Июнь 1941 года. Лондон, Англия.

У ворот Букингемского дворца Кокс ожидал хотя бы небольшого скандала, но британская монархия оказалась значительно устойчивее. На него посмотрели. При виде шорт брови дворецкого выгнулись, но остались частью лица; затем глаза сверились со списком, голова кивнула, и их всё-таки пропустили внутрь.

Флеминг только после этого заметно расслабился.

— Видите, сэр, — тихо и гордо сказал Лёха. — Форма признана законной.

— Пока вас просто не успели арестовать.

Во дворце Кокс уже успел однажды побывать и даже пережить совместную фотосессию с королём и его корги, поэтому особого священного трепета окружающая позолота у Лёхи не вызывала. Гораздо сильнее его занимало, зачем его опять решили предъявить Его Величеству.

Ответ выяснился довольно скоро.

На этот раз Георг VI узнал его сразу. Взгляд короля скользнул по лицу, затем опустился к шортам, и в уголках рта появилось едва заметное движение.

— Коммандер Кокс. Рад снова вас видеть.

— Взаимно, Ваше Величество.

Король ещё раз посмотрел на его ноги.

— В прошлый раз, насколько я помню, мы позировали с корги. Принцесса Елизавета сегодня обещала за ними присмотреть. Впрочем, вижу, вы и без них постарались оставить фотографам что-нибудь на память.

Церемония оказалась куда короче и строже, чем ожидал Кокс. Назвали его имя и звание, он вышел вперёд, поклонился, стараясь при этом не задумываться, насколько уместно выглядят белые носки под сводами Букингемского дворца, и остановился перед королём.

Георг VI ещё раз скользнул взглядом по его парадным шортам и чуть помедлил.

— С «Арк Ройяла» на вас пришло представление к награде за атаку «Бисмарка», — произнёс он. — Первый морской лорд, ознакомившись с обстоятельствами, заменил награду.

Лёха немного напрягся.

«Неужто торжественно разжалуют?» — подумал легкомысленно одетый офицер.

Король чуть помедлил, и в глазах снова мелькнуло знакомое веселье.

— Когда речь идёт о самом выдающемся промахе в истории Королевского флота, мне оставалось только утвердить его решение.

После этого Георг VI взял с подноса Крест Виктории и прикрепил его к рубашке Кокса, окончательно придав его тропическим шортам статус парадной формы.

После награждения появился фотограф, и Кокс уже приготовился снова встать рядом с королём, когда Георг VI загадочно улыбнулся и попросил подождать буквально пару минут.

— Полагаю, одной нашей совместной фотографии для истории недостаточно.

Через минуту появилась принцесса, держа на руках одного из корги. Увидев Кокса, она улыбнулась.

Король с удовлетворением осмотрел получившуюся компанию.

— Вот, — улыбнулся Георг VI. — Империя бы мне не простила, если бы мы упустили такой кадр.

Принцесса рассмеялась, фотограф щёлкнул затвором, и через несколько секунд для истории остался снимок: будущая королева с корги на руках и коммандер Кокс рядом — в белой рубашке, с Крестом Виктории на груди и в парадных шортах.

— Вы ведь не будете возражать, Кокс, если этот снимок останется в дворцовом архиве? Впрочем, навещать его вам никто не запрещает.

Как выяснилось позже, служба безопасности тоже оценила художественные достоинства фотографии и решила, что широкой публике с ними пока лучше не знакомиться.

Вернувшись из дворца, Кокс снова оказался в кабинете Годфри. Адмирал поднял глаза от бумаг, задержал взгляд сначала на Кресте Виктории, потом на белых шортах и, кажется, остался вполне доволен тем, что Букингемский дворец вернул ему офицера в прежней комплектации.

— Ваши туалетные усилия в Мадриде дали весьма удовлетворительный результат. Канал работает, и, что особенно приятно, полученные по нему сведения имеют неприятную привычку подтверждаться.

Лёха сразу перестал улыбаться.

Адмирал тем временем раскрыл другую папку.

— Поздравляю, коммандер Кокс.

Лёха, уже собиравшийся сесть, замер на полпути.

— Простите, сэр?

— С повышением. Приказ подписан.

Кокс всё-таки опустился в кресло и несколько секунд осваивался с очередной новостью, которых на одно утро начинало становиться подозрительно много.

— А теперь о делах менее экзотических. Вы нам нужны в Бенсоне, Кокс. У ВВС там сидит дальняя фоторазведка. Высота, камеры, Германия, порты Франции — в общем, работа, для которой ваше умение совать нос куда не следует наконец можно использовать совершенно официально.

На этом разговор закончился. Кокс вышел из Управления уже коммандером, кавалером Креста Виктории и будущим разведчиком флота в рядах ВВС, что для одного утра было даже по его меркам многовато.

До гостиницы он дошёл почти в хорошем настроении.

И только там, снимая парадные шорты, машинально посмотрел на календарь.

К десятому июня Лёха пришёл к неприятному выводу: всё-таки это был его мир, а не какая-нибудь альтернативная история.

Паровоз истории катился по знакомым рельсам, и впереди уже совершенно отчётливо виднелся поворот, за которым начиналось двадцать второе июня.

До сих пор Лёха мог успокаивать себя тем, что воюет с фашистами там, куда его занесло, пока Советский Союз разбирается, с кем дружить и против кого воевать. Вернуться домой он за эти годы, наверное, мог — если бы очень хотелось проверить, сколько иностранных разведок ему припишут на первом же допросе.

Но сейчас всё это переставало иметь значение.

Опасность нависла над его Родиной. Не над Сталиным, не над советской властью и даже не над государством с определённым названием, а над страной, которая всё равно оставалась его.

Надо было предупредить. Хотя бы постараться.

После некоторого размышления он решил, что официальная дипломатия в данном случае не помощник, и перешёл к средствам связи, проверенным ещё в советском детстве.

Рогатку он изготовил сам, любовно отстругивая ножом рукоятку и от усердия высунув язык. Резиновая лента нашлась в мастерской, там же он подобрал внушительную гайку, способную придать посланию необходимую убедительность.

Инженерное изделие для срочной дипломатической переписки было готово.

Записку Лёха написал короткую, без объяснений и попыток убедить неизвестного читателя в собственной честности:

«Германия нападёт двадцать второго июня, около четырёх утра. Первыми ударами постараются уничтожить авиацию на аэродромах. Главные направления — Белоруссия и Украина».

В конце, подумав, добавил: «если не верите всему остальному, хотя бы рассредоточьте самолёты».

Подписываться он не стал. В конце концов, гайки было вполне достаточно.

Аккуратно сложив записку и запихав её внутрь, он обмотал гайку шпагатиком и крепко перетянул концы.

Днём Лёха один раз прошёл мимо советского посольства, присматривая подходящее окно. Первый этаж защищали решётки, третий требовал уже не патриотизма, а серьёзной спортивной подготовки, зато на втором за занавесками иногда мелькали чьи-то тени.

А вечером он вернулся уже с рогаткой дипломатического назначения.

Расстояние было вполне себе детским.

Новоявленный кавалер Креста Виктории подозрительно оглянулся, перешёл на другую сторону улицы, вложил гайку в кожаную чашечку и натянул резинку.

Оказалось, что некоторые навыки Родина закладывает в человека в пионерском возрасте, задолго до того, как начинает выдавать ему военный билет.

— Ну, Родина, принимай помощь.

Рогатка коротко хлопнула.

Гайка свистнула через улицу почти по прямой и с неожиданно солидным звоном вынесла стекло второго этажа.

Лёха несколько мгновений любовался результатом, затем сунул рогатку в карман и спокойно пошёл прочь, словно ничего не случилось. Вдали раздались свистки полисменов.

Свою часть операции международной помощи на сегодня он выполнил.

А вот внутри посольства операция только разворачивалась.

Окно наш герой выбрал исключительно удачно. Кабинет сотрудника НКВД отлично подходил для доставки срочного донесения, да и момент Лёха угадал почти идеально.

Товарищ майор как раз был увлечён секретаршей Зиночкой и потому временно утратил бдительность к международной обстановке. Зиночка ответственно упиралась ладонями в письменный стол, её юбка находилась значительно выше рекомендованного строителям коммунизма. Сам товарищ майор был настолько сосредоточен на происходящем, что звон разбитого стекла заставил его только опрометчиво вскинуть голову.

Если в детстве Лёха и не отличался особой меткостью в стрельбе, то с возрастом заметно прибавил в силе и теперь недостаток точности с успехом компенсировал мощностью рук и весом снаряда.

Гайка влетела следом за осколками с выдающейся скоростью и неожиданной точностью, смачно приложив товарища майора прямо в глаз.

После чего старший сотрудник государственной безопасности издал звук такой высоты и силы, какого, вероятно, никогда прежде не издавал и при исполнении любых обязанностей.

Он отшатнулся, Зиночка вскрикнула, стол качнулся, а международная обстановка внезапно стала предметом самого пристального внимания остальных сотрудников посольства.

Первым в кабинет ворвался охранник с наганом, за ним второй, а почти сразу следом появился Иван Михайлович Майский. Посол замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, которую советская дипломатическая практика до сих пор, кажется, не предусматривала.

Возле стола пунцовая Зиночка торопливо возвращала юбку на положенное место, а товарищ майор, не выпуская пистолета, сражался с собственными брюками, пытаясь одновременно попасть ногой в штанину и сохранить остатки служебного достоинства. Под ногами хрустело разбитое стекло.

— Что здесь произошло?

Майор наконец справился с брюками, тяжело выдохнул и сообщил:

— Нападение. Буржуазная провокация.

Майский посмотрел на него, потом на Зиночку и наконец на штаны товарища майора.

— Нападение я вижу. Я спрашивал про окно.

Один из охранников немедленно обнаружил на улице нечто чрезвычайно интересное. Зиночка окончательно одёрнула юбку и осторожно выскользнула за дверь, чему посол препятствовать не стал. Обстоятельства происшествия и без неё представлялись достаточно наглядными.

Вместе с приведённой в порядок формой к товарищу майору постепенно вернулись звание, должность и способность командовать.

— Осмотреть помещение. Ничего не трогать.

Через минуту он уже стоял посреди кабинета с быстро наливающимся фингалом и с ненавистью смотрел на гайку у стены, к которой был аккуратно примотан сложенный лист бумаги.

Записку размотали.

Майский прочёл её сначала быстро, потом ещё раз, уже медленнее. Веселье из кабинета ушло почти сразу. Никаких политических рассуждений, доказательств или попыток произвести впечатление — только дата, время, направления первых ударов и короткое предупреждение о самолётах.

Если бы подобные сведения передал кто-нибудь из британских политиков, всё было бы понятно. Но правительство Его Величества обычно не сообщало свою позицию гайками через окна.

Значит, отправитель действовал сам. Скорее всего, кто-то из разведки: знает достаточно, сказать официально не может, а промолчать считает преступлением.

Майский ещё раз посмотрел на фингал товарища майора и едва заметно усмехнулся. Сочувствие Советскому Союзу у неизвестного, похоже, реализовалось в довольно своеобразное отношение к НКВД.

Записку следовало немедленно отправить в Москву. Лучше всего Молотову — пусть дальше разбираются там, заодно и ответственность станет несколько более коллективной.

— Иван Михайлович, — осторожно спросил майор, — что будем делать с сообщением?

— Немедленно отправим в Москву. А обстоятельства получения изложим только в той части, которая имеет отношение к государственной безопасности.

Майор заметно расслабился.

Майский немного подумал.

— Хотя способ доставки, пожалуй, указать придётся.

Расслабление немедленно закончилось.

Через несколько минут Майский ушёл к себе с запиской в кармане, оставив товарища майора разбираться с выбитым окном, охраной и прочими последствиями внезапного обострения международной обстановки.

Так одно из самых точных предупреждений о скором начале войны попало в советское посольство способом, который дипломатическая практика не предусматривала, зато не заметить его было решительно невозможно.

Лёха тем временем уже ехал через вечерний Лондон и считал свою работу на сегодня законченной.

Он сообщил дату. Сообщил время.

Даже приложил к предупреждению кусок английской промышленности весом граммов на сорок.

Дальше Родина должна была справляться сама.

Уже на следующий день содержание записки ушло в Москву шифром; сама же гайка вместе с оригиналом донесения отправилась туда куда более почтенным путём — дипломатической почтой через Стокгольм.

Сообщение тем временем несколько дней путешествовало уже не между странами, а между московскими кабинетами, пока вечером семнадцатого июня не оказалось в папке Молотова.

За окнами Кремля уже давно стемнело, а совещание у Сталина всё тянулось и к полуночи заметно потеряло первоначальную стройность.

На столе лежали сводки о немецких частях у границы, донесения разведки, отчёты о состоянии авиации и ПВО, карты с нанесёнными карандашом соединениями, а вокруг сидели люди, которые прекрасно понимали, что Германия готовит что-то большое, но всё ещё не могли договориться — что именно и, главное, когда.

Сталин выслушивал, перебивал, задавал вопросы и время от времени начинал медленно ходить вдоль стола.

Затем он перешёл к делу с немецким самолётом.

Месяц назад немецкий «Юнкерс» совершенно спокойно долетел до Москвы и сел на Ходынке, после чего вокруг его странного рейса поползли слухи о специальном послании от фюрера советскому вождю. Одновременно из Берлина шли заверения, что сосредоточение войск у советской границы направлено вовсе не против СССР, а немецкие интересы лежат южнее — там, где англичане, Ирак и нефть.

— Товарищ Мехлис, ваш доклад по ПВО Западного и Московского округов мы читали. Немец пролетел половину страны и сел в Москве. Это уже не разгильдяйство, это чёрт знает что.

Он повернулся к Берии.

— Лаврентий, помоги Льву Захаровичу разобраться, не было ли здесь сознательной измены.

Берия коротко кивнул, Мехлис что-то пометил у себя в блокноте, и на несколько секунд над столом остался только шелест бумаг.

Сталин вернулся на своё место и посмотрел на Молотова.

— Что у нас по иностранным делам?

Молотов поправил пенсне и открыл свою папку. В Берлине после сообщения ТАСС о соблюдении Советским Союзом пакта по-прежнему сохраняли молчание, в Анкаре практически закончили согласование германо-турецкого договора, а англичане начали воевать с французами Виши в Сирии, всё глубже увязая в делах Ближнего Востока.

Сталин выслушал, не перебивая.

Молотов перелистнул несколько бумаг и под конец придвинул к нему отдельный лист.

— Есть сообщение из Лондона от Майского, товарищ Сталин.

Берия, сидевший напротив Молотова, едва заметно насторожился.

Всего несколько часов назад Сталин оставил резолюцию на сообщении Меркулова о том, что подготовка к нападению закончена и удара можно ожидать в любой момент, предложив послать источник к еб-ной матери и назвав его дезинформатором.

Берия эту резолюцию видел и потому с понятным интересом ждал, как товарищ Сталин отнесётся к ещё одной точной дате начала войны.

Сталин взял бумагу и пробежал первые строки глазами.

Двадцать второе июня. Около четырёх утра. Удары по аэродромам. Главные направления — Белоруссия и Украина.

Дополнительную весомость предупреждению придавал способ доставки: в советское посольство оно попало вместе с сорокаграммовой гайкой, разбитым окном и фингалом сотрудника НКВД.

Сталин ещё раз пробежал глазами сообщение Майского, чуть заметно скривился, задержался на дате и спокойно отложил лист.

За последние недели германское нападение обещали столько раз и в столь разных числах, что при желании можно было составить календарь начала войны на всё лето.

— У тебя ещё что-нибудь есть? — Сталин перевёл взгляд на сидевшего рядом Берию.

За столом на мгновение повисла пауза.

Берия посмотрел на свою папку. Сталин спокойно отложил сообщение Майского, и Лаврентий Павлович решил, что настроение у хозяина сегодня, пожалуй, не самое опасное.

— Да, товарищ Сталин. Есть сообщение, по другому каналу.

Берия передал ему лежавший сверху лист.

Сталин быстро прочёл первые строки.

Сосредоточение германских войск практически закончено. Нападение следует ожидать во второй половине июня. Несколько прежних сообщений источника подтвердились.

Он поднял глаза.

— Откуда сведения?

Берия наклонился к Сталину и шёпотом пояснил, что сообщения идут через французскую резидентуру, в Лионе их оставляли до востребования на имя Алессандро Хренованни.

Сталин уставился на Берию.

— Хрэнованни⁈

— Да, товарищ Сталин.

В этот момент Берия понял, что спокойствие Сталина он всё-таки истолковал неправильно. Докладывать сегодня не стоило.

Нарком замер, глядя в пустоту.

Молотов снял пенсне и почему-то решил его протереть.

Сидящий в конце стола нарком ВМФ Николай Кузнецов невольно поднял глаза.

Что-то в этой нелепой итальянской фамилии царапнуло память. И почти сразу всплыла Испания — молодой разгильдяй с совершенно русской физиономией, который пять лет назад с невозмутимым видом сообщил ему, что примерно через пять лет Германия нападёт на Советский Союз.

Кузнецов мысленно прикинул срок и едва заметно усмехнулся.

Почти день в день, зараза.

Сталин ещё раз посмотрел на фамилию, а затем снова пронзительно взглянул на Берию.

— Лаврентий! А для Джугашвили тебе ничего там до востребования не приходило?

— Нет, товарищ Сталин, — тихо ответил Берия, застыв как мумия и неподвижно глядя перед собой.

Мехлис опустил глаза в бумаги.

Сталин снова посмотрел на донесение, затем отбросил его рядом с сообщением Майского.

Несколько секунд он молчал, потом резко вскинулся:

— Прэкрасно! Майский там совсем обуржуазился — гайки мне из Лондона шлёт! Вам, товарищ Берия, всякие Хрэнованни из Франции пишут! Все, значит, знают: один через окно сообщает, другой — до востребования!

Он раздражённо сдвинул оба донесения рядом и повернулся к Мехлису.

— Товарищ Мехлис, лично проедешь по Западному округу. Посмотришь, что там творится. И чтобы ни одна сука без приказа даже пёрнуть в сторону границы не смела!

Николай Кузнецов, вернувшись к себе после совещания, минут десять ходил по кабинету, потом приказал вызвать начальника Главного морского штаба Исакова и принести чаю.

— Иван Степанович, готовь приказ. С ноля часов девятнадцатого июня привести все флоты в готовность номер два.

Исаков настороженно посмотрел на него.

— Всё-таки номер два?

— Пока только два. — Кузнецов сжал челюсти, вспомнив реакцию Сталина. — Пакеты на готовность номер один подготовить, запечатать и срочно разослать на флоты. Вскрывать только по отдельной команде.

Он взял чашку, сделал глоток остывшего чая и чуть поморщился.

— Пусть хотя бы флот встретит их не в одних трусах.

Лёха, сам того не подозревая, организовал канал связи между начальником германского Абвера и руководителем Советского Союза.

Подвела только фамилия.

До двадцать второго июня оставалось пять дней.

Конец цикла «700 дней капитана Хренова» и «300 дней взаймы».

Следующая история началась ровно в четыре утра.

Новый цикл «Никогда не говори никогда».

Книга первая — «Ровно в четыре утра».

https://author.today/work/643822