Труднее всего Антону далось не решение лететь, а список остающихся. Антон составлял его, как составляют завещание. В него попали Росси, с правом отменять любые приказы, кроме приказов Лоренцо, Бартоломео со своим архивом и своим возрастом, и Агата с Адамом, поселившиеся в трёх комнатах гостевого крыла. Формально он оставлял семью в одном из самых защищённых мест Европы, а фактически — в здании, в котором работал человек, копающий под его семью и его сына. Антон, изучая с Лоренцо схему охраны на время своего отсутствия, поймал себя на мысли, что впервые в жизни читает документ по безопасности, в котором не видит главного пункта. Как защитить свою семью от дома, в котором она живёт.

— Никак, — ответила Агата, когда он проговорил ей это вслух. Она кивнула в сторону двора, где под аркой, у поста, стоял Росси. — Слава богу, что он остаётся здесь. Летите. Мы с Адамом вас дождёмся.

Адам провожать вышел со своим «протоколом». На листе бумаги, старательно, печатными детскими буквами он написал всего один вопрос: «Почему Она одного человека вычеркнула, а меня не вписала? Это разное или одинаковое?». Семилетний ребёнок в одной строке сформулировал вопрос, ради которого орден собирал бы симпозиум.

Борт летел на Прагу около двух часов, и это время Лоренцо потратил на то, чтобы внимательно слушать. Антон пересказал слово в слово звонок Софи. Старик слушал, не перебивая, и только на фразе «его зовут Витторио Скарпа, он казначей вашего ордена» прикрыл глаза, как от яркого света.

— Она жива, — подвёл итог он потом. — Жива, в ясном уме, отследила отца за квартал и назвала его нам по имени. Восемь месяцев мы числили её «фигурантом раскрытого дела с неустановленной судьбой». — Он покачал головой. — Бартоломео разложил Скарпа по датам и бумагам. Дочь разложила его по составу за пятнадцать минут разговора. Архив проигрывает крови, Антон. Всегда проигрывал.

— Она не кровь, — не согласился Антон. — Она цена. Не путай, Лоренцо. Да, кровь у них общая, но видит она его не потому, что дочь, а потому что заплатила за такое зрение. — Он посмотрел в иллюминатор, где под крылом начинались Альпы, всё те же, вечные, равнодушные. — И заметь, что она распорядилась своим «новым навыком». Отец предложил ей помощь в пересмотре «цены» за слежку и детали мыслей моего сына. Она отказалась, позвонив мне.

— Ты ей веришь?

— Я её должник, — признал Антон. — Дважды. Это надёжнее веры.

Марко, всю дорогу молчавший над своими записями, поднял голову:

— Расскажите о Вайднере. Оба. Я знаю его только по досье и по рассказам Тарика, но вы, — он посмотрел на Антона, — вы видели его наедине, и при прямом общении с Формой. Досье точно не сможет такого передать.

Антон ответил не сразу. Год он старался не вспоминать события в пражской часовне не из страха, а скорее из брезгливости памяти. Увидев однажды подобные сцены, чувствуешь себя подсмотревшим чужую казнь.

— Он не злодей, — начал он наконец. — Истинные злодеи из книг хотят зла, а он не хотел ничего, кроме «выигрыша». И я уверен, что он не раскаялся. Не верьте этому слову, если услышите. Он игрок, у которого отняли доску. Год назад я видел, как это произошло. При мне человека вычеркнули из единственной игры, которую он считал достойной себя. — Антон повернулся к Марко. — Поэтому запомните оба главное. Бойтесь не его лжи. Лгать ему теперь скучно, слишком просто. Бойтесь его скуки. Если Вайднер зовёт нас в Прагу, то значит, он придумал себе новую доску. И я очень хочу понять, какую, до того, как мы снова попадём на неё в качестве фигур.

* * *

Дом стоял на Малой Стране, в переулке, где брусчатка еще помнила императоров. Три этажа, облупленная лепнина, зелёная дверь без таблички. Маркус жил тихо, но как отметил Антон, не бедно и не прячась. Своё «изгнание» он обставил, как обставляют шикарный кабинет.

Они не успели даже позвонить. Дверь открылась сама, и за ней стояла пожилая экономка с лицом человека, которому платят в том числе за отсутствие вопросов. Она тактично уступила дорогу, пропуская гостей в прихожую.

— Херр Вайднер ожидает вас наверху, — произнесла она автоматически с явным баварским акцентом. — Он просил передать, что он рад всем собравшимся.

— Всем? — переспросил Лоренцо.

Антон уже не слушал. Он смотрел на старую, венскую вешалку из тёмного дерева, стоявшую на гнутых ножках, где рядом с хозяйским кашемировым пальто висели ещё два. Женский тёмный плащ без примет и серое мужское пальто с поднятым воротником. То же самое, которое Антон в последний раз видел в собственной гостиной на человеке, который спокойно пил чай в его кресле и предлагал его сыну посмотреть на изнанку мира.

— Тарик здесь, — выпалил он.

Сверху, с лестницы, раздался спокойный, чуть насмешливый голос, звучавший с той особой акустикой, какая бывает у людей, привыкших, что их слушают:

— Разумеется, здесь, месье Леван. Поднимайтесь. Неужели вы думали, что я продам такой спектакль дважды по частям?

Кабинет занимал весь верхний этаж. Кабинет человека, который «проиграл всё», кроме привычек. Ни одной лишней вещи. Стол, кресла, старая, университетская грифельная доска на колёсах, исписанная и стёртая до серого тумана. Книги с затёртыми корешками, похоже, не предназначались для гостей. За окном лежали пражские крыши, и Антон отметил, что шторы оставались раздвинутыми во всю ширь. Человек, которого не видит Форма, единственный в этой комнате, кто мог позволить себе окна без штор.

Вайднер ждал стоя. Год почти не изменил его. Та же дорогая простота, та же осанка. Изменилось другое, и Антон уловил это сразу, подымая в памяти тот вечер, когда он разговаривал с ним последний раз. Раньше вокруг Вайднера пульсировало специфическое поле. Деньги, власть, привычка входить в комнаты хозяином. Теперь это поле схлопнулось. В центре кабинета стоял пожилой худой человек в вязаном кардигане, и воздух вокруг него оставался пуст, как бывает пуст вокруг очень старых деревьев, под которыми уже ничего не растёт.

Тарик и Амели сидели у окна. Тарик поднялся навстречу вошедшим, и Антон впервые увидел, как этот человек делает жест уважения. Это выглядело как короткий кивок Лоренцо, магистру враждебной тысячелетней конторы. Кивок равного равному.

— Не буду изображать удивление, — произнёс Лоренцо сухо вместо приветствия. — Маркус, вы созвали всех?

— Я никого не созывал. — Вайднер улыбнулся одними углами губ. — Я лишь назначил свою цену и стал ждать, кто окажется платёжеспособным. Платёжеспособными оказались все. Какая рифма, господа. Год назад в этом городе платёжеспособных лиц не наблюдалось. Садитесь. У нас впереди самая дорогая беседа в истории этого вопроса, и я намерен провести её по правилам сделок. Сначала взносы, потом товар.

Он легко, по-дирижёрски повернулся к Тарику:

— Ваш взнос первый, Аль-Фахри. Озвучьте вашу цену. Я хочу её услышать в полной форме: кто, где, когда, при каких свидетелях. Без интерпретаций. Интерпретации я сделаю сам.

— Храмовый узел, Камбоджа, шестнадцать дней назад, — начал Тарик. — Видение при четырёх удерживающих. Видящий — Адам Леван, семи лет. Женщина в стене — Ева, одна из предков его линии. По словам Адама, она совершила три самостоятельных действия. Предупредила, удержала дверь, заплатила собственным ожиданием. Перед платой передала слова. Дословно: «Скажи всем нашим. Мы помним себя».

Мел в руке Вайднера дрогнул. Антон только сейчас заметил, что он всё время держал мел, как курильщики держат незажжённую сигарету. После чего он коротко стукнул им о доску. Вайднер записал три слова в правом верхнем углу, обвёл рамкой и долго смотрел, и на лице его происходило то, что у обычных людей называется потрясением, а у таких как он — пересчётом или перекалибровкой.

— Как много времени потрачено напрасно, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Несколько лет назад я впервые получил расхождение в балансе и списал его на неполные данные архивов. Оно возвращалось в каждой модели. Я строил поправки снова и снова, вводил коэффициенты, но оно всё равно не сходилось. Знаете, что это было, господа? — Он повернулся. — Шум. В моих научных теориях Форма моделируется как идеальная машина учёта, а идеальные вещи не «шумят». А она делала это. Изнутри. Всегда. Я наблюдал этот шум и не понимал, что именно я слышу. — Он постучал мелом по рамке. — А это голоса. Живые. Внутри, не неё всё это время влияли живые голоса, а я вводил поправку на её нерешительность в принятии решений.

— Мой взнос принят? — спросил Тарик ровно.

— Принят с премией. — Вайднер повернулся к Антону, и глаза его сузились в то самое выражение, которое Антон помнил год. Игрок увидел интересную позицию. — Теперь вы, месье Леван. Ваш взнос — вы сами, я так и написал. Но раз вы здесь, я позволю себе взять проценты. Один вопрос. Спустя год я хочу его вам задать. — Он подошёл ближе. — Вы дважды ответили ей «нет». В роддоме и потом, когда мы похитили вашего сына. Все люди, о которых я знаю, а я знаю обо многих, в такие моменты всегда принимали её предложение. Я хочу знать другое. Что вы чувствовали в ту секунду, когда отказ уже прозвучал? Не до. Не после. В саму секунду. Мне это нужно для расчётов, и, поверьте, от точности вашего ответа зависит качество товара, который вы сегодня увезёте.

Антон молчал. Вся комната ждала. Лоренцо, Тарик, Амели у окна, Марко у двери. Он мысленно вернулся туда, куда не возвращался никогда добровольно, в варшавскую ночь, в запах больничной хлорки, к тихому голосу ниоткуда, и честно, как под присягой, поднял оттуда единственное, что там лежало.

— Тишину, — прошептал он. — Не облегчение, не страх, не гордость. Одну секунду абсолютной тишины, как будто весь мир взял паузу перед следующим тактом. И в этой тишине… — он подбирал слово и нашёл его с удивлением, только сейчас, семь лет спустя, — недоумение. Не моё. Её. Как будто машина получила ответ, на который у неё нет никакой соответствующей операции.

Мел Вайднера летал по доске.

— Ответ, на который нет операции, — повторил он с наслаждением каллиграфа. — Точнее не сформулировал бы я сам. Взнос принят, господа. Все взносы приняты. — Он развернул доску чистой стороной, и в комнате сама собой установилась та тишина, которая бывает перед вскрытием сейфа. — Теперь товар.

Он писал быстро, столбцами, продолжая говорить:

— Много лет я пытался разобраться в логике ее работы. Изучал статистику «входящих» сделок по доступным мне родовым цепям. Я видел отчаяние, номинированное в обещаниях. Потом сверял «исходящие», через задокументированные в архивах чудеса, с коэффициентом равенства в деньгах, влиянии, годах жизни, который я вычислил до четвёртого знака. Машина работала идеально каждый раз, кроме одного случая. — Мел ударил в доску. — Сальдо. Каждый век, каждый год, каждый день часть собранного исчезает. Не тратится на чудеса. Не остаётся в хранилище, иначе хранилище росло бы, а оно, по косвенным данным, не растёт. Собранное уходит. Сквозь неё. Туда, куда у неё самой, судя по всем моим моделям, доступа нет. Я назвал это утечкой и всё это время считал ошибкой измерений. — Он обернулся. — Это не утечка, господа. Это рента.

— Рента? — повторил Лоренцо, и голос старика стал еле слышен.

— Арендная плата. Оброк. Дань. Выбирайте термин, который вам больше по вкусу. — Вайднер положил мел и вытер пальцы платком, аккуратно, палец за пальцем. — Идеальная машина, которую ваш орден тысячу лет сторожит, а ваш Культ столетиями подрывает, и которую вы оба считаете хозяйкой положения, сама платит. Постоянно. Веками. Кому-то, кого нет в моих книгах, в ваших архивах и в её собственном доступе. — Он медленно обвёл взглядом комнату, от лица к лицу, как обводят зал перед финальной репликой, и Антон успел подумать, что даже казнь не отучила этого человека от эффектов. — Она не хозяйка двери. Дверь навешена и над ней. Ваша Форма — не владелица тюрьмы, господа. Она старшая по этажу. И судя по размеру ренты её собственный срок бессрочный.

Первым заговорил Тарик, и его голос Антон не узнал.

— Сотни лет, — начал он. — Моя организация вела с ней войну. Деревни. Узлы. Раны. Расчетные окна возможностей. Я думал, что мы осаждаем крепость, — а осаждали… этаж. Один этаж. — Он посмотрел на свои руки. — Кому платили мои мёртвые, Вайднер? В чей карман в конечном счёте уходили тысячи,.. десятки тысяч жизней?

— Не знаю, — Вайднер ответил просто, и эта простота ударила страшнее любых строгих выкладок. — Запишите этот момент, господа. Маркус Вайднер говорит «не знаю». Я уверен, что рента уходит. Я не могу точно сказать кому. Над этой строкой мои модели слепнут. Слепнут все до единой.

— А орден… — Лоренцо не договорил.

— А орден тысячу лет добросовестно сторожил надзирательницу, принимая её за владелицу. — Вайднер аккуратно стёр с доски столбцы — все, кроме трёх слов в рамке. — Не казните себя, магистр. Она и сама, судя по всему, не афиширует своего положения. Возможно, ей запрещено. Возможно… — он сделал паузу, — ей не хочется это делать. У смотрящих за этажом бывает особая гордость, я знавал таких в других тюрьмах.

Он повернулся к комнате и хлопнул в ладоши один раз, по-хозяйски:

— Общая часть окончена. Прошу всех вниз, экономка подаст кофе. Месье Леван, вас я попрошу остаться. Остаток товара оплачен лично им и будет выдан лично ему. Не спорьте, Аль-Фахри, — вы своё получили и три слова в рамке стоят больше всей вашей дороги.

Когда дверь закрылась, Вайднер тяжело сел, медленно по-стариковски, и Антон вдруг увидел, чего стоил ему этот спектакль.

— Теперь без публики, — перешел на доверительный тон Вайднер. — Вы хотели понять, почему она вела вашего сына к двери. Отвечаю. Посмотрите на это глазами той, у которой в реестре завелась «дыра». «Дыра» растёт, ходит в школу, задаёт неправильные вопросы. Рано или поздно «дыру» заметит не только она. Но и тот, кто сверху и кому идёт рента. Тот, кто «навесил» дверь. И, возможно, когда он это заметит, то обязательно спросит с неё. Форма не ведет охоту на вашего мальчика, месье Леван. Она пытается… — он поискал слово в своём банковском словаре и нашёл, — провести его по книгам. Легализовать. Втянуть внутрь, привязать, оформить. И обязательно успеть это сделать до ревизии. Страх, который я вижу в её задокументированных сделках за последний год, — это не страх перед мальчиком. Это страх должника перед суровым аудитом.

Антон сидел неподвижно. Кусочки снов, дверь, голос мамы, «она торопится, она боится». Всё постепенно складывались в узор, от которого хотелось встать и немедленно лететь в Рим.

— «Не открывай», — произнес он медленно по буквам. — Ева знала… знает.

— Я думаю, что те, кто внутри, видят больше нас, потому что они стоят у самой стены. — Вайднер кивнул. — За той дверью не свобода и не она сама. За той дверью лежит лестница наверх. И тот, кто откроет её изнутри реестра, останется в реестре навсегда. Что и случилось с Евой. Этот момент наблюдал Адам. А тот, кого в реестре нет… — он развёл руками, — тот, возможно, поднимется незамеченным. Понимаете теперь, что у вас за сын, месье Леван? Он не ключ к её двери. Он ключ к той, что над ней.

В комнате стало слышно, как внизу, двумя этажами ниже, звенят чашки.

— Чего вы хотите, Вайднер? — спросил Антон тихо. — Вы отдали это всё Культу, ордену, мне. Вы никогда ничего не отдаёте без цены, я видел ваш прейскурант в деле. Назовите.

Старик долго молчал. Потом улыбнулся и впервые за год, за оба их разговора, за всё досье, улыбка не имела маски игрока.

— Когда ваш сын доберётся туда, куда доберётся, а он доберётся, мой прогноз достаточно точен, то правила изменятся. Не спрашивайте какие. Не знаю, это его партия. Но при любом исходе появится… окно. Короткое. Первое и, возможно, единственное. — Он посмотрел Антону в глаза. — Я хочу одно место в очереди, месье Леван. Одну сделку по новым правилам. Первую. Это вся моя цена за много лет исследований, за сегодняшний вечер и за всё, что я ещё для вас сделаю.

— Сделку? О чём, Маркус?

— А вот это, — закончил разговор Маркус Вайднер, — единственное, что я не продам и не скажу. Даже вам.

* * *

В Риме в этот час Агата укладывала сына и проигрывала ему в «города» четвёртую партию подряд. Адам жульничал. Он хорошо помнил все города, которые когда-либо слышал.

— Мам, — оборвал он игру посреди её хода. Агата сразу поняла, что партия кончилась. — Мне сегодня снова приснился сон.

— Когда? — осторожно переспросила она.

— Днём, когда я заснул после обеда. Я не хотел говорить при дяде Росси. — Адам сел в кровати, обхватив колени. — Это не коридор, мам. Коридора больше мне не показывают. Это как… как большая комната, только без стен, и я смотрел издалека. И Она там стояла. Вся.

Агата держала его ладонь и считала собственные вдохи.

— Она тебя звала? Она к тебе обращалась?

— Нет. — Адам покачал головой, и в его голосе появилось то взрослое недоумение, от которого у Агаты холодело под сердцем. — В том-то и дело. Она меня даже не видела, я же невидимый. Она вообще не мной занималась. Она… — он поискал слово, честно, старательно, как искал всегда, — я думаю, что она там пряталась, мам. Собиралась в маленькое, как ёжик, и слушала наверх. Я тоже послушал наверх, но там ничего, только как будто шаги, очень далеко, очень большие, как когда сосед сверху ходит, только сосед размером с город. — Адам поднял на мать глаза. — Мам. А от кого прячутся такие большие, как Она?

За окном, во внутреннем дворе, сменялся караул, слышались шаги, тихая перекличка и скрип дверей. Агата обняла сына, глядя поверх его макушки в тёмное окно, и впервые за все эти месяцы поймала себя на молитве. Короткой молитве без слов и без адреса.

Вернее, с адресом, в котором она уже не была уверена.