Артём

Наталья Борисовна взяла трубку после третьего гудка.

— Слушаю.

— Наталья Борисовна, добрый день. Это Артём Дорохов, я был у вас по инвестиционному соглашению.

Пауза.

— Молодой человек с обществом и партнёром.

— Пока ещё всё так же — ИПшник, но, да, он самый.

— Подписали?

— Отказался. Мне это сразу подсказал здравый смысл. А консультация с вами дополнительно убедила меня, что я на верном пути.

Теперь пауза была другая, короче.

— Надо же, — сказала она с нотками радости в голосе. — Приятно ошибиться. Что у вас?

— У меня к вам предложение о работе. Не разовое.

— Я не иду в штат, Артём. Форматированная работа в «Матрице» с просиживанием в чьем-то чужеродном офисе по графику — не для меня. Я работаю в комфортном для себя ритме и месте. Вы видели мою обитель. Иногда и дома.

— Я понимаю. Я и не зову в штат. — Мне нужен человек, юрист, профессионал своего дела, к которому я прихожу с задачей, он её делает и выставляет счёт. Без абонентской платы, без «мы вас обслуживаем». По факту.

— По факту у меня дороже.

— Знаю. Меня это устраивает больше, чем платить каждый месяц за то, что вы, может быть, мне не понадобитесь. Пока, на данный момент, у меня нет полной загрузки для работы юриста.

Она помолчала.

— Разумно, — сказала она наконец. — Список задач есть?

— Есть. Права на программу и договор с программистами. Режим коммерческой тайны, вы же про него и говорили. Типовой договор с клиентами, у меня их больше сотни, по шаблону, который я сам когда-то склеил из чужих. Древний он, а законодательство меняется быстро. И ещё одна вещь, которую я хочу вам показать лично.

— Что за вещь?

— Газетная статья. Про меня.

— Плохая?

— Неоднозначная. Коварная. Скорее да, чем нет.

Наталья Борисовна коротко хмыкнула в трубку.

— Приезжайте завтра к четырём. И статью привезите не распечатку, а газету целиком.

— Зачем целиком?

— Затем, что важно, на какой странице она стоит, что стоит рядом и как её анонсировали. Вы читали текст. А мне надо посмотреть на подачу.

Я записал в блокнот: «раздобыть газету».

— Наталья Борисовна.

— Да?

— Ещё вопрос. Если человек в статье не врёт, но выстраивает всё так, чтобы читатель сделал плохой вывод, это как-то называется?

— Называется… — вздохнула она. — Это называется журналистикой, Артём.

И положила трубку.

Я сидел с телефоном в руке и смеялся секунд десять, один в своём рабочем кабинете, взахлёб. Вот что-то пробило меня. Как в той классической песне: «Я катался по земле и как придурок хохотал…»

* * *

Домой я поехал поздно вечером. Жара ещё не спала, асфальт отдавал накопленное, и в машине пахло нагретым пластиком, пока кондиционер не разогнался.

По дороге я думал про Каримова.

Мужик отказал Мезенцеву, и к нему пришли вскоре. Я отказал — и ко мне пока не пришёл никто. Разница между нами в том, что у Каримова студия, восемь человек в штате и скромный бумажный документооборот, а у меня сервис, мессенджер и тьма договоров. Меня можно ковырять другими инструментами. Меня можно ковырять через хостинг, через клиентов, через сотрудников, через ту же самую газету, где теперь периодически выходит колонка…

И вот тут я поймал себя на неприятной мысли.

Я весь день думал про Вершинину и Мезенцева как про две отдельные проблемы. Она — конкурентка со своими счётами ко мне. Он — покупатель, которому я сказал «нет». Разные люди, разные интересы, разные города.

Только Тарханов ходил и к ней тоже. Она его прогнала. Причем, грубо, не церемонилась так, как это сделал я, в более деловой форме. Я это знаю от Кита, слухи по городу расходятся быстрее бубонной чумы. Он предлагал ей мешок золота за её онлайн активы. Она отказалась.

Значит, ей это не интересно, как и мне. Значит, у нас с ней один и тот же противник.

Я остановился на светофоре у перекрёстка и посмотрел на свои руки на руле.

Занятно получается, Артём. Женщина, которая положила твой сервис и вылила на тебя ведро вежливой газетной грязи, сидит ровно в такой же луже, что и ты. И, судя по всему, даже не подозревает, что мы с ней в этой луже вдвоём. Или подозревает, но ей от этого ни тепло, ни холодно. Лишь делает то, что умеет лучше всего. Гадит мне исподтишка.

Загорелся зелёный. Сзади мне посигналили, потому что… так принято, тебе сигналят через полсекунды после переключения, независимо от обстоятельств.

Я тронулся.

Мириться я с ней не собирался. Прощать тоже. Человек, который заказывает атаку на чужой проект, а потом пишет колонку про ненадёжность чужих проектов, вообще-то заслуживает большего, чем мой телефонный гнев. Но… и воевать с ней открыто, пока по нам обоим ездит екатеринбургский каток, было бы редкой глупостью. Нужно действовать по уму.

У подъезда меня перехватила соседка с четвёртого, женщина лет шестидесяти, чтобы задать вопрос.

— Артёмчик, ты же в компьютерах вроде?

— Ага. В них.

— У меня внук приезжает в августе, во второй половине, ему нужен интернет. Дорого?

Я объяснил ей, что подключиться можно по-разному: через телефонную линию с модемом или через отдельное подключение. В первом случае телефон будет занят, пока внук сидит в сети и медленно вдобавок. Заодно предупредил, что сам интернет не продаю и цены лучше узнать у провайдеров.

Она слушала внимательно и всё равно услышала своё.

— То есть телефон будет занят?

— Если через модем — будет.

— Ну и хорошо, — сказала она с явным облегчением. — А то мне эти звонки с предложениями уже вот где.

Я поднялся к себе, разделся. Лена была у себя. Я пошёл в ванную, включил свет, открыл воду, чтобы она пробежала и была горячей. Присел на край ванны и минут пять просто сидел и смотрел на текущую воду, словно пребывая в трансе… соображая, зачем вообще я здесь.

Потом вспомнил, чтобы жить.

Марина

Хмм… Оказалось, что это не в условном чистом поле с разбитым сараем, в котором одинокий столик с початой бутылкой портвешка. А вполне себе солидный фуршет, как и было заявлено. Не развод.

Зал я прочитала за первую минуту.

И заплатила за эту минуту сразу.

От входа я обвела взглядом человек десять — по касательной, не вглядываясь, но метки всё равно вспыхнули. [Скука: сытая да пресная] над мужчиной у колонны. [Расчёт: желание закрыть хотелки за счёт мужчин] сразу над двумя женщинами у окна, синхронно. [Тревога: напряжённая] над официантом, который явно кого-то потерял из виду. Через полминуты за левым глазом коротко и остро дёрнуло, как будто туда воткнули и провернули. Налог. После травмы головы он стал жаднее: раньше первая небольшая часть лиц, при использовании, проходила почти бесплатно, теперь я расплачивалась сразу.

Я перестала смотреть на всех с подключением тегов. Это была самая важная дисциплина вечера: не читать зал целиком, а выбирать. Как патроны. На случайного человека у гардероба метку тратить нельзя — он вошь. Метку тратить только на того, кто в этом зале что-то решает.

Хотя, если честно, механику зала я поняла и без тегов, по одежде, по тому, кто к кому подходит первым, кто кого дослушивает, а кого перебивает. Здесь были деньги — их выдавала расслабленность. Здесь был доступ — его выдавала, наоборот, собранность: люди, которые сами по себе никто, но открывают двери, всегда чуть напряжены, потому что дверь — это всё, что у них есть. И здесь была мебель — большинство. Пришли постоять рядом.

Я быстро научилась отделять тех, кто действительно был кому-то нужен потому что имел вес, от тех, кто просто очень хотел таким казаться. Первые не суетились. Они могли десять минут стоять в стороне, разговаривать о пустяках, а потом к ним нетерпеливо подходил человек, кланялся, что-то говорил о своих интересах. А потом его сменял другой. Там чуть ли не очередь выстраивалась. Вторые сами ходили по залу, здоровались, представлялись, цеплялись за разговоры и слишком часто поглядывали по сторонам, выискивая глазами…

Были и те, кто пришёл для одной конкретной встречи. Это определялось проще всего. Такой человек почти не слушал разговор, не скакал от одного «весомого» к другому, а просто ждал, пока нужная фигура не появлялась в поле зрения. Потом менялась осанка, исчезал скучающий взгляд, появлялась улыбка. Человек сразу становился занят для всех.

Я смотрела, кто кому наливает, кто кого представляет, кто позволяет себе перебить собеседника, а кто ждёт, пока ему дадут договорить. Все эти вербальные и невербальные тонкости. Смотрела на реакцию окружающих, старалась уловить фамилии присутствующих или хотя бы их должности с именами.

Мне налили. Я взяла бокал для шарма, но не пила.

Разговор, к которому меня прибило, шёл вялый и важный одновременно — так говорят люди, которым нечего сказать, но статус обязывает говорить солидно. Речь зашла про рекламу. Про то, что рекламные бюджеты в городе «стагнируют», что «телевидение своё отживает», что газеты «уже не те», «и вообще — будущее за интернетом».

— Газеты не «не те», — сказала я, когда пауза стала неприличной. — Газеты просто перестали быть тем местом, где человек ищет. Раньше он открывал газету, чтобы узнать. Новости, объявления, вакансии, цены, адреса. Газета сама решала, какую информацию положить ему перед глазами. Теперь человек всё чаще начинает с другого конца: ему что-то нужно, и он сам идёт это искать.

Я покрутила бокал в пальцах. Бросив одномоментный взгляд на него, на бокал этот, а потом продолжая вглядываться уверенно в глаза окружающих меня воротил, продолжила:

— Реклама всегда следует за вниманием. Она идёт туда, где человек уже находится и куда он уже смотрит. Поэтому вопрос не в том, какая рекламная площадка сегодня лучше — газета, радио или телевидение. Вопрос в другом: где через несколько лет человек будет проводить большую часть времени и где он будет искать то, что ему нужно.

На меня посмотрели. По-разному. Сомнение. Удивление. Даже усмешка.

— И куда же они переместятся, по-вашему? — спросил полный мужчина с перстнем. Спросил снисходительно, как спрашивают у ребёнка, сколько будет дважды два, заранее готовясь умилиться.

— В телефон, — сказала я.

Кто-то снова усмехнулся.

— Смеётесь? Кто вам будет рекламу на телефоне смотреть?

— Все. — Я поставила бокал. — Не потому, что люди вдруг полюбят рекламу. Просто телефон постепенно перестанет быть только телефоном. Через несколько лет человек будет держать в руке экран, через который он читает почту и новости, ищет информацию, покупает вещи, общается, смотрит карты, узнаёт погоду, знакомится, платит за покупки. Он будет обращаться к этому экрану каждый раз, когда ему что-то понадобится. Это же очевидно, если посидеть в тишине и тщательно проанализировать куда всё движется.

Я говорила уже медленнее.

— А там, где человек постоянно ищет информацию, появляется самая ценная для рекламодателя вещь — понимание его намерения. Газета знает, что её читают. Телевидение знает, что его смотрят. А интернет со временем сможет понять, что именно человек ищет прямо сейчас. Это совершенно другой уровень рекламы. Вы показываете объявление не просто человеку определённого возраста или пола. Вы показываете его человеку, который только что сам продемонстрировал интерес к этому товару. Я просто смотрю, как уже работает «Яндекс. Директ». Сейчас он умеет связывать рекламу с поисковым запросом. Дальше вопрос только в том, сколько информации о человеке научатся собирать и обрабатывать…

Кто-то перестал улыбаться.

— Поэтому реклама будет всё меньше похожа на объявление, которое нужно протолкнуть в глаза миллионам людей, и всё больше — на предложение, которое появляется в нужный момент перед нужным человеком. И когда научатся собирать и анализировать достаточно данных, стоимость такого внимания станет огромной.

Я отвела по-философски взгляд в сторону.

— И самая дорогая рекламная площадка в стране будет не канал и не газета, а…

Я осеклась.

На полсекунды, но осеклась. Потому что чуть не назвала имя. Не название — имя того, чего здесь ещё нет и не будет несколько лет. Я стояла и слышала собственную интонацию — интонацию человека, который не предполагает, а помнит. А, значит, привлекает такой «памятью» ненужное внимание, что мне совершенно не было нужно.

Никто, кажется, не заметил заминки как заминки. Все были заняты тем, чтобы решить, безумный фрик я или дерзкая, или связана с секретными разработками.

— … а тот, кто соберёт эти глаза у экранов первым, — закончила я ровно. — Кто бы это ни был.

Несколько человек легонько мне зааплодировали.

— Смело, — сказал кто-то.

— Реалистично, — поправила я.

Пауза. И в паузе я поняла, что зал сместился. Ко мне стали разворачиваться корпусом. Я оказалась тем человеком за столом, который единственный уверенно понимает то, о чём робко шушукаются все остальные, — а это в любом зале самое дорогое место, дороже денег и доступа. Деньги в зале есть у многих. Понимание — редкость.

Деньги ведь глупо держать под подушкой, они должны работать. А чтобы деньги работали, нужно понимать, где им самое правильное место.

Скучающий с перстнем больше не умилялся. И не скучал. Над ним теперь стояло [Раздражение: уязвлённое], и это было приятно и почти не больно.

Вот тогда и подошёл Мансуров.

Он подошёл не сразу и не первым. Он подошёл на готовое — когда вокруг меня уже собралось внимание, и подошёл именно поэтому, я это сразу поняла. Мужчины такого сорта не тратят себя на пустой угол. Они идут туда, где уже горит.

— Ринат Мансуров, — представился он. — Нефтесервис. Звучит скучно. Зато честно.

И засмеялся.

Примерно сорок три или сорок пять. Хорошо сложен, хорошо одет, без единого признака того, что он старался. На запястье… ммм… ну да, точно, Breitling, дорогой, но без показного блеска. Часы повёрнуты циферблатом внутрь. Он смотрел на меня прямо, с интересом, и интерес был не тот, к которому я привыкла на подобных мероприятиях. Обычно статусный молодой мужчина около сорока смотрит на женщину так, будто прикидывает цену. Этот смотрел так, будто ему просто любопытно, что я скажу дальше.

Я потратила на него метку.

Голова отозвалась сразу, но я потратила: этот человек в зале решал, по всей видимости. Значит, стоил.

Над ним стояло [Расчёт: холодный].

Я нахмурилась. Не наружу — внутрь.

Потому что человек, над которым висит холодный расчёт, так не смеётся. А он смеялся — легко, коротко, по делу, над собственной шуткой про скучный нефтесервис. Расчётливые люди не подставляются первыми под смех. Они держат лицо и ждут, пока подставишься ты.

Помехи, решила я. Тег после травмы до сих пор иногда врёт. Верить ему на сто процентов по-прежнему нельзя. Или… никогда уже нельзя. Я списала расхождение на битую голову и вернулась к человеку.

А человек был хорош.

— Вы сейчас половине зала испортили вечер, — сказал он. — Они пришли сюда быть умными. А умной оказались вы. Им теперь до утра переваривать, а потом ещё неделю советоваться со своими финансистами.

— Да я как-то не собиралась портить вечер.

— В том и прелесть. Кто собирается — у того не получается.

— А у меня получилось случайно?

— У вас, — он чуть наклонил голову, — по-моему, вообще мало что случайно.

Хмм.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. Комплименты я делаю хуже, — он взял с подноса воду, не шампанское, и я это отметила. — Комплимент был бы про то… — он сделал паузу, медленно пройдясь по мне от головы до пят и обратно. — Какая вы внешне. И это был бы моветон. Мне интереснее, что у вас в голове. Голова — это надолго. Остальное — скоропортящийся товар.

Он знал, что говорит. Он хвалил голову, но, хаха, имел в виду не только голову, и мы оба это понимали, и он не скрывал что знает, что мы оба это понимаем. Пошло не было. По крайней мере, для меня в его словах пошлости не было. Была скорость. Мне было по-настоящему интересно «отбивать».

— «Скоропортящийся товар», — повторила я, прищурившись с укором, чтобы вызвать в нём чувство вины. — Хмм… Это вы так про женщин?