В субботу утром я заметил на правой руке Егора несколько свежих царапин. Спросил, где он успел их заработать. Ответ оказался предсказуемым только наполовину. Кот. Егор попробовал его погладить и получил по руке.

А вот объяснение случившегося ученик уже разработал самостоятельно. Сабурову кот позволял значительно больше потому, что у поручика имелись усы. У кота тоже. Этого совпадения Егору хватило для теории. До собственных усов ему оставалось ещё несколько лет, поэтому эксперимент пришлось отложить.

Утро в мастерской началось с проверки формы. Свет падал из окон на верстатки, на металлический набор, на приготовленные листы. У пресса пахло вчерашней краской, деревом и металлом. На полу ещё белела бумажная пыль. Контрольный оттиск поднесли к окну. Несколько секунд его разглядывали при свете. Потом лист отложили в сторону. Пресс заскрипел.

Первое время я стоял рядом. Чистый лист занимал своё место. Краска на форме поблёскивала. Тяжёлый рычаг шёл вниз, дерево отвечало протяжным скрипом, где-то внутри механизма ударяло железо. Потом лист снимали, и на нём появлялись чёрные строки.

Следующий. Ещё один. Через несколько минут отдельные движения слились. Шорох бумаги, скрип, удар, снова бумага. Иногда ритм ломался: оттиск подносили ближе к окну, переворачивали, откладывали в сторону. Потом пресс снова начинал своё дело.

Я попытался считать. Дошёл до одиннадцати. Кажется. После этого решил, что владелец типографии имеет право пользоваться более совершенными средствами учёта — людьми, умеющими не сбиваться.

Выполненная работа заполняла мастерскую постепенно. Утром возле пресса лежала высокая стопка чистой бумаги. К полудню она заметно осела. На другом столе, наоборот, прибавилось листов. Свежие оттиски раскладывали не впритык один к одному; некоторые занимали последние места на досках, и тогда приходилось искать новые.

Запах краски становился насыщеннее. Я несколько раз возвращался в контору, но дверь оставлял открытой. Оттуда уже не было видно отдельных рук и листов. Слышался только пресс. Скрип. Короткий удар. Пауза. Снова скрип. Я попытался заняться своими делами, но через несколько минут обнаружил, что жду следующего удара. Он означал ещё один отпечатанный лист.

Вот это мне нравилось. До сих пор типография умела очень убедительно превращать деньги в бумагу, краску, жалованье и прочие необходимые расходы. Впервые процесс шёл хотя бы немного в обратную сторону.

После полудня я снова вышел в мастерскую. Там стало тесно от отпечатанных листов. Они лежали на столах и досках, сохли, тускнели по мере того, как схватывалась краска. Несколько экземпляров лежали отдельно — один оказался смазан, на другом печать вышла хуже.

Я потянулся к ближайшему листу.

— Алексей Николаевич.

Руку я убрал. Климов прошёл к форме. Рабочая субординация в типографии складывалась своеобразно. Жалованье выдавал я. Свежую бумагу мне трогать запрещали.

К вечеру чистая стопка почти исчезла. Пресс остановился. После целого дня его скрипа тишина сперва показалась неправильной. Ещё несколько минут в мастерской шуршала бумага, переставляли доски, освобождали проходы. Потом и эти звуки стихли. Отпечатанные приглашения оставили сохнуть до следующего дня.

* * *

В воскресенье типография оставалась закрытой для всех, кроме нас. Пресс молчал. В мастерской не было субботней суеты; пахло вчерашней краской, на столах сохли приглашения. Мы пришли только закончить заказ.

Теперь приглашения брали в руки. Их смотрели при дневном свете, перебирали, откладывали те, где обнаруживался изъян. Хорошие листы переходили на чистый стол и там постепенно собирались в ровную стопку.

Я наблюдал за этим с куда большим уважением, чем ещё неделю назад смог бы признать. Напечатать сотню оказалось недостаточно. Нужно было получить сотню, за которую потом не придётся извиняться.

Ближе к полудню начали считать. Первый счёт закончился раньше сотни. Из запаса добавили ещё несколько хороших экземпляров. Посчитали снова. Сто. Я пересчитал сам. Тоже сто. Не потому, что кому-то не доверял. Просто первый заказ моей типографии заслуживал личного участия владельца хотя бы на том этапе, который не требовал знания ремесла.

Никто не вспомнил о том, что сегодня выходной. Все будто бы соскучились по «настоящей» работе. Готовые приглашения выровняли и убрали до понедельника. Стопка получилась неожиданно небольшой. Несколько дней разговоров, обещанное Сабурову американское качество, первый оттиск, субботний скрип пресса — всё это теперь можно было поднять двумя руками.

* * *

В понедельник после открытия я задержался в мастерской. Утренний свет лежал поперёк верстаток. В раскрытых кассах тускло поблёскивал металл, на длинном столе разбирали вчерашнюю работу, возле окна уже лежали приготовленные листы. После субботы запах краски въелся в дерево и теперь смешивался с бумажной пылью. Пресс молчал, зато мастерская жила другими звуками: шуршала бумага, звякали литеры, двигалась тяжёлая деревянная рама.

Из передней донёсся голос:

— Алексей Николаевич!

Сабуров сумел войти в дом раньше самого себя. Кот выскользнул из-под верстатки и направился к двери. Через несколько секунд поручик появился на пороге.

— Готово? — спросил он.

— Доброе утро, Николай Аркадьевич.

— Доброе утро, Алексей Николаевич. Готово?

— Готово.

— Показывайте.

До конторы он дошёл, успев оглядеть занятые столы, открытую кассу и приготовленную у окна бумагу. Кот всю дорогу тёрся возле его сапог, пока Сабуров не подхватил его правой рукой.

На моём столе лежали сто приглашений.

— Все?

— Сто.

Сабуров поставил кота на подоконник, взял верхний лист и отошёл к окну. Прочитал. Повернул к свету. Взял второй.

— Вот это дело! В пятницу проба — в понедельник сотня. А я ещё думал, что придётся просить вас поторопиться.

— Вы уже попросили. Вне очереди.

Он посмотрел на меня и рассмеялся.

— Значит, послушались.

Сабуров снова посмотрел на приглашение.

— Хорошо сделали, Алексей Николаевич. Я ведь вас рекомендовал. Теперь можно спокойно показать тем, кто сомневался.

Из мастерской донёсся металлический звон. Сабуров оглянулся на открытую дверь.

— А у вас тут, смотрю, и без нас дел хватает.

Я ограничился улыбкой.

В парадную постучали. Через минуту в дверях конторы появился посыльный.

— От Парамона Ильича Хлудова.

Он подал мне записку. Я развернул её. Парамон Ильич приглашал меня к чаю и сообщал, что Анфиса получила письмо от князя. Я перечитал эту строку. Илларион Петрович действовал без лишних промежутков между намерением и поступком.

Сабуров услышал имя.

— Хлудов?

— Он самый. Парамон Ильич.

Я сложил записку, покачал головой.

— Работа, Николай Аркадьевич. Ни минуты покоя.

Я повернулся к посыльному.

— Передайте Парамону Ильичу: просьбу его исполню.

Тот поклонился и вышел.

Сабуров взял приглашения.

— И я вам мешать не буду, — сказал он.

Кот немедленно покинул подоконник и оказался у него на руках.

У двери Сабуров поднял верхний лист.

Пообещал:

— Это я покажу господам офицерам. Пусть знают, куда идти, если понадобится сделать быстро и хорошо.

* * *

У Хлудовых меня ждали. Слуга открыл дверь почти сразу, принял шляпу и провёл через переднюю. Из гостиной слышался голос Парамона Ильича. При моём появлении купец поднялся. Анфиса Парамоновна встала следом. Я поздоровался с обоими.

— Проходите, Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь.

Стол уже был накрыт к чаю. Самовар стоял у края, возле него — заварочный чайник, чашки, сахарница, сливочник и тарелки с выпечкой. Анфиса Парамоновна налила чай, Парамон Ильич предложил мне пирог.

Несколько минут говорили о типографии. Хлудов спросил, много ли работы осталось на сегодня.

— До вечера хватит.

— А без вас справятся?

— Если не задержусь.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Значит, будем говорить быстро.

Анфиса Парамоновна улыбнулась.

Записка Хлудова лежала у меня во внутреннем кармане. В ней сообщалось, что князь написал Анфисе, и мне предлагалось приехать к чаю. Причину приглашения Парамон Ильич оставил для личного разговора.

Он поставил чашку.

— Анфиса Парамоновна, я Алексея Николаевича сегодня из-за вашего письма пригласил.

Она посмотрела на отца.

— Из-за письма князя?

— Из-за него.

— Зачем?

— Совет спросить.

Анфиса перевела взгляд на меня.

— Какой?

— Алексей Николаевич дворянин, Иллариона Петровича знает, бывает в обществе. Вы прежде князьям не писали. Пусть скажет, как принято, чтобы лишнего чего не вышло.

— Папенька, я умею писать письма.

— Письма умеете. Я про другое.

— Про что?

Хлудов положил сахар в чай.

— Князь человек важный, — сказал он. — Сегодня вы о книгах переписываетесь, завтра мне с ним по делу встретиться придётся. Зачем из-за какой-нибудь неловкости портить отношения?

Анфиса некоторое время смотрела на отца.

— У вас есть дело с Илларионом Петровичем?

— Сейчас нет.

— Тогда вы заранее бережёте отношения для дела, которого ещё нет.

— Именно.

Она повернулась ко мне.

— Алексей Николаевич, теперь хотя бы понятно, зачем вы здесь.

— Теперь понятно, что именно от меня требуется.

Парамон Ильич нахмурился.

— Я что, непонятно объяснил?

— Наоборот, — сказал я. — Теперь мне известно, что от моего дворянства требуется практическая польза.

За последние недели оно принесло мне достаточно обязательств. Было приятно узнать, что хотя бы однажды его можно применить без оружия. Анфиса взяла чашку.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Тогда посоветуйте.

— Что именно вас затрудняет?

Она ответила не сразу.

— Илларион Петрович пишет гораздо проще, чем я ожидала. После обращения почти сразу переходит к нашей беседе и к моей работе. Я начала отвечать утром и поняла, что у меня получается совсем иначе.

— Иначе как?

— Почтительнее.

— Это плохо?

— Когда половина начала состоит из почтительности — вероятно, да.

Парамон Ильич поднял голову.

— Половина чего?

— Папенька.

— Я спрашиваю.

— Половина страницы.

Хлудов посмотрел на меня.

— Вот. Так понятнее.

Я спросил Анфису:

— Что вы написали на этой половине?

— Благодарю его за письмо. За внимание к моей работе. За сведения, которые он прислал.

— Что из этого для вас важнее?

— Сведения.

— Тогда за них и поблагодарите.

— А за письмо?

— Если отдельно благодарите за сведения, этого достаточно.

Она немного подумала.

— Хорошо.

Хлудов взял чашку.

— Алексей Николаевич дело говорит.

— Он сказал меньше вас, папенька.

— Поэтому и дело.

Анфиса посмотрела на отца, но продолжила уже мне:

— С началом я разберусь. Дальше труднее.

— Что там?

— Князь со мной не согласен.

— А вы с ним?

— Тоже.

— Он просит объяснить вашу позицию?

— Да.

— Тогда объясните.

Анфиса провела пальцем по ручке чашки.

— Можно написать так, что несогласие почти исчезнет. А можно написать прямо. Я не знаю, где между этим вежливость.

Вот это уже было ближе к задаче, которую я умел решать.

— Что вы хотите ему сказать?

Она объяснила. Илларион исходил из одного основания, она считала важным другое; поэтому его довод её вывода не менял.

— Так и напишите.

— Так прямо?

— Не пишите, что князь неправ. Напишите, почему ваш вывод остаётся прежним.

Анфиса задумалась.

— То есть спорить не с ним, а с доводом.

— Да.

— Это можно.

Она взяла чашку, но через мгновение поставила её обратно.

— Есть ещё одно.

— Слушаю.

— Илларион Петрович задаёт вопросы. На них я отвечу. Но в письме есть места, где вопроса нет, а мне тоже хочется возразить или добавить.

— Это относится к вашей работе?

— Да.

— Тогда добавьте.

Анфиса посмотрела на меня.

— Просто?

— А почему нет?

— Потому что это уже будет не только ответ на его письмо. Если я сама начинаю развивать разговор дальше — это моя инициатива.

Вот здесь оказалось интереснее. Я до сих пор решал задачу, которую поставил Хлудов: как купеческой дочери написать князю и не задеть его светских чувств. Анфиса спрашивала уже о другом.

— Вы боитесь, что это могут понять иначе?

— Могут.

— Даже если речь только о рукописи?

— Люди редко ограничиваются только тем, что написано.

Парамон Ильич отпил чай.

Раньше я бы посоветовал ей не усложнять: есть мысль — напишите. Но не сейчас. Здесь приходилось объяснять окружающим, почему написано второе письмо.

— Хорошо. Тогда начнём с другого. Вам самой хочется продолжить разговор с Илларионом Петровичем?

Анфиса чуть нахмурилась.

— О моей работе?

— О том, о чём вы сейчас переписываетесь.

— Да.

Ответ последовал сразу.

— Если он больше не напишет, вам будет жаль?

Анфиса промедлила.

Произнесла:

— Да.

— Почему?

— Потому что у меня останется один вопрос.

— Который у вас уже есть?

— Да.

— Он появился из вашего разговора с князем и из его письма?

— Да.

— И если бы тот же вопрос возник в разговоре с человеком без титула, вы бы его задали?

Анфиса посмотрела на меня внимательнее.

— Конечно.

— Тогда вот с этого и надо начинать.

— С чего?

— С вопроса. Он у вас есть не потому, что вам требуется повод написать князю. Вам действительно нужен ответ.

Анфиса несколько секунд молчала.

— Значит, я всё время решала не ту задачу?

— Какую решали?

— Сколько мне позволено написать князю.

— А нужно было?

Она подняла глаза.

— Решить, что я хочу ему сказать.

— Мне тоже так кажется.

Парамон Ильич поставил чашку.

— А по-моему, я вас именно для этого и позвал, — сказал он.

Анфиса повернулась к нему.

— Нет, папенька. Вы позвали Алексея Николаевича, чтобы я не написала ничего неприличного.

— Одно другому не мешает.

— У вас — никогда.

Хлудов пропустил это мимо ушей.

— Так что с вопросом? — сказал я.

Анфиса снова посмотрела на меня.

— Я боялась его задавать.

— Вам нужен ответ?

— Очень.

— Тогда задавайте.

— Прямо?

— Так, чтобы Илларион Петрович понял, о чём вы спрашиваете.

— Можно сформулировать осторожнее.

— Если смысл сохранится — почему нет?

Она кивнула.

— Вот теперь понятно.

— Что именно?

— Вы не предлагаете мне писать смелее. Вы предлагаете не прятать за осторожностью сам вопрос.

Это было точнее, чем я сформулировал бы сам.

— Правильно.

Анфиса некоторое время молчала, потом сказала:

— А если мой ответ просто закончит разговор?

— Вы хотите его закончить?

— Нет.

— У вас есть вопрос, на который нужен ответ?

— Есть.

— Значит, ваше письмо уже не заканчивает разговор.

— А дальше?

— Дальше очередь Иллариона Петровича.

Хлудов нахмурился, но промолчал. Анфиса поднялась, подошла к небольшому письменному столику у стены и принесла свой утренний черновик. Лист остался повёрнут к ней. Она прочла первые строки и зачеркнула одну. Потом ещё одну.

— Здесь действительно половина письма не про то.

— Про что?

— Про то, как я умею быть почтительной.

— Князь это поймёт и без доказательств.

Она посмотрела на меня и снова на лист.

— Оставлю обращение и благодарность за сведения.

— А дальше?

— Дальше отвечу.

Она прочла про себя ещё несколько строк, остановилась и произнесла одну фразу вслух. Вежливость занимала в ней больше места, чем мысль.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

Анфиса повторила ту же мысль обычными словами.

— Вот это и напишите.

— Слишком просто.

— Зато ваше.

Она внесла исправление. После этого я почти не вмешивался. Анфиса работала сама. Несколько раз возвращалась к началу, потом перешла дальше. В конце остановилась.

— Вопрос?

— Что с ним?

— Всё-таки задам его прямо?

— Тогда князь хотя бы поймёт, на что отвечать.

Она записала последнюю строку. Карандаш лёг на стол рядом с листом.

— Теперь знаю.

— Что?

— Что я хочу написать.

Парамон Ильич поднял глаза.

— И князя не обидите?

Анфиса посмотрела на него.

— Папенька, я отвечу на его вопросы и задам один свой.

— Один?

— Один.

Хлудов подумал и кивнул.

Анфиса снова посмотрела на черновик.

— Благодарю вас, Алексей Николаевич. Утром я старалась написать правильное письмо. Теперь получится моё.

Я посмотрел на часы и поднялся.

— Мне пора. В мастерской ещё работают.

Анфиса тоже встала.

— Дальше я сама.

— Так будет лучше.

В передней слуга подал мне сюртук и шляпу. Парамон Ильич вышел следом и подождал, пока слуга отойдёт дверь.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Князь ей ответит?

— Не знаю.

Купец нахмурился.

— Тогда чего вы добились?

Я застегнул сюртук.

— А чего вы хотели добиться, Парамон Ильич?

Хлудов посмотрел на меня.

— Чтобы не оборвалось.

Вот теперь мы говорили об одном и том же.

— Анфиса Парамоновна сама не хочет, чтобы оборвалось.

— Я слышал.

— У неё есть вопрос, на который ей нужен ответ.

— Ну?

— Князь написал первым. Сам продолжил их разговор. Сам задал ей вопросы.

Хлудов помолчал.

— И?

— И нам больше ничего делать не надо.

Он посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему оплатить работу за отсутствие работы.

— То есть вы ничего не сделали.

— Я выяснил, что лишнее действие здесь только помешает.

— За это я вас чаем поил?

— И пирогом накормили.

— Алексей Николаевич!

Я улыбнулся.

— Парамон Ильич, ваша дочь сама хочет продолжать разговор с князем. Князь сам нашёл повод ей написать. Если им обоим интересно то, о чём они говорят, наша лучшая помощь сейчас — не вмешиваться.

Хлудов посмотрел в сторону гостиной.

— Сама хочет?

— Сама.

— И вопрос сама придумала?

— Я даже не знаю какой. Мне не нужно было знать вопрос. Нужно было понять, нужен ли ей ответ.

Хлудов помолчал.

— Нужен?

— Очень, — заверил я.

Он поправил рукав.

— Хорошо.

* * *

Когда я вернулся в типографию, Климов встретил меня в мастерской.

— Алексей Николаевич. Николай Аркадьевич вас дожидаются.

— Давно?

— С четверть часа.

— В конторе?

— Там.

Я прошёл к конторе и открыл дверь. Сабуров стоял возле моего стола. Полосатый кот устроился у него на руках; Николай Аркадьевич гладил его между ушами. Фуражка и перчатки лежали рядом с чернильницей. При моём появлении Сабуров шагнул навстречу.

— Алексей Николаевич, выручайте! — сказал он.

— Что случилось? — спросил я.

— Алексей Николаевич. Приглашения.

Из мастерской донёсся металлический звон. Следом заговорил Климов; ему ответил Егор. Утром я оставил их без заказов. К моему возвращению положение не изменилось, но тишины за стеной не было.

Сабуров провёл ладонью по спине кота и заговорил быстрее:

— Сегодня наши увидели приглашения готовыми. Текст-то они знали — сами два вечера над ним сидели. А тут бумага, печать, всё вместе. Пошли по рукам. Штаб-ротмистр свои визитные карточки достал, положил рядом с вашими приглашениями. Сказал: теперь их стыдно приличным людям давать. Корнет спросил, можно ли у вас так же сделать что-нибудь другое. Потом ещё двое подошли. Через четверть часа все вдруг вспомнили, что мы с вами приятели.

Кот повернулся у него на руках.

Сабуров перехватил его под грудь и продолжил:

— И началось: «Сабуров, посодействуйте». Я сперва штаб-ротмистру сказал, что поговорю. Корнет услышал — ему тоже понадобилось. А там ещё трое стоят и уже ждут, что я за них слово замолвлю. Алексей Николаевич, я понимаю, пятерых сразу нельзя. Хотя бы двоих. Очень прошу.

Он подошёл к столу.

— Я им объяснил, что к Ветрову просто так не сунешься. Работа идёт. Князья тут бывают. Купцы письмами забрасывают. Вы сами тогда сказали, что ради моих приглашений других заказчиков подвинете. Я им так и объяснил.

Сабуров пожал плечами.

— Штаб-ротмистру нужны визитные карточки, — продолжил он. — На этой неделе. После приглашений свои прежние видеть не желает. Хочет бумагу хорошую, печать хорошую. Американскую. Сказал, раз уж делать новые, то у Ветрова.

— А корнету?

— Билеты и программы к благотворительному вечеру с представлением. Там собирают деньги в помощь семье нашего покойного сослуживца. Текст у них уже есть. Это на следующую неделю понадобится.

За стеной опять звякнул металл. Послышались шаги.

— Егор, сюда, — сказал в мастерской Рогов.

— Несу.

Сабуров покосился на дверь и повернулся ко мне.

— Вот видите. У вас и без меня всё занято. Но я им уже сказал, что попробую посодействовать. Штаб-ротмистру хотя бы карточки. Там дело небольшое. Корнету — следом. Вы мои приглашения поставили, значит, и здесь что-нибудь придумаете. Алексей Николаевич!

Сабуров посмотрел мне в глаза.

— Штаб-ротмистр пусть приходит завтра после обеда, — сказал я.

Сабуров выпрямился, улыбнулся.

— Я знал!

— Пусть знает количество визиток и приносит точный текст.

— Принесёт. Сегодня же передам!

Он сделал два шага к окну и сразу повернулся обратно.

— А корнет?

— Послезавтра. Тоже после обеда. С окончательным текстом билета и программы. И с точным количеством экземпляров.

Сабуров остановился.

— Обоих принимаете?

Я кивнул.

— Пусть оба придут. Я посмотрю заказы.

— И постараетесь штаб-ротмистру сделать на этой неделе, корнету — на следующей?

— Постараюсь.

Сабуров шумно выдохнул и снова погладил кота.

— Алексей Николаевич, вы меня спасли. Я им так и говорил: Ветров обещать за глаза ничего не станет, но если дело можно устроить — устроит. Особенно из уважения к господам офицерам.

— Уговорили. Из уважения к господам офицерам постараюсь найти время.

Сабуров хлопнул ладонью по краю стола. Кот дёрнул ухом.

— Простите, — сказал поручик.

Он провёл пальцем по голове кота.

— Вот это я и передам. Штаб-ротмистру — завтра после обеда. Корнету — послезавтра. Вы посмотрите и постараетесь.

— Именно так.

— А остальные пусть пока ждут. Понимать должны. Всех князей сразу в очереди не подвинешь.

Сабуров покачал головой.

Я сказал:

— От моего имени им пока ничего не обещайте.

Поручик поднял не занятую котом руку.

— Я им и не обещал… почти. Сказал, что сперва попробую устроить штаб-ротмистра и корнета. Теперь, конечно, будут ждать. Подождут! Но ведь потом… на следующей неделе…

Сабуров замолчал, взглянул мне в лицо.

— Пусть ждут, — сказал я.

Сабуров поднял брови.

— Правда? На следующей неделе получится?

— Вы им ничего не обещали. Эти двое придут первыми. Дальше посмотрим.

Поручик кивнул и улыбнулся.

— Очередь. Алексей Николаевич, я понимаю.

— Николай Аркадьевич, от моего имени очередь не объявляйте.

— Разумеется. Я только скажу, что сейчас Ветров согласился принять штаб-ротмистра и корнета.

— Поговорю с ними на тему заказов.

— Поговорите, — охотно поправился он. — А остальные пока подождут.

Николай Аркадьевич освоил понятие «дефицит» без помощи учебников по маркетингу.

В мастерской голос Климова произнёс:

— Осторожнее!

Потом несколько секунд слышались только шаги.

Сабуров повернул голову к двери.

— Вот. Я им именно это и объяснял. У вас дело идёт, попасть сразу трудно. Князья — и те ждут.

— Люди заняты.

— Я же говорю.

Сабуров снова прошёлся по конторе. Кот лежал поперёк его предплечья и следил за движением свободной руки.

— Приглашения я завтра дальше покажу. Сегодня ещё не все видели.

— Показывайте.

Поручик сразу оживился.

— Штаб-ротмистр сегодня минут пять бумагу щупал. Потом спрашивает: «А карточки Ветров сделает?» Я ему: конечно сделает. Корнет тут же: «А программы?» Я говорю: типография же, почему нет? Потом стали про сроки спрашивать. Тут я уже сказал — это к Алексею Николаевичу, у него всё расписано.

На последнем слове Сабуров слегка скривился.

— Это я, может быть, широко взял.

Сабуров помолчал, потом усмехнулся и качнул головой.

— Впрочем, я опять начинаю. Всё уже сказал, обо всём попросил и даже получил больше, чем рассчитывал.

Он погладил кота, подошёл к столу и потянулся за фуражкой. С котом на руках это потребовало некоторой изобретательности. Перчатки он прижал локтем к боку, фуражку подхватил свободной рукой.

— Спасибо, Алексей Николаевич. Правда. Выручили.

— Пожалуйста, Николай Аркадьевич.

— Я тогда поеду, пока снова чего-нибудь не попросил.

Сабуров усмехнулся. Из мастерской донёсся голос Климова, ему ответил Рогов. Сабуров на секунду повернул голову к двери.

— Я вам и так сегодня достаточно помешал.

Он направился к выходу, на ходу устраивая фуражку одной рукой. У двери кот зашевелился, и Сабурову пришлось снова перехватить его.

— Ещё раз спасибо, Алексей Николаевич.

— Не за что.

Он уже взялся за ручку, но задержался.

— И за приглашения спасибо. Если бы они вышли хуже… мне сегодня жилось бы гораздо спокойнее.

Сабуров рассмеялся и вышел.