Вторая половина октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, окрестности Портсмута, Англия.

Лёха разорвал конверт и вытащил фотокарточку.

Надо честно сказать, оба персонажа были Лёхе хорошо знакомы.

На лицевой стороне стояла Лили. Закопчённая, с опалённой прядью над ухом и совершенно счастливая.

Более крупный объект на фотографии был знаком Лёхе хуже и с куда менее приятной стороны: за спиной Лили догорали останки «Лисандера» — подпалённый двигатель и обгоревший до голых труб фюзеляж, словно самолёт перед смертью всё ещё пытался привлечь внимание пилота.

Лили улыбалась в объектив с видом человека, который не только доволен проделанной работой, но и не исключает возможности повторить её при первой же возможности.

На обороте было написано:

«Осваиваю новую технику. Лили».

Лёха долго смотрел сначала на Лили, потом на самолёт, потом снова на надпись.

— Однако. Освоила на отлично, — наконец признал он. — До самого конца.

Подробностей не было. Ни где именно произошла катастрофа, ни каким образом Лили удалось превратить исправный самолёт в дымящийся памятник женской эмансипации, ни почему после этого она выглядела так, будто только что выиграла в лотерею.

Авиационный мир тесен, и ещё через пару дней Лёха разговорился со знакомыми из лётной школы. Между делом кто-то упомянул, что на одном из аэродромов во время немецкого налёта сгорел «Лисандер».

Бомба рванула рядом с молотившим на холостых «Лисандером». Осколком перебило бензопровод возле двигателя, и под капотом вспыхнуло пламя. Механики и инструкторы рванули кто куда, а одна из курсанток — тут инструктор сделал страшные глаза и посмотрел на Кокса — забралась в горящий самолёт и отогнала его от бензозаправщика и ангаров.

Она успела выпрыгнуть за несколько секунд до того, как огонь добрался до бака за пилотским креслом. После этого от фюзеляжа остался один каркас.

— Я даже не сомневался, что мимо нашей подруги ни один дурдом в авиации не пройдёт, — заметил Кокс.

По слухам, отличившуюся курсантку упомянули в приказе по школе и объявили ей благодарность за исключительное мужество и присутствие духа во время воздушного налёта. Одновременно вынесли взыскание за то, что она забралась в горящий самолёт без приказа.

— Точно Кольтман, — кивнул Кокс.

Фотокарточку Лёха сунул в карман. Разбираться с чужими достижениями было некогда — на стоянке его ждала собственная красота.

Вылет задумывался исключительно мирным.

Лёха собирался проверить, на какую высоту способен забраться его новый «Спитфайр», поэтому сразу после взлёта из Ли-он-Солента развернулся на север, вглубь Англии. Если самолёт решит выразить своё отрицательное мнение о последних переделках, внизу хотя бы будут поля, дороги и шанс приземлиться, а не ледяная вода Ла-Манша.

Сегодня облетать Британию по кругу Лёха не собирался, поэтому топлива взял без фанатизма — на подъём, испытание и возвращение домой.

До пяти тысяч метров самолёт пёр вверх, словно вообще не замечая высоты. Там, где прежний «Мерлин» уже начинал бы понемногу скисать, двадцатый после переключения нагнетателя только коротко изменил голос и снова потянул с прежней уверенностью.

На семи тысячах «Спитфайр» всё ещё лез вверх на удивление бодро.

Лёха решил, что не зря целую неделю он доводил заводских до желания спрятаться при одном звуке его голоса. Новый мотор, подогнанные капоты, зашпаклёванные щели, отполированная обшивка и убирающееся хвостовое колесо понемногу отвоёвывали назад всё, что съели усиления и дополнительные баки.

Четырёхлопастный «Ротол», снятый с опытной машины, чудес с максимальной скоростью не сотворил. На вчерашнем мерном проходе получилось триста восемьдесят миль в час — чуть больше шестисот километров. Для самолёта с флотскими усилениями, баками и фотографическим хозяйством этого было более чем достаточно, чтобы Лёха довольно ухмылялся полвечера.

Зато в наборе новая четвёртая лопасть показала совсем другой характер. Самолёт шустро разгонялся, охотно шёл вверх и даже в разреженном воздухе сохранял нормальную управляемость, вместо того чтобы превращаться в планёр с дорогим и совершенно бесполезным сверкающим вентилятором впереди.

После девяти тысяч метров подъём стал заметно медленнее. Самолёт очень неохотно реагировал на движения ручки и педалей, норовя перейти в снижение при малейшей невнимательности пилота.

На девяти с половиной стрелка высотомера уже двигалась с таким достоинством, словно за каждый следующий фут приходилось отдельно торговаться.

Лёха плотнее подтянул кислородную маску и продолжил набор.

Тридцать три тысячи футов. Тридцать пять тысяч.

Почти десять тысяч семьсот метров, перевёл Лёха в привычную шкалу.

На десяти километрах даже обогрев не спасал от ощущения, что ты сидишь в морозильной камере. Лёха поёжился, глянул на заиндевевшие приборы и решил, что пингвин в Антарктиде, наверное, чувствует себя примерно так же.

Но поглядывал на приборы он с явным удовольствием. Ради такого момента стоило таскаться через полгорода, уговаривать механиков, искать камеры и спорить с инженерами.

Он осторожно задрал нос ещё немного, пытаясь выжать последние метры.

— Ну давай, Поросёночек, — пробормотал он в кислородную маску. — Хрюкни на прощание.

Скорость сразу поползла вниз, а высотомер, подумав, прибавил футов пятьдесят и снова замер. Лёха отпустил ручку.

— Ну, значит, вот он и предел.

Одиннадцать километров без малого. Не та высота, на которой самолёт хорошо летает, а та, на которой он пока ещё не падает.

В наушниках затрещало.

— Внимание всем самолётам в районе Бэйсингстока. Одиночный самолёт противника. Предположительно разведчик. Высота одиннадцать тысяч. Курс один-восемь-ноль.

Лёха посмотрел вниз.

Далеко впереди, на фоне земли, блеснули три крошечные точки. Тройка «Спитфайров» шла на север и упорно пыталась набрать высоту.

— Контроль, Красный ведущий. Вижу его. Одиночный двухмоторный. Идёт высоко. Мы на семи. Продолжаем набор, достать его не успеваем.

Вот тебе и провели испытания, подумал Лёха и нажал кнопку передачи.

— Контроль, ответьте Розовому Поросёнку флота.

В эфире на несколько секунд воцарилась тишина.

— Неизвестный самолёт, повторите позывной.

— Розовый Поросёнок. Посмотрите во временной таблице вылетов на сегодня. — Лёха старался не заржать, представляя себе творившееся на пункте наведения.

Некоторое время в эфире раздавался только треск помех. Потом удивлённый, слегка охрипший голос произнёс:

— Повторите позывной⁈ У вас ответчик работает?

Так продолжалось пару минут, пока Лёха, глубоко вдохнув через маску, не высказался:

— Свинья на связи. Розовая. Из Солента. Испытательный полёт. Дайте ориентир на разведчика!

Теперь молчание продолжалось ещё дольше. Видимо, на земле потеряли сразу две вещи: таблицу вылетов и собственное душевное здоровье.

Наконец контролёр вернулся в эфир. Голос у него был безупречно ровный, но где-то на заднем плане отчётливо хрюкали.

— Поросёнок, Контроль. Разворачивайтесь на курс три-четыре-ноль. Противник впереди, восемь миль. Высота одиннадцать тысяч.

— Поросёнок осознал.

Лёха заложил очень плавный разворот.

Минут через пять в густой синеве показалась тонкая белая черта. Постепенно она превратилась в длинное крыло, узкий фюзеляж и два двигателя.

«Юнкерс». Восемьдесят шестой. Разведчик.

Немцы прислали высотного разведчика, уверенные, что на одиннадцати километрах им никто не помешает. Обычные «Спитфайры» только что подтвердили правильность этого расчёта. Они всё ещё карабкались вверх, постепенно теряя скорость и надежду.

Немец продолжал спокойно идти на юг, почти точно в сторону Портсмута и дальше — через остров Уайт на Шербур.

Лёха плавно довернул, заходя в хвост «Юнкерсу», и попытался подняться к нему. Получалось плохо.

Розовый «Спитфайр» уже подобрался почти к собственному потолку. Стоило задрать нос ещё немного, как скорость начинала падать, ручка наливалась тяжестью, а самолёт вместо набора высоты лишь беспомощно плавал в пустоте. Немец шёл метров на триста выше — спокойно, ровно и с таким видом, будто всё происходящее внизу его совершенно не касалось.

Лёха перевёл рычаг управления заслонкой радиатора на обогрев пулемётов и несколько раз пошевелил пальцем на гашетке. За бортом было около пятидесяти градусов мороза, и оба «Браунинга» уже давно имели право превратиться в аккуратные ледяные трубы.

— Только бы насмерть не замёрзли, — пробормотал он.

Лёха выровнял самолёт и перевёл машину в горизонтальный полёт.

Зайти в хвост «Юнкерсу» было пока невозможно. Оставалось накопить скорость, а потом обменять её на несколько сотен метров высоты и одну короткую возможность открыть огонь.

Розовый «Спитфайр» медленно разгонялся сзади и ниже. Четырёхлопастный винт здесь наконец показал, ради чего его сняли с опытной машины. Самолёт не сразу, но упорно набирал скорость даже в разреженном воздухе, где обычный винт уже по большей части молотил бы пустоту.

— Хорошо, что гак не поставил для чистоты испытаний. Подойти сверху и зацепить — вот был бы прикол, — в мозгу метнулась шальная мысль.

Когда стрелка скорости почти доползла до нужной отметки, Лёха осторожно потянул ручку на себя.

«Спитфайр» пошёл вверх.

Поначалу вполне бодро. Потом всё медленнее и ленивее.

До «Юнкерса» оставалось метров семьсот, когда скорость снова начала падать. Лёха подержал самолёт ещё несколько секунд, понял, что не дотянет, и отдал ручку. Машина провалилась вниз, тяжело разгоняясь в плавном снижении.

Лёха вспомнил Барселону, пару И-16 и такой же упрямый «Дорнье», которого они тогда тоже достали лишь со второго захода.

— Всё как в Испании, — пробормотал он. — Значит, придётся повторить воспитательный момент ещё раз.

«Спит» снова устроился позади цели, снова опустил нос и несколько долгих минут собирал скорость по миле в час. Немец продолжал идти на юг, не меняя ни курса, ни высоты. Похоже, его экипаж пока не замечал розовую точку, которая то появлялась внизу, то снова исчезала, особенно пока в стороне внизу мельтешила тройка истребителей.

На второй попытке Лёха перевёл самолёт в набор высоты позже.

«Юнкерс» висел впереди и выше, почти неподвижный на тёмном небе. До него оставалось метров шестьсот, но стрелка скорости уже начала медленно ползти назад.

Лёха стиснул ручку и продолжил подъём.

На этот раз должно было хватить. Или скорости, или патронов, или хотя бы наглости.

Самолёт пошёл вверх пологой горкой.

Пятьсот метров.

Четыреста.

«Юнкерс» наконец заметил его. Большая машина чуть качнула крыльями и попыталась полезть выше, но было поздно: накопленная скорость ещё несла «Спитфайр» вверх.

Триста.

Двести.

Лёха поймал кабину между светящимися точками прицела и зажал гашетку.

Два «Браунинга» затряслись в крыльях, вываливая и так небольшой боезапас одной длинной очередью. Трассы потянулись к «Юнкерсу», сначала прошли чуть ниже, затем поднялись по фюзеляжу, вспороли нос и ударили в кабину.

Остекление мгновенно помутнело и разошлось белыми трещинами. Внутри вспухло облако тумана.

Правый пулемёт внезапно замолк. Лёха отпустил гашетку.

— Замёрз, пособник фрицев.

Лёха провалился под брюхо «Юнкерса», отдал ручку и несколько секунд просто падал, возвращая самолёту скорость.

— Контроль, ответьте Поросёнку. Разведчик подбит, активно снижается, — гордо доложил Лёха.

— Принял… На чём вы там летаете, флот? — удивление и любопытство пробили невозмутимость диспетчера.

— Корабль Его Величества «Дедал», — объявил наш герой полное наименование родного аэродрома в Ли-он-Соленте.

Когда Лёха снова выровнял свой самолёт, немец уже круто уходил вниз. Лишившийся герметичности экипаж не стал дожидаться, пока свежий воздух на высоте десяти километров окончательно прочистит им головы, и поспешно нырнул к земле.

— Только бы от такой активной вентиляции не передохли, — пробормотал Лёха, догоняя немца.

«Юнкерс» постепенно выровнялся и на высоте четырёх километров медленно пополз на юг.

— Какие отличники, — выдохнул Лёха. — Теперь спокойно летим в Солент. Там тебя аккуратно разберут, сфотографируют и померяют.

Он легко догнал медленный самолёт, дал короткую очередь из единственного пулемёта рядом с кабиной и, поравнявшись, показал большим пальцем вниз. Пилота «Юнкерса», похоже, сильнее угрозы быть сбитым потряс жизнеутверждающий цвет британского истребителя. Немец в ужасе закивал и взял показанный Лёхой курс на Солент.

Лёха держался в стороне и сзади, пока немец снижался над Англией. Курс тот сохранял почти идеально. Ещё минут пять — и можно заходить на посадку.

Франция была далеко, вокруг британские аэродромы, сверху весёлая розовая свинья с почти пустыми пулемётами.

— Хорошо хоть пару ближайших пулемётов оставил, — хвалил себя наш герой, гордо конвоируя пойманного разведчика. — Жаль, боекомплект почти наполовину урезать пришлось.

Фрицам оставалось только сесть и сдаться вместе с самолётом, фотоаппаратами, двигателями и всей документацией, о чём Лёха и сообщил, связавшись с аэродромом.

План был прекрасен.

Примерно за пять километров до Солента из восточной дымки вывалились четыре «Харрикейна». Тангмерских ухарей Лёха узнал почти сразу.

— Контроль! Свяжитесь с «Харрикейнами» севернее Портсмута. Поросёнок флота. Конвоирую сдавшийся «Юнкерс»! — заорал Лёха в эфир.

Пока диспетчер выяснял обстановку, пока связывался с Тангмером… В воздухе война отсчитывается секундами и мгновениями.

— Не стреляйте, идиоты! — вопил в кабине розового самолёта прогрессор из будущего, кидая самолёт из стороны в сторону. — Это мой! Он уже сдаётся!

«Харрикейны» красиво перестроились в цепочку, готовясь к атаке. Розовый «Спитфайр», мелькнувший где-то рядом с немцем, не привлёк особого внимания. Свой в идиотской окраске. Силуэт знакомый, крылья такие — не спутаешь. У ведущего, видимо, мелькнула короткая, почти рефлекторная мысль: «Патроны кончились, вот и таскается за фрицем, ждёт, пока мы поможем».

Ведущий «Харрикейн» уверенно довернул, ловя «Юнкерс» в прицел. Остальные трое пошли следом, ведомые инстинктом и боевым возбуждением.

Сначала задымил правый двигатель. Потом вдоль крыла побежало пламя, от немецкого самолёта одна за другой отделились две маленькие фигурки, и через несколько секунд над ними расцвели два красивых белых купола.

— Ну вот что за люди! Миллионеры проклятые! — плевался в кабине уходящего прочь истребителя Лёха. — Испортили такую хорошую вещь!

Замыкающий из «Харрикейнов», проскочив сквозь облако дыма от горящего немца, вяло покачал крыльями — мол, «смотри, дружище, как надо. Свои патроны все расстрелял, верно?».

Лёха выругался ещё раз, закладывая вираж в сторону моря. Розовый цвет, как выяснилось, прекрасно маскировал самолёт в рассветных облаках, но совершенно не объяснял собственным истребителям, почему по английскому небу летает безоружный поросёнок.

— Вообще надо будет к ним слетать, — решил Лёха, разворачиваясь к морю. — Показать своё творение. А то ведь собьют к чертям собачьим.

В Соленте к тому времени уже успели подготовиться.

На край аэродрома выкатили пожарную машину, подогнали санитарный автомобиль, вызвали людей из разведки и даже нашли инженеров, которым пообещали целый немецкий высотный самолёт — с гермокабиной, двигателями, фотоаппаратами и живым экипажем.

Когда Лёха приземлился на родном аэродроме, пожарную машину уже отправили обратно, санитарный автомобиль тоже уехал по своим медицинским делам, а группа инженеров смотрела на него так, словно он лично сбил фрицев им назло.

— Нам сказали, что ведёте к нам самолёт. Мы могли получить целую герметичную кабину, — грустно сказал один из инженеров.

— Я и привёл. До Тангмера-то он как раз дошёл замечательно, — сарказм сочился из нашего героя.

Офицер разведки прищурил глаза.

— Вам следовало обозначить себя.

— Чем? Покрасить самолёт в какой-нибудь более заметный цвет?

Офицер разведки не нашёлся, что возразить, и свернул воспитательный разговор с самым безумным лётчиком флота.

— Зато теперь у Тангмера есть опыт охоты на такого редкого зверя. Нельзя же думать только о науке, — подбодрил Лёха расстроенных технических деятелей.

Позже на аэродром пришла копию бодрого донесения из Тангмера:

«Бомбардировщик противника уничтожен над побережьем. Экипаж покинул самолёт на парашютах».

Лёха прочитал сообщение, некоторое время молча смотрел на бумагу, а затем вздохнул и негромко добавил:

— Зато с исключительной решительностью.