась в горячую воду. Тепло обволокло её, проникая в каждую уставшую мышцу, и она закрыла глаза, позволяя себе несколько минут полного, бездумного блаженства.

После ванны она надела платье цвета нежной зелени — того оттенка, какой бывает у первых листьев весной, когда они только-только проклёвываются из почек, ещё полупрозрачные, пронизанные солнцем. Ткань — мягкий, струящийся шёлк, привезённый когда-то матерью из восточных земель, — ниспадала до самого пола лёгкими волнами и при каждом движении переливалась, как вода в лесном озере. Лиф был простым, без излишней вышивки, с неглубоким вырезом, открывавшим шею и ключицы, а рукава, длинные и свободные, расширялись книзу и были оторочены тонкой серебряной тесьмой. По подолу шла вышивка — серебряные дубовые листья, тот самый родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Тонкий серебряный пояс с сапфирами подчёркивал талию, а на шее, вместо тяжёлых ожерелий, которые так любила Изольда, лежала простая серебряная цепочка с крошечным сапфиром — тем самым, что достался от матери.

Эльза расчесала ей волосы, оставив их распущенными, и вплела в пряди нитку мелкого жемчуга — скромно, но изящно. Жемчужины мерцали в тёмных волосах, как капли лунного света. Лианна взглянула в зеркало и осталась довольна. На неё смотрела молодая женщина с живыми глазами и лёгким румянцем на щеках.

Вечерний пир был устроен в том же главном зале, но теперь столы были накрыты иначе — без вчерашней помпезной роскоши, но с той особой, почти домашней щедростью, которая приходит после удачной охоты. Центральным блюдом стала та самая подстреленная дичь. Олень, зажаренный кусками на вертелах, покоился на огромном серебряном блюде, окружённый печёными яблоками и грушами, истекающими соком. Его мясо, нежное и ароматное, было приправлено можжевельником, тимьяном и чёрным перцем, и каждый кусок таял на языке, оставляя послевкусие дикого леса. Кабан был подан иначе: его замариновали в красном вине с чесноком и лавровым листом, а затем затушили до такой мягкости, что мясо само отходило от костей. Его подали с соусом из лесных грибов, собранных по случаю в тех же рощах, где шла охота. Куропатки, были запечены в глиняных горшочках с луком и морковью, и когда горшочки открывали, по залу разносился такой аромат, что гости на мгновение замолкали. Кроме дичи, на столе стояли блюда с копчёным лососем, пирогами с голубятиной, сырными тарелками и свежим хлебом. Из напитков подавали тёмный эль, красное вино и горячий сидр с корицей.

Лианна сидела не в дальнем углу, как обычно, а ближе к центру стола — рядом с Элис и неподалёку от сэра Гарета. Тот, заметив её, просиял и тут же подсел поближе, благо застольный этикет после охоты был не таким строгим.

— Вы прекрасно выглядите, леди Лианна, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которая подкупала в нём. — Этот цвет вам очень идёт.

— Благодарю, — ответила она, чуть улыбнувшись. — А вы, я смотрю, не пострадали на охоте? Все конечности целы?

— Все до единой, — рассмеялся он. — Хотя кабан пытался откусить мне ногу. Но я вовремя увернулся. Трусость — залог выживания.

— Вы называете это трусостью? Я бы назвала благоразумием.

— Благоразумие — это когда не лезешь на кабана с одним ножом, — возразил он. — А когда удираешь от него с криком — это именно трусость. Но я не стыжусь.

Лианна рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Сэр Гарет смотрел на неё с нескрываемым восхищением.

Когда музыканты заиграли, он, не колеблясь, пригласил её на танец. На этот раз она не сомневалась ни секунды. Они кружились по залу, и их движения были слаженными, словно они танцевали вместе много раз. Сэр Гарет вёл мягко, но уверенно, не позволяя ей сбиться, но и не сжимая её руку слишком сильно. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — ладонь человека, привыкшего держать меч. Лианна ловила себя на том, что улыбается. Искренне.

— Знаете, — сказал он, когда танец закончился и они отошли в сторону, чтобы перевести дух, — я очень рад, что встретил вас. Вы... не похожи на других девушек.

— Чем же? — спросила она, отпивая сидр из кубка.

— Вы слушаете. По-настоящему. Многие дамы только делают вид, что слушают, а сами думают о том, как бы произвести впечатление. А вы... — он запнулся. — Вы настоящая, искренняя. Простите за мою прямоту леди Лианна. Я не умею говорить комплименты.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это, наверное, лучший комплимент, который мне делали.

В зале было жарко — камин пылал вовсю, свечи горели, гости танцевали, и воздух стал густым от запаха воска, вина и разгорячённых тел. Лианна почувствовала, что ей нужно подышать. Она тихо выскользнула из-за стола, никем не замеченная, и спустилась в сад.

Ночь была холодной и ясной. Луна, почти полная, висела над башнями замка, как серебряная монета, и её свет заливал сад призрачным сиянием. Дорожки, усыпанные гравием, хрустели под ногами. Голые ветви розовых кустов чертили на земле сложные узоры теней. Лианна дошла до беседки — увитой плющом, с каменными скамьями и двумя фонарями, что ещё горели, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики. Она села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Тишина. Покой. Наконец-то.

А потом она услышала шорох.

Она открыла глаза и замерла. Из-за кустов, залитых лунным светом, на неё смотрел волк. Огромный, белый, как свежевыпавший снег, с густой шерстью, серебрившейся в лунном свете. Его голубые глаза — те самые, которые она помнила все эти годы, — смотрели прямо на неё. В них не было угрозы. Было что-то иное. Узнавание. Тоска. Древняя, глубокая нежность. Сердце Лианны пропустило удар, а потом забилось так, что, казалось, его слышно в замке.

— Эйнар? — прошептала она одними губами.

Волк не двигался. Просто смотрел

Она привстала со скамьи. Рука сама потянулась к нему — дрожащая.

— Ты вернулся...

Но в этот миг на дорожке послышались шаги. Волк дёрнул ушами, отступил в тень — и исчез, растворился в темноте, как будто его и не было. Ветви кустов качнулись и затихли.

— Леди Лианна! — раздался знакомый голос.

В беседку, запыхавшись, вбежал Гарет. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице читалась смесь облегчения и тревоги.

— Вот вы где! — выдохнул он. — Я потерял вас. Вы исчезли так внезапно... Кто-то из слуг сказал, что видел, как вы шли в сад. Я испугался — вдруг вам стало плохо? Или...

— Со мной всё хорошо, — ответила Лианна, хотя голос её прозвучал глухо.

Гарет огляделся. Его рука лежала на рукояти меча.

— Здесь кто-то был? — спросил он. — Вы выглядите так, будто увидели призрака.

Лианна невольно бросила взгляд в сторону кустов, где только что стоял волк. Там никого не было. Только лунный свет и тени.

— Нет, — сказала она. — Просто... задумалась. Здесь так тихо. Пойдёмте обратно.

Гарет помедлил, всё ещё вглядываясь в темноту сада, но кивнул. Он подал ей руку, и они пошли к замку. Всю дорогу Лианна молчала, а сердце её колотилось как безумное. Он здесь. Он вернулся. Она не сошла с ума. Волк был настоящим.

После помолвки жизнь в Вороньем Гнезде вошла в привычное русло — то самое, размеренное и монотонное, какое бывает в замках, когда заканчиваются праздники и начинаются будни. Семья вернулась из Торнхилла в середине недели, и уже к вечеру первого дня казалось, что никакой помолвки и не было — только в главном зале на стене появился новый гобелен с гербами двух домов, а Седрик стал чуть менее раздражительным, чем обычно.

Седрик теперь пропадал на охоте, с отцом по делам замка, но в нём появилась какая-то новая, непривычная черта — он стал писать письма. Каждые несколько дней гонец увозил в Торнхилл запечатанный сургучом конверт, и каждые несколько дней возвращался с ответом. Розалин писала ему длинные, полные нежности послания, которые Седрик перечитывал, уединившись у камина, и лицо его в эти минуты становилось почти мягким. Почти. Изольда, разумеется, делала вид, что не замечает этой переписки, но Лианна пару раз ловила на губах мачехи довольную усмешку — её план удался, и она наслаждалась плодами.

Граф Корвейский снова погрузился в дела графства: объезжал земли, принимал просителей, разбирал споры между арендаторами. Он всё ещё был крепок, но Лианна замечала, что к вечеру он устаёт сильнее, чем раньше, и чаще трёт затёкшее плечо. Возраст брал своё — тихо, незаметно, но неумолимо.

Изольда, как всегда, управляла домом железной рукой. Подготовка к будущей свадьбе ещё не началась, но она уже составляла списки — бесконечные, подробные, — и то и дело вызывала к себе эконома, повариху и портниху. «Свадьба должна быть пышнее помолвки, — говорила она, водя пальцем по пергаменту. — Иначе скажут, что Корвейские измельчали».

Кайл всё ещё не возвращался из своего поместья. Он прислал одно короткое письмо — всего несколько строк, написанных его неровным, но старательным почерком: «Дела идут. Крышу почти починили. Сад расчистили. Скучаю. Скоро вернусь». Лианна перечитывала это письмо несколько раз и ловила себя на том, что улыбается. Она скучала по нему. По его спокойствию. По его надёжности. По тому, как он смотрел на неё — без требований, без упрёков, просто с тихой, преданной любовью.

Мэтр Бейл, её старый наставник, долго болел. Ещё в начале осени он слёг с лихорадкой, и лекарь опасался за его жизнь. Несколько недель он провёл в постели, и Лианна навещала его каждый день, принося бульон и книги, которые читала ему вслух, когда он был слишком слаб, чтобы держать их сам. Но теперь, когда зима ещё не наступила, а осень уже дышала первыми заморозками, мэтр Бейл пошёл на поправку. Его голос окреп, глаза снова заблестели, и однажды утром он объявил, что занятия возобновляются.

— Хватит валяться, — сказал он, входя в классную комнату с палкой, на которую опирался, но с прежней искоркой в глазах. — Старый Бейл ещё не готов отправиться на тот свет. А вы, леди Лианна, я смотрю, без меня совсем разленились.

— Я читала, — возразила Лианна, усаживаясь за стол.

Читали? — Он приподнял седую бровь. — И что же?

— «Историю северных королевств» и «Трактат о лунных циклах».

Мэтр Бейл одобрительно хмыкнул и опустился в своё кресло.

— Неплохо. Но сегодня мы займёмся картографией. Вы чертили карты? Нет? Вот и займёмся. Карты учат видеть мир целиком, а не только то, что перед носом.

Они просидели над картами до обеда. Мэтр Бейл рассказывал о горах, реках, границах королевств, и его голос, по-стариковски дребезжащий, но всё ещё полный страсти к знаниям, убаюкивал и бодрил одновременно. Лианна чертила контуры Семи Королевств, отмечала горные перевалы и речные пути, и думала о том, как мало она знает о мире.

После урока она спустилась в библиотеку — свою любимую, старую, пропахшую пылью и воском. Она искала книгу, которую ещё не читала, и нашла её — потрёпанный том в кожаном переплёте с выцветшим золотым тиснением: «Легенды и предания Северных земель». Она открыла наугад и прочла: «В стародавние времена, когда луна была ближе к земле, а звери говорили на языке людей, жил на севере народ, что умел принимать обличье волка...

Дни потянулись за днями — серые, одинаковые, полные осенней промозглой сырости. Она просыпалась по ночам от каждого шороха за окном, вглядывалась в темноту, надеясь увидеть знакомый силуэт. Каждый раз, выходя в сад или спускаясь к пляжу, она брала с собой кусочек надежды, завёрнутый в молчание. Но дни шли, а белый волк не появлялся.

Сперва она была уверена. Он где-то рядом. Он дал о себе знать — зачем? Чтобы она знала: он жив. Он помнит. Он вернулся. Но зачем тогда исчез? Почему не подошёл ближе? Почему не дал коснуться себя? Эти вопросы она задавала себе снова и снова, и с каждым днём ответы казались всё более зыбкими.

Она сидела на пляже — на том самом валуне, где они с Кайлом когда-то делили пирожки, а с Эйнаром... с Эйнаром она здесь никогда не была. Он никогда не видел моря. Эта мысль вдруг поразила её: он провёл в замке почти год, но не видел ничего, кроме подземелья и её спальни. А теперь он где-то там, на свободе, и, может быть, тоже смотрит на море. Или на горы. Или на луну.

Она гуляла одна в лесу — там, где сосны шумят на ветру, а земля устлана мягким ковром из опавшей хвои. Она уходила далеко, дальше, чем обычно, надеясь увидеть следы на влажной земле, услышать шорох в кустах, почувствовать тот самый взгляд. Но лес молчал. Только белки шуршали в ветвях да дятел деловито стучал по стволу. Ни волка. Ни его тени. Ни его глаз в темноте.

Она возвращалась в замок продрогшая, с мокрым подолом и пустотой внутри. И каждый вечер, засыпая, она думала об одном и том же: «А был ли он вообще? Может, мне просто показалось?»

С каждым днём эта мысль крепла. Может быть, это была игра света. Может быть, обычный волк — белые волки, говорят, водятся на севере. Может быть, её воображение, истосковавшееся по нему, дорисовало знакомые черты. Может быть, она просто сошла с ума от семи лет ожидания. Это было бы объяснимо. Почти естественно. Многие вдовы видят своих мужей в толпе. Многие матери слышат голоса умерших детей. Она — не первая. Она — просто ещё одна женщина, которая слишком долго ждала.

И всё же... где-то глубоко внутри, под слоем сомнений и страха, жила уверенность. Та, что не требовала доказательств. Та, что шептала: «Он был здесь. Он жив. Он вернулся». И она продолжала ждать. Даже когда разум твердил: «Забудь. Тебе привиделось». Даже когда сердце ныло от тоски. Даже когда дни становились всё короче, а ночи — всё темнее.