К вечеру мастерская затихла. Последним ушёл Климов. В передней закрылась дверь, его шаги прошли под окнами и стихли. Прасковья Ивановна ещё возилась в кухне; звякнула крышка, скрипнула дверца шкафа. Потом и там стало тихо. Я сидел в кабинете перед поздней американской тетрадью.

Лист с выписанными датами лежал на столе. Рядом — каталог, который за последние недели успел послужить мне образцом, рекомендацией, доказательством американской биографии и причиной нескольких разговоров, к которым его составители отношения точно не имели. С дневниками успех был скромнее.

В прошлый раз я дошёл до того места, где Алексей уже жил в Америке самостоятельно. Русское имущество он продал. Деньги вывез. Адреса менялись, расходы шли один за другим, встречались фамилии и английские слова. Куда именно ушла большая часть денег, я тогда так и не понял.

Рукописи я сдал Анфисе — теперь снова настала очередь дневников. Я открыл тетрадь на заложенной странице. Первые строки ничего нового не дали. Плата за комнату. Две суммы. Фамилия, очередная. Ещё один адрес. Затем запись о покупке, где знакомым оказалось только слово paper. Бумага.

Ниже стояла сумма заметно крупнее обычных хозяйственных расходов. Я придвинул свечу. Следующая строка содержала слово type. Шрифт. Дальше — ещё один платёж. Потом перевозка. Дальше имя, которое уже встречалось мне на предыдущих страницах.

Я взял карандаш и выписал три строки на отдельный лист. Бумага. Шрифт. Перевозка. Через страницу появилась новая запись. В ней я сперва разобрал только сумму, затем два слова рядом. Printing press. Я посмотрел на лежавший у края стола каталог. Пресс. Какой пресс?

На следующей странице Алексей записал плату за помещение. Не за комнату для проживания — та сумма шла отдельной строкой и раньше уже встречалась. Здесь был другой адрес и другой срок. Ещё ниже значились расходы на масло, ремонт и доставку бумаги. Не перевозка — доставка.

Я вернулся на две страницы назад. Отдельные расходы, которые прежде казались случайными, выстроились яснее. Шрифт. Бумага. Перевозка тяжёлого оборудования. Помещение. Потом ещё бумага. Каталог лежал рядом с дневником. Я раскрыл его на середине.

Поля, рамки, набор, небольшие объявления, карточки. Все эти недели я пользовался им в типографии и считал удобным следом американской жизни прежнего владельца тела. След оказался значительно прямее. Я снова взял тетрадь. Через несколько строк нашлась запись о первом платеже от заказчика. Я прочитал её дважды. Потом следующую. Там уже речь шла о сроке изготовления. Нашёл. Типография. Я положил карандаш. Усмехнулся.

— Вот ты чем занимался.

Мой голос прозвучал в пустом кабинете громче, чем хотелось. Я снова хмыкнул. Взглянул на страницу дневника. Алексей Ветров уехал за океан, продал русское имущество и вложился в печатное дело. Без сомнения.

Я посмотрел на суммы. Сколько именно он вложил, с первого прохода определить было трудно. Расходы растянулись на несколько месяцев. Одни я уже видел раньше и принимал за обычную жизнь. Другие были помечены сокращениями. Но сумма, которую я успел собрать на листе, уже съедала значительную часть денег, вывезенных Алексеем из России.

Каталог тоже перестал быть случайной книгой из багажа. Я перевернул страницу. Первая найденная мной запись о заказе была деловой до скуки. Срок. Бумага. Количество. Полученная часть денег. Остаток после сдачи. Следующая выглядела почти так же. Третья закончилась иначе. Заказ приняли. Работу выполнили. Остаток заказчик обещал внести через несколько дней. Через несколько дней в дневнике появился новый заказ. Старого расчёта рядом не было. Я перелистнул дальше. Там Алексей уже сам вернулся к долгу. Сумма сохранилась. Срок сдвинулся.

Ещё через страницу заказчик заплатил часть. Остальное осталось висеть. Я провёл карандашом по своему листу и приписал: «расчёты после сдачи». В двадцать первом веке я слышал достаточно историй о прекрасных компаниях, погибших не из-за отсутствия клиентов, а из-за отсутствия денег на счёте. Здесь банковского приложения не было. Зато бумагу требовалось покупать вполне материальную.

Следующая запись была именно о ней. Цена выросла. Алексей пометил прежнюю сумму рядом с новой и подчеркнул разницу. Через несколько строк написал о необходимости взять бумагу всё равно: заказ уже обещан. Я машинально посмотрел в сторону мастерской. За стеной стоял наш пресс. В шкафах лежала бумага, которую мы считали листами и стопками. Климов заранее спрашивал, что именно обещано заказчику. Рогов прежде печати смотрел на бумагу. Даже Егор уже знал, что хороший лист, испорченный поспешностью, обратно чистым не станет. Алексей всему этому учился за свой счёт.

Я продолжил чтение. Поначалу предприятие держалось. Заказ. Плата за бумагу. Расчёт. Ещё заказ. Ремонт. Плата за помещение. Новый заказ. Затем между ними всё чаще появлялись отсрочки. Один заказчик обещал рассчитаться после получения собственной платы. Другой внёс только часть. Третий попросил подождать до следующей недели. Следующая неделя наступила вовремя. Деньги — нет. Я усмехнулся и сделал ещё одну пометку. Потом остановился. Пометка получилась слишком знакомой: «Деньги должны прийти». Такая строка встречалась и в моей прежней жизни. Менялись валюта, банки, договоры и способы связи. Фраза пережила всё.

В дневнике Алексей начал считать жёстче. Раньше расходы шли внутри записей. Теперь суммы появились на полях. Он складывал стоимость бумаги, аренду помещения, плату рабочим, ремонт. Рядом ставил ожидаемые поступления. Ожидаемые были большие. Полученные — меньше. Я взял отдельный лист и попробовал свести несколько недель подряд. Получилось плохо. Дневник не был бухгалтерской книгой. Часть платежей сокращалась. Некоторые суммы стояли без объяснений. Иногда Алексей записывал долг, но дальнейший расчёт отмечал одной чертой возле фамилии.

Зато общий рисунок обходился без точной арифметики. Денег всё чаще не хватало именно тогда, когда нужно было покупать материал для следующей работы. Я вернулся к началу найденного участка. Русские деньги. Пресс. Шрифт. Помещение. Бумага. Ремонт. Первые заказы. Почти вся история предприятия уместилась в десятке слов. Человек уехал в Америку начинать собственную жизнь и выбрал дело, возле которого я теперь проводил каждый день. Совпадение мне не понравилось.

Я посмотрел на свои руки. Эти пальцы несколько дней назад держали первый хороший оттиск приглашений Сабурова. Руки знали печатное дело лучше меня. Перелистывая дальше, я наткнулся на более длинную русскую запись среди английских хозяйственных пометок. Алексей написал о задержанном расчёте. Деньги ожидал сразу из двух мест. Один заказ требовал новой покупки бумаги. В конце стояла фраза о помещении: хозяин ждать не собирался.

Я перечитал абзац. Потом следующий. Там появились две новые работы. Значит, клиентов он всё-таки находил. Через день один из них изменил объём заказа. Ещё через день потребовалась дополнительная бумага. Расчёт по старой работе снова перенесли. Я откинулся на спинку стула. Сегодня Сабуров приехал просить меня принять сразу двух офицеров. Ещё трое заказчиков уже собирались ждать своей очереди. Несколько часов назад эта новость мне бы показалась почти подарком. Теперь я смотрел на страницу дневника, где заказов было достаточно, а денег всё равно не хватало. Первый урок я получил раньше второго заказа.

Я снова склонился над дневником. Записи постепенно становились скупыми. Раньше Алексей иногда упоминал обед, улицу, знакомого, чью-то удачную фразу. Здесь же между суммами оставалось всё меньше постороннего. Бумага. Расчёт. Срок. Помещение. Долг. Однажды — несколько строк о хорошем заказе, который должен был поправить дела. Через две страницы половина оплаты задержалась. Я перевернул лист. На следующем развороте чернила расплылись у нижнего края. Несколько строк сохранились только сверху. Я разобрал дату, сумму и упоминание бумаги. Остальное вода забрала раньше меня.

Дальше почерк снова читался. Алексей писал, что утром пришлось долго сидеть перед началом работы. Затем шла фраза о слабости. После неё — обычная запись о заказе. Я задержался на строке. Перечитал. Слабость он связывал с жарой и плохим сном. Следующая страница снова состояла из денег. Ещё через несколько дней встретилась дурнота после долгого дня. Сразу следом — замечание, что к утру прошло. Я выписал даты рядом. Две записи. Пока этого было мало даже для подозрения.

Я читал дальше. Несколько страниц прошли без упоминаний самочувствия. Зато положение предприятия ухудшалось вполне последовательно. Бумагу опять пришлось брать до получения старого расчёта. Помещение требовало платы. Очередной заказчик задержал выплату. Другой заказ оказался меньше ожидаемого.

Алексей продал какую-то личную вещь. Что именно — слово я разобрать не смог. Вырученная сумма пошла в дело. Я провёл карандашом под этой строкой. Вот это уже было знакомо без всякого перевода. Когда владелец начинает затыкать оборотные расходы собственными вещами, бухгалтерия переходит в область личной биографии.

Следующая запись занимала всего несколько строк. Денег снова ждали. Бумагу уже купили. Плата за помещение подходила. В самом конце Алексея внезапно заинтересовало собственное сердце. Я подвинул свечу ближе. Фраза была написана по-русски. «От этих денежных тревог сердце опять шалит». Я прочитал её ещё раз. Потом ещё. Карандаш лёг поперёк листа. «Опять». Я вернулся к записи о слабости. Потом к дурноте. Обе были раньше. Слово «опять» не доказывало, что речь шла об одном и том же. Зато теперь я узнал, что в Америке Алексей обеспокоился сердцем.

Я записал дату. Рядом — две предыдущие. Перед глазами возник другой день, другой зал и другое сердце. Две минуты до конца выступления. Боль. Сбитый ритм. Попытка закончить фразу. Потом уже карета и тысяча восемьсот сорок первый год. Я потер грудь через рубаху. Сейчас сердце работало спокойно. Чужое сердце. Я посмотрел на запись его прежнего владельца. Организм однажды уже предъявил мне счёт без отсрочки. У этого тела собственная бухгалтерия могла оказаться не лучше американской.

Я перевернул страницу. Следующая запись снова была о бумаге. Потом заказ. Потом долг. Через день — расходы. Сердце исчезло из дневника так же быстро, как появилось. Это беспокоило сильнее длинной жалобы. Человек отметил неприятность и вернулся к делу. Я дошёл до конца разворота. Там предприятие ещё существовало. Приходили новые работы. Поступали отдельные деньги. Алексей всё ещё рассчитывал выправить положение. До полного провала эти страницы пока не дошли. Я посмотрел на выписанные строки. Печатное предприятие. Потрачены почти все вывезенные деньги. Нерегулярные заказы. Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Ремонт. И сердце.

Каталог лежал на столе. Я потянул его к себе и открыл наугад. На странице были карточки и небольшие объявления. Несколько композиций я уже показывал Климову. По одной делали приглашения Сабурова. Получалось, Алексей привёз домой не коллекцию чужих образцов. Он привёз часть собственной работы и собственного поражения. Я закрыл каталог. Последнее слово вышло слишком быстро. Поражение ещё предстояло доказать. Пока я знал другое: предприятие теряло деньги, Алексей продолжал его тянуть и однажды записал, что от денежных тревог у него опять шалит сердце.

Я взял лист с заметками. Внизу написал: «Америка — печатное дело. Вложена большая часть русских денег». Подумал и исправил: «Проверить сумму». Ниже: «Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Материалы». Ещё ниже: «Сердце — жалобы уже в Америке. Искать дальше». Я положил карандаш.

В прошлый раз дневники закрыли мне дорогу обратно в Америку. Сегодня они открыли гораздо менее приятную вещь. Я занимался тем же делом, на котором прежний владелец этого тела уже однажды терял деньги. И завтра ко мне должен был прийти новый заказчик. Я закрыл тетрадь. Свеча догорела почти до половины. На стол натекла тонкая полоска воска. Я снял нагар с фитиля, собрал листы и вложил запись с датами под обложку дневника. Каталог оставил рядом. Утром он снова понадобится в типографии. Теперь я хотя бы знал, почему Алексей привёз его из Америки.

* * *

Утром я собрал работников возле длинного стола. Климов отложил верстатку. Рогов вытер руки ветошью. Егор остановился с ящиком литер, который собирался поставить на место.

— Сегодня после обеда придёт заказчик, — сообщил я.

Егор сразу улыбнулся.

Климов спросил:

— Что за работа?

— Визитные карточки. Если господин Сабуров вчера передал всё правильно.

Рогов посмотрел на пресс.

— Печатать сегодня?

— Сегодня принимаем заказ. А ещё создаём впечатление, что свободных рук у нас нет.

Климов поднял глаза.

— Заказов у нас нет.

— Заказчик этого знать не обязан.

В мастерской стало тихо.

— Врать не будем. Если спросит — отвечаю я. Но когда он войдёт, мне хотелось бы увидеть мастерскую, а не троих людей, которые весь день ждали одного штаб-ротмистра.

Егор поставил ящик на стол.

— Что делать?

— То, что и так требует рук. Кассы проверить. Старый набор разобрать. Бумагу пересмотреть. В контору заходить только по делу.

Рогов кивнул на пресс.

— Пустой гонять не стану.

— И не надо.

— Тогда осмотрю нажим. Вчера справа ход тяжелее был.

Климов повернулся к Егору.

— После касс возьмёшь старые формы. По одной. Не перемешивать.

— Я помню.

— Поэтому и говорю.

Я посмотрел на них.

— Главное — когда откроется дверь, никто не бросает работу и не глазеет на заказчика.

Егор опустил глаза.

Климов взял верстатку.

— Значит, работаем.

— Только чуть заметнее.

Климов посмотрел на меня и вернулся к кассе.

До полудня мастерская действительно была занята. Заказов от этого больше не стало, но разобранный после приглашений набор требовал своих мест, старые формы — проверки, бумага — сортировки. Рогов снял боковую крышку пресса и добрался до механизма с маслёнкой. Егор дважды попытался ускорить работу и оба раза получил от Климова новое поручение.

После обеда я несколько раз прислушивался к звукам улицы. Около третьего часа у дома остановился экипаж. Егор поднял голову. Климов щёлкнул литерой в верстатке.

— Работай.

Егор склонился над кассой.

Я вышел в контору. Через минуту открылась наружная дверь. Послышался голос Прасковьи Ивановны, затем мужской ответ. Шаги прошли по передней.

В мастерскую вошёл штаб-ротмистр. В ресторане он сидел ближе к середине стола, спорил с капитаном о памятной доске и к концу вечера грозно требовал шинель. Сейчас борода была аккуратно причёсана, мундир застёгнут, в руках он держал перчатки. Он увидел меня и поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Рад вас видеть.

Штаб-ротмистр оглянулся на мастерскую. Климов работал у касс. Рогов стоял возле открытого механизма пресса. Егор нёс к длинному столу две формы, прижимая их к груди обеими руками. Для предприятия без текущего заказа выглядело неплохо. Штаб-ротмистр снова повернулся ко мне.

— Я от господина Сабурова.

После субботнего ужина это прозвучало почти официальным рекомендательным письмом.

— Николай Аркадьевич предупреждал.

— Он сказал, что вы согласились меня принять. Если время неудобное…

За его спиной Рогов поставил маслёнку на подоконник. Климов выдвинул следующую кассу. Егор прошёл обратно.

— Время мы для вас оставили. Прошу в контору.

Штаб-ротмистр ещё раз взглянул в мастерскую и прошёл следом. На столе я заранее оставил несколько старых визитных карточек из архива Михаила Андреевича и американский каталог. Штаб-ротмистр сел, перчатки положил рядом. Из внутреннего кармана мундира он достал небольшую карточку.

— Вот мои нынешние.

Я взял её. Плотная бумага. Несколько строк. Всё помещалось, всё читалось. Ничего преступного в карточке не было.

— Что хотите изменить?

Штаб-ротмистр провёл пальцем по краю старой карточки.

— В субботу я бы сказал — ничего. Вчера увидел приглашения Николая Аркадьевича.

Он кашлянул.

— Теперь эта кажется… бедной.

— Сабуров говорил иначе.

Штаб-ротмистр улыбнулся.

— Сабуров сказал, что я объявил её неприличной?

— Почти дословно.

— Я сказал, что такую стыдно давать после его приглашений.

Он подвинул карточку ко мне.

— Текст оставить. Ничего лишнего мне не нужно. Только бумагу лучше и чтобы выглядело… приличнее.

Я открыл каталог на страницах с карточками.

— Вот так?

Штаб-ротмистр наклонился ближе.

— Слишком много украшения.

Я перевернул страницу.

— Здесь имя теряется.

Ещё одну.

— А эта хороша.

Я посмотрел на выбранный им образец, потом положил рядом его старую карточку.

— Почему?

Штаб-ротмистр снова взглянул на страницу.

— Чище.

— Ещё?

Он нахмурился.

— Имя сразу видно.

— Именно.

Я взял карандаш и чистый лист.

— Представьте: вы оставили карточку человеку, который за день получил ещё десяток. Вечером они лежат перед ним на столе. Что он должен увидеть первым?

— Имя.

Я написал имя штаб-ротмистра посередине листа.

— А потом?

— Чин.

Ниже появилась строка меньшего размера.

— Полк?

— Разумеется.

Я добавил третью.

Штаб-ротмистр придвинулся ближе.

— А рамка?

— Нужна?

Он посмотрел на свою старую карточку. Потом на мой лист.

— Пожалуй, нет.

Я отложил карандаш.

— Вот и готово.

Он поднял глаза.

— И всё?

— А чего вам ещё не хватает?

Штаб-ротмистр снова посмотрел на лист. Перед ним были только имя, чин и полк. Между строками оставалось достаточно пространства, чтобы каждую строку можно было прочитать отдельно.

— Бумаги здесь слишком много.

— Бумаги ровно столько же.

Он усмехнулся.

— Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

Я подвинул к нему старую карточку.

— Здесь вы заплатили за бумагу и постарались использовать каждый вершок.

Потом — мой набросок.

— Здесь вы платите за то, чтобы человеку хватило одного взгляда.

Штаб-ротмистр взял лист.

— Это по-американски?

— Я видел много американских печатных вещей, которые сначала заставляли посмотреть, а уже потом — читать.

Каталог лежал между нами.

— И вы так делали?

Я коснулся пальцем страницы.

— Я смотрел, почему одни образцы запоминаются, а другие нет.

Штаб-ротмистр снова опустил глаза на набросок.

— Значит, имя крупнее?

— Если хотите, чтобы первым увидели имя.

— Хочу.

— Чин меньше.

— Да.

— Полк ещё спокойнее.

Он кивнул.

Я потянулся за карандашом.

— А теперь самое дорогое.

— Что?

Я положил карандаш рядом с листом.

— Больше ничего не добавлять.

Штаб-ротмистр несколько секунд смотрел на карточку.

Потом рассмеялся.

— А я уже хотел спросить про виньетку.

— Поэтому я успел раньше.

— Хорошо. Без виньетки.

Он подвинул лист обратно ко мне.

— Делайте.

Я позвал:

— Яков Осипович.

Климов появился в дверях.

Я передал ему набросок и старую карточку.

— Текст тот же. Имя крупнее, чин ниже, полк третьей строкой. Без рамки и виньетки.

Климов положил рядом обе карточки, посмотрел сначала на одну, потом на другую.

— Имя насколько крупнее?

Я показал на наброске.

— Примерно так. Чтобы сразу бросалось в глаза, но при этом не перегружало карточку.

Климов ещё раз посмотрел на лист.

— Подберу.

Он ушёл к кассам. От касс донёсся короткий разговор с Егором, задвигались ящики. Через несколько минут Климов вернулся с двумя пробными строками, набранными разным шрифтом.

— Вот что есть.

Штаб-ротмистр придвинулся. Климов положил первую строку возле наброска, затем вторую. Офицер посмотрел на обе и указал на вторую.

— Эта.

— Я бы тоже её взял, — сказал я.

Штаб-ротмистр взглянул на меня.

— Почему?

— Первая требует внимания. Вторая его получает.

Он снова посмотрел на строки и улыбнулся.

— Вы опять это делаете.

— Что?

— Заставляете меня самому выбрать, а потом объясняете, почему я выбрал правильно.

— Значит, мой метод второй раз срабатывает.

Штаб-ротмистр рассмеялся.

Климов перевёл взгляд с него на меня.

— Значит, эту?

— Эту.

Он забрал пробные строки.

— Теперь бумагу.

Через минуту на стол легли несколько листов. Штаб-ротмистр взял первый, потёр его между пальцами. Потом второй. На третьем задержался дольше.

— Этот.

— На нём и пробовать? — спросил Климов.

— Да.

— Количество?

Штаб-ротмистр назвал.

Климов прикинул набор.

— Сделаем.

— Когда? — спросил штаб-ротмистр.

Климов посмотрел на меня.

— Если текст остаётся таким, пробу можно дать быстро. Тираж после утверждения.

Я назвал срок.

Штаб-ротмистр кивнул.

— Меня устраивает.

Климов забрал бумагу и вышел. За открытой дверью конторы звякнули литеры. Егор подвинул кассу. Рогов уже закрыл механизм пресса и убирал инструмент. Штаб-ротмистр проводил взглядом Климова.

— Николай Аркадьевич говорил, у вас теперь работы много.

Я положил его старую карточку рядом с наброском.

— Сегодня могу принять ваш заказ.

— Я потому и пришёл сразу после службы.

— Тогда Сабуров правильно рассчитал время.

Штаб-ротмистр усмехнулся.

— Он ничего не рассчитывал. Сказал: «Езжайте после службы, пока Ветров опять куда-нибудь не уехал».

Я записал выбранную бумагу и тираж. После вчерашнего дневника вопрос о деньгах приобрёл новое обаяние.

— Половина вперёд.

Штаб-ротмистр сразу достал кошелёк.

— Разумеется.

Он отсчитал деньги и положил их на стол. Первый заказ Сабурова начинался с его собственного кошелька. Этот пришёл со своим. Так было лучше. Я записал сумму и передал штаб-ротмистру расписку. Он прочитал её, сложил и убрал во внутренний карман.

— Значит, сначала проба?

— Да. Посмотрите. Если всё устроит — печатаем весь тираж.

Штаб-ротмистр снова взял мой набросок.

— Её можно оставить?

— Конечно.

Он посмотрел на свою прежнюю карточку, потом на лист.

— Теперь старая и правда кажется тесной.

— Вчера вас это ещё устраивало.

— Вчера я не знал, что можно иначе.

Он положил набросок обратно. Вот ради таких фраз стоило держать американский каталог на столе. Штаб-ротмистр поднялся и взял перчатки. В дверях конторы он задержался.

В мастерской всё уже действительно двигалось. Климов набирал первую строку. Егор искал в кассе нужные литеры и передавал их ему. Рогов отложил выбранную бумагу отдельно. Утренний спектакль закончился раньше, чем появился первый зритель. Теперь у работников была работа.

Штаб-ротмистр посмотрел на меня.

— Николай Аркадьевич говорил, к вам трудно попасть.

— Сегодня у вас получилось.

— Через него.

— Это один из способов.

Он улыбнулся.

— Теперь я понимаю, почему он так хвастался приглашениями.

— Скоро будет хвастаться вашими карточками.

— Если получатся.

— Поэтому сначала проба.

Он кивнул.

— Благодарю, Алексей Николаевич.

— Благодарю за заказ.

Штаб-ротмистр поклонился и вышел. Из передней донёсся голос Прасковьи Ивановны. Через несколько секунд закрылась наружная дверь.

Я вернулся в мастерскую. Климов уже собрал имя. Он поднял верстатку.

— Так?

Я посмотрел.

На металле будущая карточка выглядела ещё проще, чем на бумаге.

— Так.

Егор заглянул через его плечо.

— А рамки не будет?

— Не будет.

Он посмотрел на свободное место в форме.

— Пусто же.

Климов повернул к нему голову.

— Хозяин за пустое место деньги взял. Не мешай.

Я посмотрел на Климова. Он продолжил набор. Американское влияние распространялось быстрее, чем я рассчитывал.

— Начинайте с пробы, — сказал я.

— Сделаем.

* * *

В среду после обеда мастерская выглядела уже иначе. Климов стоял у касс над карточками штаб-ротмистра. На длинном столе лежала пробная форма. Егор подавал литеры, Рогов готовил у пресса бумагу. Вчера для первого нового клиента мы изображали занятость. Сегодня изображать было некогда.

Я стоял возле Климова, когда в передней открылась дверь. Егор поднял голову. Климов протянул руку.

— Литеру.

Егор подал нужную. Через минуту Прасковья Ивановна появилась в дверях мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам господин офицер.

За ней вошёл корнет. Я видел его прежде среди людей Сабурова, но близко мы почти не разговаривали. Он поздоровался и остановился у входа. Взгляд прошёл по длинному столу, открытым кассам, форме перед Климовым и задержался на Рогове у пресса.

— Алексей Николаевич. Господин Сабуров сказал, вы назначили мне сегодня после службы.

— Назначил. Прошу.

— Я, признаться, опасался, что он решил за вас несколько больше.

Корнет улыбнулся.

Я повёл его в контору. За спиной щёлкнула литера. Корнет обернулся.

— Это для карточек штаб-ротмистра?

— Для них.

Он ещё раз посмотрел в мастерскую и прошёл следом. В руках у него была сложенная вчетверо бумага. Корнет сел, разгладил её на столе.

— Вот текст. Вчера согласовали.

Я развернул лист. Почти весь он был исписан. Сверху стояло длинное название благотворительного вечера. Ниже объяснялось, в пользу кого устраивается сбор. Затем шли место, день, час начала, цена билета, музыкальная часть, фамилии исполнителей, перерыв, представление, ещё несколько фамилий и заключительная фраза о пожертвованиях.

— Это что? — спросил я.

Корнет моргнул.

— Текст.

— Вижу. Чего?

— Билета.

Я снова посмотрел на лист.

— А программа?

Он ткнул пальцем примерно в середину.

— Здесь.

Я поднял глаза.

— Где?

Корнет улыбнулся.

— Понимаю, выглядит несколько…

— Богато.

— Мы вчера почти час спорили, как всё уместить.

— Уместили.

Он рассмеялся.

— Значит, можно печатать?

Я взял карандаш.

— Можно. Только сначала разделим.

— Что?

Я провёл черту после строки с местом, днём, часом и ценой.

— Вот билет.

Постучал карандашом по оставшимся двум третям листа.

— Вот программа.

Корнет посмотрел сначала на верхнюю часть, потом на нижнюю.

— Вы половину текста с билета сняли.

— Больше половины.

— А фамилии?

— В программу.

— Музыкальная часть?

— Туда же.

— Представление?

— Особенно оно.

Корнет откинулся на спинку стула.

— Тогда на билете почти ничего не останется.

— В этом его преимущество.

Я придвинул лист к нему.

— Представьте вечер. Вы подъехали к дому. Темно, фонари, экипажи. Кучер спрашивает, куда именно.

Корнет посмотрел на верхнюю часть листа.

— Адрес.

— У дверей нужно понять, тот ли это вечер.

— Название.

— Во сколько начало?

— Час.

— Сколько стоил билет?

Он указал на цену.

— Вот.

Я перевернул карандаш в пальцах.

— Теперь вы вошли, сняли шинель, сели. Хотите знать, кто играет и что будет после музыкальной части. Что у вас в руках?

Корнет посмотрел на нижнюю половину.

— Программа.

— Теперь они хотя бы перестали мешать друг другу.

Он взял лист. Несколько секунд смотрел на проведённую мной черту.

— А ведь мы вчера всерьёз хотели всё это напечатать на билете.

— Поэтому вам понадобился хороший печатник.

Корнет усмехнулся. Он снова склонился над текстом.

— Хорошо. Билет отдельно. Программа отдельно. Но в пользу кого вечер — на билете оставить надо.

— Конечно.

— Это главное.

— Тогда ставим под названием.

Я взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. Название. Под ним — коротко, в пользу семьи покойного сослуживца. Ниже — место и дата. Отдельной строкой — час. Внизу — цена.

Корнет придвинулся.

— Всё?

— Для билета — всё.

— Без фамилий?

— Вы хотите, чтобы билет продавал вечер или членов комитета?

Он рассмеялся.

— Члены комитета предпочли бы второе.

— Пусть устраивают собственный вечер.

— Вы опасный человек, Алексей Николаевич. Половину вчерашнего совещания сейчас уничтожили одной чертой.

— Сэкономил вам следующее.

Корнет взял карандаш.

— Тогда с программой сложнее.

— С ней как раз проще. Там можно рассказывать.

Он перевернул чистый лист.

— Сначала музыкальная часть. Потом перерыв. Потом пьеса.

— Так и ставим, — сказал я.

— Фамилии исполнителей?

— Под соответствующими номерами.

— После пьесы ещё будет сбор.

— Отдельной строкой в конце.

Корнет начал переносить фамилии из своего текста, уже самостоятельно распределяя их между частями. Я смотрел. Штаб-ротмистру вчера требовалось показать, куда направить взгляд. Корнету хватило один раз показать, где разрезать бумагу.

— Вот эту фамилию куда? — спросил он.

— Что он делает?

— Играет перед началом.

— В музыкальную часть.

Корнет вписал.

— А эти двое входят в распорядительный комитет.

— На сцену выходят?

— Нет.

— Тогда зрители переживут.

Он хмыкнул.

— Мне придётся защищать это решение вечером.

— Скажите, что виноват печатник.

— Обязательно.

Из мастерской донёсся голос Климова:

— Егор, держи ровнее.

Ответ Егора утонул в коротком металлическом стуке.

Корнет продолжал править лист.

— Вот теперь действительно короче, — сказал он.

— Теперь это две вещи, а не одна очень уставшая.

Корнет рассмеялся.

— Всё. Показывайте вашему мастеру, пока я снова чего-нибудь не добавил.

Мы вышли в мастерскую. Климов стоял у длинного стола над формой для карточек штаб-ротмистра. Он закончил строку, положил инструмент и выпрямился.

— Яков Осипович, когда будет удобно, взгляните.

Климов подошёл к нам и поклонился корнету.

— Ваше благородие.

— Яков Осипович.

Я разложил перед ним два листа.

— Новый заказ. Билеты и программы. Текст разделили. Вот билет. Вот программа. Нужно на следующую неделю.

Климов прочитал билет, затем программу. Пальцем провёл по строкам второй.

— Позвольте узнать, ваше благородие, сколько билетов?

Корнет назвал количество.

— Программ?

Получил второй ответ.

Климов ещё раз посмотрел лист.

— Билет сделаем. С программой надо решить размер.

Корнет повернулся к нему.

— Что посоветуете?

— Если позволите, ваше благородие, вот в таком виде на небольшой лист всё поместится, но шрифт придётся брать мелкий.

Он показал на фамилии.

— При свечах будет плохо читать.

Корнет посмотрел на меня.

— А если лист увеличить?

Климов покачал головой.

— Широкую программу начнут складывать, ваше благородие. Сгиб пойдёт через строки.

— Что тогда?

Климов взял чистый лист, сложил его пополам и положил перед корнетом.

— Я бы сделал вот так. Четыре страницы. Снаружи название вечера. Внутри — музыкальная часть и представление. Сзади можно дать заключительную строку о сборе.

Корнет взял сложенный лист.

— Маленькая книжка.

— Лист один, ваше благородие.

Он раскрыл его.

— А читать удобнее.

— Для того и складываем заранее, — сказал Климов. — Тогда гость сам ничего ломать не будет.

Я посмотрел на лист. Вот этого мне каталог не подсказал.

— Мне нравится, — сказал корнет.

Он раскрыл и снова сложил бумагу.

— Так даже лучше.

Климов поклонился.

— Тогда так и наберём, ваше благородие.

— Яков Осипович, а фамилии здесь поместятся?

— Если текст останется таким — поместятся. Но я бы попросил после этого уже ничего не прибавлять.

Корнет рассмеялся.

— Это вы Алексея Николаевича поддерживаете?

— Набор, ваше благородие.

Корнет посмотрел на Климова, потом на меня.

— У вас здесь всё устроено против заказчика.

— Исключительно ради его пользы, — заверил я.

Климов опустил глаза к листу.

— Бумагу показать, Алексей Николаевич?

— Да.

Он ушёл к шкафу. Рогов тем временем снял пробный оттиск карточки штаб-ротмистра и положил его на край длинного стола. Егор сразу потянулся посмотреть.

— Руками не трогай, — сказал Рогов.

Егор убрал пальцы.

Климов вернулся с двумя листами.

— Для билета, ваше благородие, я бы взял плотнее. Его будут показывать при входе.

Он положил второй.

— Программу — на этой. Складывается чище.

Корнет проверил сгиб.

— Берём.

— Слушаюсь.

Климов собрал листы и вернулся к работе. Корнет ещё раз посмотрел в мастерскую. Теперь там одновременно лежала карточка штаб-ротмистра и его собственные два листа. Рогов занимался пробой, Климов вернулся к форме, Егор снова полез в кассу.

— Вчера Сабуров говорил, что к вам ещё попробуй попади.

— Николай Аркадьевич любит помогать репутации.

— Теперь ему можно будет сказать, что хотя бы один раз он не очень преувеличил.

Мы вернулись в контору. Я записал количество, бумагу и срок.

— Половина стоимости вперёд.

— Сабуров предупредил.

Корнет достал кошелёк.

— Что именно он сказал?

— Взять деньги. Потому что Ветров после Америки стал осторожный и даром бумагу переводить не любит.

Он отсчитал сумму. Я выписал расписку и передал ему. Корнет прочитал, убрал в карман, затем взял свой первоначальный лист. Черта карандашом делила час офицерских споров примерно в отношении один к двум.

— Оставлю. Покажу остальным. Чтобы видели, сколько труда вы сегодня выбросили.

— Перенёс.

— Им будет приятнее думать, что выбросили.

Он сложил бумагу.

— Алексей Николаевич, спасибо.

— Заказ ещё надо напечатать.

— Теперь хотя бы понятно, что именно.

Он поднялся. Мы вышли в мастерскую. Климов уже держал пробный оттиск карточки штаб-ротмистра против света. Рогов стоял рядом. Егор заглядывал из-за плеча Климова с безопасного расстояния.

Корнет остановился.

— Можно?

Климов сразу повернулся к нему.

— Разумеется, ваше благородие.

Он протянул оттиск. Корнет взял карточку за края и посмотрел. Имя первым притягивало взгляд. Ниже стояли чин и полк. Никакой рамки.

— Это штаб-ротмистру?

— Да.

Корнет усмехнулся.

— Теперь Сабуров будет виноват ещё в одном заказе. Я тоже такие хочу. Но это потом.

Он вернул карточку Климову.

— Благодарю.

— К услугам вашего благородия.

Корнет попрощался со мной и направился к выходу. Через минуту хлопнула наружная дверь. Я подошёл к длинному столу. Климов положил пробный оттиск передо мной.

— Посмотрите.

Я взял карточку.

— Хорошо.

Климов указал на нижнюю строку.

— Здесь чуть поднять надо.

Я присмотрелся.

— Поднимайте.

Егор уже раскрыл рот.

Климов повернулся к нему.

— Теперь спрашивай.

— Билет сегодня начинать?

— После карточек.

Из передней снова донеслись шаги. Прасковья Ивановна появилась в дверях.

— Алексей Николаевич, Парамон Ильич приехал.

Хлудов вошёл в мастерскую. Он снял шляпу ещё в передней и теперь держал её в руке. Сделал несколько шагов и остановился возле длинного стола.

Пресс был заправлен. У Климова лежала форма карточки. Перед Егором стояла открытая касса. На краю стола оставались два листа корнетского заказа.

Хлудов взял пробный оттиск.

— Чей?

— Штаб-ротмистра.

Он рассмотрел карточку, положил обратно и коснулся пальцем сложенного листа программы.

— А это?

— Сегодня принесли. Билеты и программа к благотворительному вечеру.

Парамон Ильич посмотрел на Климова.

— Значит, работа есть.

— Есть, Парамон Ильич, — ответил Климов.

Хлудов перевёл взгляд на меня.

— Быстро.

Климов опустил голову к форме.

Парамон Ильич ещё раз оглядел мастерскую, потом сообщил:

— Алексей Николаевич, дело есть.

Мы прошли в контору. Хлудов закрыл дверь и положил шляпу на край стола.

— Князь ответил.

— Когда?

— Сегодня утром. Анфиса с тех пор над ответом сидит. Илларион Петрович продолжает разговор: про книги пишет, про её записи, вопросы задаёт. Так она сказала.

Парамон Ильич помолчал.

— Алексей Николаевич…

— Да?

— А как думаете… может, ваша задумка с князем действительно сработает?

Конец второй части.

Ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/643508/6156496)

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).