Брат Томаш Ковач жил на пятом этаже старого дома без лифта в районе Эржебетварош. Антон поднимался по узкой лестнице, считая ступени. Восемьдесят три.

Дверь открылась до того, как он постучал.

— Антон Леван? — спросил худой мужчина лет сорока пяти в очках. Он говорил сухо, по-деловому по-английски с той венгерской ровностью, в которой ударение всегда падает не туда, где его ждёшь.

Седеющие волосы зачесаны назад. Джинсы, свитер, босые ноги.

— Томаш?

— Входи. Так проще, — он кивнул, будто извиняясь за выбор языка. — Мой русский умер вместе с советской школой, а твой венгерский, полагаю, и не рождался.

Квартира небольшая: две комнаты, кухня, ванная. Но одна из комнат превратилась в нечто среднее между офисом и серверной. Три монитора на столе, еще два на полке сбоку. Кабели, роутеры, жужжание вентиляторов.

— Извини за беспорядок, — сказал Томаш, пропуская Антона внутрь. — Я нечасто принимаю гостей.

— Ничего.

Антон огляделся. На стенах — графики, распечатанные таблицы, стикеры с формулами.

— Ты работаешь один?

— Последние несколько лет, да.

Томаш закрыл дверь, прошел к столу.

— Лоренце прислал твою гипотезу. Деньги вокруг «чудес». Я копал неделю.

— И?..

Томаш сел, развернул один из мониторов к Антону.

— И ты прав.

Пауза.

— Более того. Ты даже не представляешь, насколько прав.

Антон придвинул стул, сел рядом.

На экране — таблица. Четырнадцать строк. Имена, даты, суммы.

— Начнем с фон Тальхайм, — Томаш кликнул на первую строку. — Элиза фон Тальхайм, фармацевтическая компания, Бавария. Декабрь прошлого года. Пациент Ханс Мюллер подал иск о побочных эффектах препарата Neurotal. Восемьсот миллионов евро компенсации плюс требование отзыва препарата с рынка.

— Я знаю все детали этого дела, — кивнул Антон. — Мы с Сарой разговаривали с Элизой.

— Хорошо. Тогда ты помнишь, что доля препарата Neurotal составляла семьдесят процентов ее выручки. Если иск выигран и препарат отзывают, то компания автоматически банкрот.

Томаш открыл другой файл. График биржевых котировок.

— Смотри сюда. За три недели до того, как Мюллер отозвал иск, кто-то занял массивную короткую позицию по акциям компании фон Тальхайм. Ставка на падение. Около двенадцати миллионов евро.

— Кто?

— Инвестиционная компания, зарегистрированная на Каймановых островах. Через множество мелких сделок. Тихо, — Томаш увеличил часть графика. — Если бы иск выиграл, акции рухнули бы. Короткая позиция принесла бы около тридцати миллионов прибыли.

— Но иск отозвали.

— Именно так, — Томаш кивнул. — Через день после того, как Элиза обратилась к Форме, Мюллер отозвал иск. Акции не упали. Короткая позиция ничего не принесла. Более того — убыток, потому что нужно было закрывать позицию.

Антон нахмурился.

— Подожди. Они поставили деньги на падение, но компания не упала? Значит, они проиграли?

— На первый взгляд — да, — Томаш переключил экран. — Но смотри дальше. В тот же период та же компания с Каймановых островов скупила облигации компании-конкурента Элизы. Это была BioNova Pharma, немецкая фармацевтическая компания. Сделка в облигациях оценивается в двадцать миллионов евро.

— Почему это важно?

— Потому что через две недели после того, как Мюллер отозвал иск, компания Элизы спаслась, и у BioNova начались проблемы. Поставщики разорвали контракты. Банки резко отказали в кредитах. Регуляторы одновременно начали проверки качества их препаратов. Компания рухнула за месяц, — Томаш показал график. — Облигации обесценились. Но всё та же компания с Каймановых островов продала их за день до краха кому-то, кто не знал о проблемах. Получили назад все двадцать миллионов.

— Они вышли в ноль?

— Нет. Они вышли в хороший плюс, — Томаш открыл третий файл. — Потому что одновременно они купили опционы на рост акций компании Элизы. Если компания выживет — опционы дадут прибыль. И компания выжила. Опционы принесли около восемнадцати миллионов.

Антон откинулся на спинку стула.

— Хеджирование, — сказал он медленно. — Они поставили на оба исхода.

— Да. Короткая позиция на случай, если Элиза рухнет. Опционы на случай, если выживет. Облигации конкурента как запасной вариант, — Томаш снял очки, протер. — Но это не просто хеджирование. Это что-то большее. Потому что крах BioNova не был случайным. Кто-то целенаправленно разрушил компанию в тот момент, когда Элиза спаслась.

— Чтобы убрать конкурента с рынка.

— И заработать на этом. Общая прибыль по всей схеме — около двадцати пяти миллионов евро. При начальных вложениях в тридцать два миллиона, — Томаш посмотрел на Антона. — Неплохая доходность за месяц работы.

Антон молчал. Обдумывал. Элиза думала, что спасла свою компанию. Но на самом деле кто-то заработал на ее отчаянии, а заодно уничтожил ее конкурента.

— Покажи следующий случай, — попросил он.

— Где?

— Не знаю. Потерял след на третьем уровне. Слишком много прокладок, — Томаш снял очки, протер. — Но вот что интересно. Та же самая компания с Каймановых островов появляется в других случаях.

Он кликнул на вторую строку таблицы.

— Дюбуа-Фальки. Банковское дело. Париж. Июль. Крупнейший за последние двадцать лет инвестиционный проект их банка застопорился из-за судебных исков от экологов. Сто двадцать миллионов евро инвестиций под угрозой. При срыве банк перешел бы под внешнее государственное управление, и семейный бизнес был бы разрушен навсегда.

— Я знаю этот случай тоже.

— За две недели до «чуда» кто-то скупил страховые полисы, связанные с инвестиционным проектом. Полисы покрывали риск судебных задержек. Никто не покупает такие полисы, потому что они дорогие и почти никогда не срабатывают. Но кто-то купил на сумму двенадцать миллионов.

— И проект спасли.

— Да. Предположительно, Дюбуа-Фальки также обратились к Форме. Через три дня экологи внезапно отозвали иски. Проект возобновился. Страховые полисы сработали. Прибыль — около тридцати миллионов евро.

Антон смотрел на экран. Цифры, графики, имена компаний.

— Кто покупал полисы?

— Та же компания с Каймановых островов через подставное лицо.

— Третий случай?

Томаш открыл следующую строку.

— Монтефалько. Модная торговля. Милан. Октябрь. Их главный конкурент — международная сеть модных магазинов LuxStyle — вел агрессивную ценовую войну. Монтефалько теряли долю рынка. Через полгода их ждало гарантированное банкротство и разорение.

— Что случилось?

— Кто-то занял короткую позицию по акциям LuxStyle. Огромную. Семьдесят миллионов евро. Ставка на то, что акции упадут.

— И они упали?

— Да. Через неделю после того, как Монтефалько обратились к Форме, у LuxStyle началась серия скандалов. Поставщики разорвали контракты. Банки отказали в кредитах. Компания рухнула за месяц. Акции упали на девяносто процентов, — Томаш показал график. — Короткая позиция принесла прибыль около шестидесяти миллионов.

Антон откинулся на спинку стула. Молчал. Обдумывал.

— Ты нашел такие паттерны во всех четырнадцати случаях?

— В одиннадцати из четырнадцати, — Томаш вернулся к таблице. — В трёх случаях я не нашел прямых финансовых следов. Но это не значит, что их нет. Может быть, я просто не увидел. Или они использовали другие схемы.

— Но в одиннадцати случаях ты уверен?

— Абсолютно, — Томаш повернулся к Антону. — Кто-то заранее знал, что произойдет. И позиционировался так, чтобы заработать на «чуде». Акции, страховки, короткие позиции. Разные инструменты, но одна логика: знать результат до того, как он случится.

Антон встал, подошел к окну. За стеклом Будапешт, серый и холодный. Дунай внизу, мосты, крыши.

— Сколько они заработали? — спросил он. — Всего.

Томаш набрал что-то на клавиатуре.

— По моим подсчетам, минимум четыреста тридцать миллионов евро. Максимум — около шестисот. Точную сумму определить невозможно, потому что многие сделки скрыты.

— Четыреста тридцать миллионов, — Антон повторил цифру вслух. — За два года.

— Да. И это только то, что я смог отследить. Может быть и больше.

Антон вернулся к столу.

— Томаш, это невозможно. Даже если Форма предсказуема, как они могли знать точное время? Точный механизм отклика? Элиза обратилась к Форме в декабре. Мюллер отозвал иск на следующий день. Кто-то должен был знать это заранее. За недели до. Чтобы успеть купить акции, полисы, занять позиции.

Томаш кивнул.

— Я думал об этом. И есть только одно объяснение.

— Какое?

— Они провоцируют запрос, — Томаш снял очки, положил на стол. — Они не предсказывают, когда человек обратится к Форме. Они контролируют это. Создают кризис. Доводят человека до точки, когда выбора не остается. И в этот момент дают инструкцию. Анонимное письмо, как у Элизы. Или другой способ.

— Они контролируют не Форму, — медленно заключил Антон. — Они контролируют человека.

— Именно. И если они контролируют момент обращения, то могут рассчитать всё остальное. Время. Механизм. Финансовые последствия.

Антон сел обратно. Смотрел на таблицу. Четырнадцать строк. Четырнадцать семей. Четырнадцать детей, которые заплатят цену через поколение.

И минимум четыреста тридцать миллионов евро прибыли.

— Это не просто манипуляция, — сказал он тихо. — Это индустрия.

— Да, — согласился Томаш. — Очень прибыльная индустрия.

Томаш сидел на балконе, куря сигарету. Антон не знал, что он курит, в квартире не было запаха. Но сейчас, в холодном вечернем воздухе, Томаш смотрел на город и медленно выдыхал дым.

— У меня был старший брат, — произнес он негромко. — Миклош. Старше на пять лет. Мы вместе открыли брокерскую контору в Будапеште. Двадцать лет назад. Я торговал деривативами, он управлял клиентами. Работали хорошо. Зарабатывали отлично.

Антон стоял рядом, облокотившись на перила. Слушал.

— Миклош был… — Томаш искал слово. — Ярким. Энергичным. Все его любили. Клиенты доверяли деньги, потому что он умел говорить. Убеждать. Я был тихим, сидел с цифрами. А он был лицом компании.

Пауза. Затяжка.

— Десять лет назад он начал меняться. Сначала по мелочам. Забывал встречи. Терял документы. Путал имена клиентов. Я думал — переработка, стресс. Мы тогда росли быстро, много работы, — Томаш покачал головой. — Но потом стало хуже. Он начал принимать странные решения. Рисковые сделки без расчёта. Кричал на сотрудников. Однажды пришел на встречу с инвесторами пьяным.

— Болезнь? — спросил Антон тихо.

— Я так думал. Настаивал, чтобы он обследовался. Он отказывался. Говорил, что всё нормально, — Томаш выбросил окурок. — Через полгода уволилась секретарша, просто не пришла на работу. Потом еще трое. Потом клиенты начали уходить. Я пытался спасти контору, но… Миклош был партнёром. Пятьдесят процентов. Я не мог его выгнать.

Тишина.

— Через год мы закрылись. Банкротство. Миклош к тому моменту уже не мог связать двух слов. Сидел дома, пил, орал на жену. Она ушла от него. Забрала детей.

Томаш достал новую сигарету, закурил.

— Через два месяца после банкротства он покончил с собой. Повесился в квартире. Ему исполнилось сорок два года.

Антон молчал. Знал, что говорить не нужно.

— После похорон я нашел дневник нашего деда, — Томаш говорил медленно, каждое слово взвешенно. — Миклош оставил его мне с запиской. Просто: «Прости. Теперь ты поймешь».

— Форма, — промолвил Антон.

— Да. Дед обращался к Форме в сорок втором году. Во время войны. Просил спасти семью от депортации. И спас. Венгры-евреи, мы должны были попасть в лагеря. Но по какой-то бюрократической ошибке наши документы потерялись. Семья выжила. Дед, бабушка, их трое детей. Один из них — наш отец.

— И через тридцать лет цена пришла к Миклошу.

Томаш кивнул.

— Он был первенцем. Отец рассказал ему о Форме, когда Миклошу исполнилось двадцать. Традиция семьи — старший сын должен знать. Миклош знал, что цена придет. Ждал. Но когда она пришла… — Томаш замолчал.

— Он не ожидал, что это будет так. Потеря себя. Разрушение всего, что он построил. Личности. Разума.

— Я понимаю, — тихо посочувствовал Антон.

— Я не мог ничего сделать. Просто смотрел, как он сгорает день за днем. За то, что дед попросил жизнь семье. За то, что мы все существуем, — Томаш повернулся к Антону. — После похорон ко мне пришел человек из ордена. Брат Матиас. Он знал о Форме, объяснил механизм, сказал, что они отслеживают такие случаи, пытаются помочь.

— И ты присоединился.

— Да. Я продал квартиру в Лондоне, переехал сюда, начал работать с орденом, использовать свои навыки — финансы, данные, паттерны, — Томаш затушил сигарету о перила. — Потому что никто не должен расплачиваться за дела предков. Никто не должен сгореть за то, что не выбирал. Миклош не просил деда спасать семью. Он даже не был рожден, но заплатил. Всем.

Антон смотрел на огни Будапешта, понимал. Томаш потерял брата, бизнес, прошлую жизнь, но нашел цель.

— А теперь вижу, — продолжал Томаш, — что кто-то использует это, превращает в индустрию, зарабатывает на чужой боли. Создает новых Миклошей. Десятки. Сотни в будущем.

Он посмотрел на Антона.

— И знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Они чертовски хороши в этом. Они профессионалы. Я видел лучших трейдеров мира, Антон. Но то, что они делают, находится на каком-то запредельном уровне брокерского мастерства, потому что они контролируют не рынок, они контролируют само событие.

Пауза.

— И через тридцать лет дети тех, кого они манипулируют сейчас, сгорят. Как Миклош. Один за другим.

Антон смотрел на огни Будапешта. Где-то там, в этом городе или в другом, адепты планировали следующую операцию, выбирали следующую жертву, считали следующую прибыль.

— Нужно позвонить Лоренце, — решил Антон. — Он должен знать.

— Да.

Томаш вернулся в квартиру.

— Я настрою видеосвязь.

Через пять минут на экране появилось лицо Лоренце. Старик сидел в своем кабинете в Варшаве, за спиной полки с книгами.

— Антон. Томаш, — он кивнул обоим. — Что нашли?

Томаш развернул монитор так, чтобы Лоренце видел таблицу.

— Финансовые аномалии в одиннадцати из четырнадцати случаев. Короткие позиции, скупка акций, страховые полисы. Кто-то заранее знал, что произойдет. Общая прибыль — минимум четыреста тридцать миллионов евро.

Лоренце молчал и смотрел на таблицу. Лицо каменное.

— Покажи детали.

Томаш провел его по каждому случаю. Графики, суммы, даты. Лоренце слушал внимательно, не перебивал. Когда Томаш закончил, старик откинулся на спинку кресла.

— Это меняет всё, — медленно протянул он. — Мы думали, что адепты являются идеологической группой, которые одержимы контролем над Формой. Но если они зарабатывают такие кровавые деньги…

— Это бизнес, — пояснил Антон. — Прибыльный, масштабируемый бизнес.

— И они будут расширяться, — добавил Томаш. — Четыреста тридцать миллионов за два года — это капитал. Они могут нанять больше людей. Провоцировать больше кризисов. Увеличить частоту операций.

Лоренце потер переносицу.

— Сколько случаев они могут провести в год, если у них такие ресурсы?

— Сейчас семь в год, — сообщил Томаш. — Но с деньгами и инфраструктурой — легко двадцать. Тридцать. Может быть, больше.

— Тридцать семей в год, — медленно произнес Лоренце. — Тридцать детей, которые заплатят цену через поколение.

Тишина. Только жужжание вентиляторов компьютеров Томаша.

— Лоренце, — обратился Антон. — Мы должны их остановить. Быстро.

— Я знаю. Но как? Мы не знаем, кто они. Где они. Томаш нашел финансовый след, но он обрывается на офшорах. Третий, четвертый уровень прокладок.

— Я могу копать дальше, — предложил Томаш. — Искать другие зацепки. Может быть, найду ошибку в их схеме.

— Не останавливайся, — кивнул Лоренце. — Но будь осторожен. Если они профессионалы, как ты говоришь, они могут отследить, что кто-то копается в их сделках.

— Я осторожен.

Лоренце посмотрел на Антона.

— Что ты думаешь?

Антон обдумывал.

Что дальше?

Они знают про деньги. Знают про масштаб. Но это не приближает их к адептам.

— Мюллер, — сказал он наконец. — Ганс Мюллер. Он подал иск против Элизы. Потом отозвал и получил работу. Он живая зацепка. Может быть, единственная.

— Сара уже пыталась выйти на него, — напомнил Лоренце. — Он работает в компании-призраке в Люксембурге. Не отвечает на звонки.

— Тогда нужно ехать к нему лично, — Антон выпрямился. — Я поеду в Люксембург. Найду его. Поговорю.

— Это может быть опасно. Если адепты следят за ним…

— Тогда они узнают, что мы близко. Может, это их заставит ошибиться.

Лоренце задумался.

— Хорошо. Но не один. Возьми Сару. Она знает финансовые структуры, поможет с допросом.

— Договорились.

— И, Антон, — голос старика стал жестче. — Если Мюллер знает что-то важное, узнай. Любой ценой. Но не навреди ему. Мы не адепты.

— Я понимаю.

Лоренце кивнул.

Связь оборвалась. Томаш выключил монитор и повернулся к Антону.

— Ты действительно поедешь к Мюллеру?

— Да.

— Это риск.

— Я знаю. Но у нас нет выбора.

Антон взял куртку.

— Томаш, спасибо. За работу. Ты дал нам то, что нужно.

— Понимание масштаба, — сказал Томаш. — Но не решение.

— Решение придет, когда найдем их.

Томаш проводил Левана до двери.

— Антон, будь осторожен. Люди, которые зарабатывают такие деньги, не остановятся из-за морали, если почувствуют угрозу…

— Я знаю, — Антон пожал ему руку. — Береги себя.

Он вышел на лестницу. Восемьдесят три ступени вниз.

Внизу, на улице, холодный ветер с Дуная. Антон достал телефон, набрал Сару.

— Привет, — ответила она.

— Нам нужно в Люксембург. Завтра.

— Мюллер?

— Да.

— Я готова. Вышлю адрес компании.

— Хорошо. До завтра.

Он положил трубку. Пошел к отелю.

Четыреста тридцать миллионов евро. Четырнадцать семей.

И где-то адепты считали следующую операцию.

Но теперь орден знал.

И охота началась по-настоящему.

* * *

Люксембург встретил их низким небом и чистыми, будто вымытыми улицами.

Компания занимала два этажа в стеклянном здании на бульваре Руаяль. «Меридиан Эссет Сервисез». Латунная табличка, домофон, ресепшен с пустым столом. Адрес, за которым ничего не стояло.

Сара набрала номер с порога. Гудки. Никто не снял.

— Как в прошлый раз, — сказала она.

— Подождем здесь, — Антон сел на скамью напротив входа. — Он же где-то работает. Значит, выходит обедать.

Мюллер вышел в час дня. Антон узнал его по фотографии из дела. Пятьдесят два года, плотный, аккуратный, в хорошем пальто. Человек, который наконец позволил себе хорошее пальто. Он шел, глядя в телефон, и не заметил, как Антон оказался рядом.

— Господин Мюллер.

Тот поднял голову. На секунду на его лице проскочило обычное недоумение. Потом он увидел Сару чуть поодаль, увидел, что их двое, и недоумение сменилось чем-то другим.

— Я вас не знаю.

— Зато мы знаем вас, — Антон говорил спокойно. — Ханс. Иск против фон Тальхайм. Отозванный за день. И работа в компании, которая ничего не производит. Уделите нам десять минут. Здесь, на улице.

Мюллер сжал телефон.

— Вы из полиции?

— Нет.

— Журналисты?

— Тоже нет.

— Тогда мне нечего вам сказать.

Он шагнул в сторону. Антон не двинулся, не схватил его за руку. Просто остался стоять.

— Мы не будем вам мешать жить, — сказал он. — Меня не интересуют ваши деньги. Мне нужно понять, кто их платит, и вы, и я знаем, что это не «Меридиан».

Мюллер остановился. Не потому, что Антон его убедил. Антон видел, как тот считает. Прагматик. Взвешивает, что дешевле — говорить или уходить.

— Если я расскажу, вы исчезнете?

— Да.

Мюллер оглянулся. Привычно, как человек, который привык оглядываться последний год. Этот жест Антон отметил отдельно.

— Вы не немец, — Мюллер прищурился, вслушиваясь. — И не француз. Ваш английский акцент. Восток?

— Это важно?

— Полмира теперь с акцентом. Ладно. Кофе. Через дорогу. Десять минут.

Они сели у окна. Мюллер заказал эспрессо и не притронулся к нему.

— Я не знаю имён, — заявил он сразу. — Если вы за этим, зря приехали.

— Расскажите, как было, — попросила Сара. — С начала.

Он рассказал. Антон слушал, не перебивая. Письмо пришло после того, как умерла жена. Не сразу — через полгода, когда долги за лечение стали невыносимыми, а злость на компанию, которая, как ему казалось, отравила ее, дошла до точки. Иск он подал сам, искренне. Адвоката нашел сам. Он верил каждому своему слову на тех слушаниях.

А потом пришел обычный конверт без обратного адреса. Внутри только один лист с печатным текстом. Отправители письма знали о нём всё. Сумму долга. Имя его адвоката. Дату следующего заседания. И предложение: отозвать иск, получить пять лет работы с зарплатой, которую он не заработал бы и за двадцать. Адрес, куда позвонить. Ни подписи, ни названия.

— Я позвонил, — сказал Мюллер. — Мужской голос. Не немец, акцент. Сказал только, куда прислать заявление об отзыве и когда выйти на новую работу. Всё. С тех пор я никого не видел. Деньги приходят. Делать ничего не нужно. Я сижу в кабинете и читаю новости.

— Вас не мучает, что компанию вы обвиняли зря? — спросила Сара.

Мюллер впервые посмотрел ей в глаза.

— Жену не вернуть, а сыну нужно оплачивать университет.

Сара чуть подалась вперед.

— Зарплата. Откуда она приходит? Я могу посмотреть выписки, если у вас есть.

— Я смотрел один раз, из любопытства. В отправителях какой-то траст на Кипре, кажется. — Он пожал плечами. — Я не финансист.

Сара коротко взглянула на Антона. Тот понял без слов: ничего нового. Те же оболочки, что нашел Томаш. Кипрский траст, за ним пустота. Мюллер был концом ниточки, а не ее серединой. Дальше нитка обрывалась, и за обрывом не стояло имени.

Антон допил кофе. Линия, на которую он возлагал столько надежд, оказалась ровно тем, чем должна была быть: тупиком. Человек, которого использовали и который согласился, чтобы его использовали.

— Спасибо, — сказал он. — Это всё, что я хотел узнать.

Он положил на стол деньги за кофе и встал. И только тогда задал последний вопрос. Задал не потому, что ждал от него многого, а потому, что не мог не задать.

— Мюллер. Вы оглядываетесь. Я заметил еще на улице. Чего вы боитесь?

Мюллер молчал секунду дольше, чем следовало.

— Две недели назад мне позвонили, — признался он наконец. — Тот же голос. Сказал коротко: «К вам могут прийти люди. Будьте благоразумны». И повесил трубку.

Антон сел обратно.

— Когда именно?

— Я же говорил. Две недели.

Две недели. Тогда они еще сидели у Томаша над графиками. Тогда никто, кроме ордена, не знал, что Мюллер вообще существует как зацепка. Антон ощутил знакомый холод вдоль позвоночника. Не страх, а настороженность, ту самую, профессиональную, которую он считал давно выжженной. Их ждали и знали, что орден пойдет по этой ниточке, еще до того, как орден сам это решил.

— Будьте благоразумны, — повторил он тихо. — И что вы решили?

— Что я ничего не знаю, — Мюллер развел руками. — И это правда. Я действительно ничего не знаю. Поэтому мне всё равно, кто приходит.

Антон встал во второй раз. Посмотрел на этого человека, на хорошее пальто, на нетронутый эспрессо, на спокойное лицо того, кто решил не думать.

— Они проявили участие в судьбе вашей жены не больше, чем спасли других, — сказал он. — Для них вы просто строка в смете. Как и она. Я говорю это не чтобы напугать. Просто чтобы вы знали: вы не клиент. Вы — материал.

— Вы за этим приехали? Открыть мне глаза?

— Нет, — Антон надел куртку. — Глаза открывать поздно.

Они вышли на улицу. Небо так и не поднялось.

— Ничего, — констатировала Сара, когда они отошли от кафе. — Мы потеряли два дня и не узнали ни одного имени.

— Мы узнали кое-что важнее имени, — Антон шел, не оглядываясь, хотя теперь хотелось. — Нас ждали. Они знали про Мюллера раньше нас. Значит, либо у них кто-то внутри ордена, либо они просчитывают наши шаги так же, как просчитывают семьи.

Сара замедлила шаг.

— Это хуже, чем отсутствие зацепки.

— Это и есть зацепка, — пояснил Антон. — Я хотел заставить их шевельнуться. Они шевельнулись две недели назад. Просто мы узнали об этом только сейчас.

* * *

Где-то за их спинами, в стеклянном здании на бульваре Руаяль, человек по имени Николас набирал короткое сообщение. «Двое. Были у Мюллера. Он говорил».

Антон этого не видел. Но впервые с начала всей истории он чувствовал, что он не охотится. А то, что его ведут.