Стою, думаю и слушаю, как бьется сердце. Вроде бы и сам знаю, что скоро Вторая Мировая, и работаю каждый день, чтобы ее предотвратить. По крайней мере, в том виде, в каком она была у нас. А все равно, стоило услышать эти слова — скоро война — и спокойствия как не бывало. Мистика какая-то.

— Прямо о войне он все-таки не говорил, — Петрович продолжил их с Санычем спор.

— Ну как не говорил? А поджигатели войны про кого? А про то, что Англия и Франция пытаются направить Германию против СССР? Про Мюнхенский сговор, в конце концов. Все сказано четко и прямо.

— Вот как? А дальше ты читал? Вот же он продолжает: СССР не будет таскать каштаны из огня за другие страны! То есть, мы не станем как в Империалистическую защищать Париж или Лондон, бросаясь вперед по первому зову.

Я даже удивился. Не думал, что дискуссия о будущей войне велась настолько открыто. Выглядело удивительно и непривычно: с одной стороны, решения все равно принимаются в столице конкретными людьми, но в то же время, они не стесняются объяснить каждый свой шаг, не боятся опереться на поддержку народа… Слушая краем уха продолжение спора, я подхватил газету и быстро пробежался по другим речам. Так Молотов уже успел выступить, открыв съезд и пройдясь по успехам тяжелой промышленности. Вознесенский — не поэт, а председатель комиссии по Госплану — вещал, собственно, о важности государственного планирования. Наркомы, что характерно, на это планирование ругались и просили просто дать им людей и станки. Как знакомо.

— Кстати, ты там про анекдот не забыл или признаешь проигрыш? — Петрович вспомнил про нашу традицию.

— Как же, — я усмехнулся, посмотрел на Саныча и выбрал анекдот, который мог бы зацепить обоих стариков. — Отправили Чапаева в Африку для культурной помощи, прошел год, присылают комиссию проверить успехи. Едут они вдоль Лимпопо, а навстречу Василий Иванович на коне. Бурка нараспашку, глаза сияют, волосы развеваются, а за ним на буксире по реке негр на водных лыжах летит. Красота. Едут дальше, а тут Петька — на тракторе, а в упряжке толпа аборигенов. Комиссия в шоке, спрашивают, как же так, разве это культурная помощь, вон даже Чапаев местного жителя катает. А Петька отвечает: он его не катает, он просто крокодила на живца ловит.

Петрович покраснел, Саныч тоже нахмурился.

— Перегнул палку, — заметила шиза. — В Союзе сейчас не принято смеяться над другими. Над собой, над буржуями — да, а вот над другими расами…

— Пф… — неожиданно Саныч не удержал и хмыкнул еле сдержанным смешком.

— Ну нельзя же так, — Петрович посмотрел на него, на меня и только рукой махнул. — Неужели вы не видели фильм «Цирк»? Не слышали колыбельную Джимми?

— Красивый момент, — согласился Саныч.

— Так что, студент, ты над некоторыми вещами лучше не шути. Буржуазное сознание начинается ведь не сразу с угнетения кого-то: сначала вроде и шутишь, а потом на самом деле начинаешь считать себя лучше других…

— Хотя африканцы эти порой раздражают, — вздохнул Саныч, — Но этот старик прав. Начинаешь с малого, а потом как итальянцы или англичане в Африке уже думаешь, что мораль и этика они только для своих. А круг своих все меньше и меньше, пока не останешься в нем только ты один.

Два старика внимательно посмотрели на меня, и я в очередной раз порадовался, что начал эту игру с анекдотами. И дело тут даже не в сближении с полезными людьми или их советах, а в том, что получалось без большого риска настроиться на то, что сейчас считается нормальным. Согласен я или нет — дело десятое, но следовать некоторым правилам придется хотя бы только ради дела.

— Или тебе на самом деле понравилась их мораль про возлюби ближнего своего? — снова проснулась шиза. — А что? Почти библейская история. И в какой стране?

Отвечать я не стал. Пообещал старикам держать себя в руках и выбежал на улицу. Ленинград порадовал своей фирменной погодой: снег еще не до конца сошел, а небо уже расщедрилось на дождик. Пришлось вернуться и попросить на денек зонтик — вот что надо было брать из старой квартиры. К счастью, Петрович не отказал, и я стал обладателем шикарной трости-зонта с классическим строгим куполом. Дождь забарабанил по ткани, я добежал до трамвая и следующие двадцать минут стоял у окна, рисуя на запотевшем стекле одну подзабытую формулу. Начало помнил, а вот дальше… Нужно было или озарение, или пара часов вечером с бумагой и ручкой, чтобы попробовать восстановить своими силами.

Минусы попаданца в относительно современную эпоху: одного понимания часто оказывается недостаточно: приходится пахать мозгами, выгребать детали… И, увы, в некоторых вопросах просто не на кого опереться, кроме как на себя самого.

* * *

Ольга Романова сегодня задержалась в общежитии по двум причинам. Первая, нужно было дочитать вчерашние отчеты службы охраны. Было там несколько любопытных. Так один курсант не пустил в лабораторию Антонова, а еще рядом с шахтой начали мелькать посторонние люди. Близко не подходили, но вопросы задавали.

— Интересно, — задумалась вслух девушка. — А хоть кто-то обратил бы на них внимание, если бы не отдельный приказ, добавленный в правила лично Антоновым?

Как он сказал: любые вопросы на любую тему в зоне охраны — это повод для включения в отчет. Неважно, насколько они случайны или не связаны с делом. Не имеет значения, свои их задают или чужие. Появился лишний интерес, значит, фиксируем, желательно дословно и со словесным портретом. Тогда Ольге показалось, что это лишнее… Зато сейчас она видела совпадения в описании внешности этих любопытствующих, а значит, о случайности в их появлении не могло быть и речи. Оставался вопрос, кто.

Снаружи хлопнула входная дверь — значит, Никита Семенович тоже ушел и в их коридоре не осталось никого лишнего. Девушка тут же встала на ноги. Защита проекта Антонова — это одна задача, но у нее была и вторая — разобраться в тайнах парня. И это была та самая причина, по которой она задержалась. Девушка плавно вышла в коридор и проскользнула в соседнюю комнату. Сколько раз она уже сюда заходила? Будто они не чекист и подозреваемый, а муж и жена… Девушка поморщилась и подняла одеяло.

Проверить под постельным бельем, под матрасом, в книгах, которые Антонов разложил на подоконнике. Обычно студент не оставлял ей зацепок, но однажды любой может ошибиться, и она должна быть готова воспользоваться этой возможностью. Из-под подушки выскользнул обрывок бумаги — Ольга быстро нагнулась, поймав его на лету. Прочитала…

— Не забудь застелить кровать.

Она словно вживую представила издевательские нотки в знакомом голосе. Чертов Антонов! Пришлось потратить почти минуту, чтобы взять себя в руки, но девушка не остановилась. Шутки шутками, но, как показал пример с задающими вопросы чужаками, сбор и фиксация информации не бывают лишними. Поэтому она старательно переписала все книги и журналы, что притащил домой Антонов, а потом… Даже не подумала трогать скомканное постельное белье. Раз он все знает, так пусть платит за шутки.

Девушка вышла из комнаты, тихо прикрыла за собой дверь, а потом задумалась. Во вчерашнем отчете было упоминание, что Антонов у Хлопина удивил всех новым способом получения радия. Вчера она видела у него на окне книги по этой теме, но вот позавчера или сегодня их уже не было. Неужели он за день сделал то, над чем институт бился несколько лет? Причем не как большое открытие, а просто чтобы наладить отношения…

В чем-то это было в духе Антонова. Он умел достать туз из рукава, но в то же время Ольга видела, что эти козыри появляются там не сами по себе. Он пахал ради этого днями и ночами, и девушка не могла его за это не уважать.

— Но если подставишься, красавчик, я тебя все равно не пожалею, — пообещала она сама себе и тоже поспешила на работу.

* * *

Сколько я сплю в день? Иногда кажется, что проще вообще не ложиться, но я заставляю себя закрывать глаза хотя бы часика на четыре. Времени мало, чем дальше, тем больше приходится работать мозгами, чтобы ничего не упустить, но и здоровье забрасывать нельзя. Если сломаюсь, все может полететь в тартарары.

Я доехал до Радиевого к восьми утра, немного опередив другое начальство. А вот лаборанты и охрана уже были на месте. Первые проверяли СИЗы для себя и для профессорского состава, а вторые внимательно изучали изменения для внутреннего устава. Кажется, Романова не поскупилась и еще вчера вечером отдельным пунктом прописала туда мой словесный портрет.

— Так, нос картошкой, щечки красные, смазливые, волосы вьющиеся девчачьи, зачесаны на бок… — молодой курсант, с трудом сдерживая смех, зачитал мне описание. — Если что, это не я придумал.

— Читал ты с удовольствием, — вздохнул я. Детские игры.

Покачав головой и постаравшись выкинуть хотя бы на время мысли о мести, я поспешил в третью лабораторию, где подходил к концу третий шестичасовой цикл фторирования. Стальной барабан, обшитый асбестом, крутился внутри печи, заканчивая превращение оксида урана в тетрафторид. Если кто-то когда-то видел радиоактивные зеленые кристаллы, то, собственно, именно их мы сейчас и получали. Излучение в лаборатории снова подросло и, если бы не передвижные защитные экраны, которые мы сделали для станции, то людей внутри пришлось бы менять чуть ли не каждые пять минут. А так… Довели до конца, выгрузили кристаллы и сразу закинули их в новые печи, пока не началась совершенно не нужная нам реакция с воздухом.

— Прошу прощения, немного опоздал, — Хлопин спустился из своего кабинета во вчерашней рубашке и с огромными синяками под глазами.

— Все еще пересчитываете формулы под радий? — уточнил я.

— Ваша теория звучит красиво, но хотелось убедиться, что мы ничего не упускаем, — потер тот лоб. — А что у вас сейчас за этап?

— Секунду, — попросил я. — Непрореагировавший оксид урана не выкидываем! Сохраняем и снова пустим в обжиг со следующей партией!

Вот же некоторые — им бы лишь что-нибудь на свалку. До этого маточное молоко, в смысле остатки раствора с ураном, хотели слить, хотя его опять же можно было пустить в дело второй раз. Теперь оксид урана. С одной стороны, экономия-то не прям чтобы большая: на нашей партии, дай бог, лишние двести грамм получим. С другой, на всех 80 тоннах это будет уже под три килограмма, а три килограмма урана — это уже вещь! Лишними точно не будут.

Тут я вспомнил про Хлопина, про то, что в СССР, да и в мире, еще никто не занимался кальциетермическим восстановлением и принялся рассказывать.

— Для этого этапа мы сделали специальные герметичные сосуды. Реакция будет страшная, поэтому крепления крышек поставили на болты, чтобы намертво!

— Внутрь идет ваш тетрафторид урана и гранулы кальция, — присмотрелся Хлопин, потом задумался. — Вы их нагреете и… На восьмистах градусах, по идее, начнется самоподдерживающаяся реакция самовоспламенения?

— Точно, температура разом поднимется до тысячи шестисот и… Лучше это один раз увидеть.

Похожие на бочонки сосуды тем временем задвинули в муфельную печь и начали нагрев. Двадцать минут, пока температура плавно ползла вверх, ничего не происходило, Хлопин даже успел отвлечься на какие-то свои мысли, но потом я предложил ему надеть защитный костюм и подойти поближе. До финального этапа осталось всего ничего, и мы встали за защитным экраном и специальным темным стеклом, чтобы и не набрать лишнего излучения, и ничего не пропустить. Еще минус пять минут. И еще.

Хлопин уже было повернулся ко мне, чтобы изобразить какой-то вопрос, когда реакция все-таки добралась до своего финала. Вспышка! Даже с учетом того, что мы не смотрели прямо, даже через темное стекло она меня чуть не ослепила. Значит, сработало! Температура внутри бочонка за мгновение взлетела до полутора тысяч градусов, сталь сменила цвет на кроваво-красный, и, казалось, в воздухе появилось еле слышное потрескивание. Тут эта штука еще и затряслась, как бы намекая, что внутри не только температура, но еще и давление запредельное. Невольно мелькнула мысль, что же будет, если болты не выдержат, но… Не сегодня.

Прошло десять минут, бочонок успокоился, и лаборант, заметив мою отмашку, вытащил его из печки, зацепив крепления кран-балки специальными двухметровыми щипцами. Охлаждение в аргоне, чтобы горячий уран не начал новую реакцию, и следующий волнительный момент: снять крышку, разгрести белый похожий на мрамор шлак и вытащить спекшуюся серебристую массу. Металлический уран! Смотрел бы на него и не выпускал. Увы, нельзя! Как можно быстрее, пока он не начал покрываться радужной пленкой из-за контакта с воздухом, уран отправили в вакуумную печь. Последний этап.

Мы с Хлопиным уже в который раз вышли из лаборатории, сняли защиту, отдав ее на очистку, и вот тут Виталий Григорьевич наконец-то позволил себе поделиться впечатлениями.

— Этот взрыв, эта вспышка… Красивая реакция! Не знаю, честно, получится у вас дальше или нет, но хотя бы только она одна стоит того, чтобы все это устроить. Жалко, что Абрам Федорович сегодня не смог.

— Кстати, а что с ним? — я тоже обратил внимание на отсутствие Иоффе.

— Жена приболела, а он в такие моменты… Хоть и жить не может без работы, но семью всегда и везде ставит на первое место.

— Достойное качество, — кивнул я, хотя в душе считал совершенно по-другому.

— Конечно, — согласилась шиза. — Семья — это для тех, кто живет. А у тебя миссия…

Я бы с ней поспорил, но тут Хлопин продолжил интересоваться деталями процесса. Все-таки, если предложенные мной технические решения и использовались раньше, то не все сразу и не в таком виде.

— А вот эта плавка в вакууме под конец? Только не говорите, что она для красоты, чтобы сделать слитки.

— Не скажу, — я посмотрел на Хлопина, угадает или нет. И ясное дело:

— От газов избавляетесь, — угадал он. — Видел, как так убирают остаточные пузырьки азота, водорода и кислорода при изготовлении стали для подшипников. Тоже красиво: выходят, словно газики из ситро. Вот только не думал, что и нам с тяжелыми металлами это тоже пригодится.

— Мы из автомобильной промышленности не только этот прием взяли. Как запечем слитки, так по их же заветам еще и никелем сверху покроем, — добавил я.

— Точно, чтобы удобнее хранить было, и кислород не добрался. Вечно с ним проблемы, — Хлопин, довольный шуткой, хлопнул меня по плечу, потом посмотрел на часы и предложил вместе пообедать.

Действительно за всеми этими реакциями прошла уже половина дня, подкрепиться будет совсем не лишним. А там и последняя плавка тоже подойдет к концу и я, чтобы окончательно успокоиться, проверю чистоту урана, что у нас получился. Первый металлический уран в Ленинграде, в СССР, в мире… Даже не знаю, сможет ли хоть кто-то сегодня почувствовать себя счастливее меня.

* * *

Где-то в Москве двое мужчин наконец-то смогли вырваться из череды бесконечных встреч и обсудить свою неудачу в Ленинграде.

— Жданов на коне, — заметил первый, изобразив гримасу на своем одутловатом лице. — Теперь уже нет сомнений, что после съезда на Пленуме ЦК его примут в Политбюро.

— Одно дело, когда принимают просто за заслуги, — поморщился второй, добавляя к словам характерный южный акцент. — Наш же Андрей Александрович послезавтра будет докладывать о новом уставе партии. А значит и отвечать за него в дальнейшем.

— Что там будет, уже известно?

— Испытательный срок сокращают до года, и он больше не будет зависеть от социального статуса кандидата.

— Понятно, значит, хотят нарастить партию после потерь за последние два года. И все новые члены придут под руку именно Жданова. Да, умеет он устроиться.

— Его Ленинградский проект все еще может подложить ему свинью.

— А есть повод это подозревать? Даже Молотов не смог им ничего сделать, а Жданов настолько верит в своего протеже, что и вовсе собрался притащить его в Москву для выступления в Академии Наук.

— В том-то и дело, что это пыль в глаза. Очень по-ждановски. Я говорил с Молотовым, вернее, он подошел ко мне, чтобы высказать недовольство нашей интригой.

— Как только догадался. Обычно он не обращает внимания на подобные мелочи.

— Именно! Я тоже заинтересовался, и оказалось, что этот Антонов рассказал ему о своем конфликте со Ждановым. Тогда-то Каменная Задница и понял, что к чему.

— То есть, Жданов совсем не уверен в результате, и вызов в Москву — это не награда, а, скорее, способ избавиться от ненужного союзника. Если наши академики сожрут студента, то и сорванный проект в итоге окажется их виной, а не его. Хитро-хитро, но разве тут уже мы не сможем помочь?

— Если там совсем чушь будет, Комаров нас слушать не станет.

— Судя по тому, как этот Антонов вдохновил даже Молотова, там не совсем чушь. Поговорим, попросим дать шанс перспективному юноше, а там… Тот же Жданов тоже прямо его завалить не сможет, так что, может, и отобьется.

— И тогда 28 марта можно будет заглянуть к ним в Ленинград и проследить, чтобы Андрей Александрович оценил результаты своего протеже исключительно верно.

Мужчины переглянулись и разошлись. Во время съезда свободного времени было мало, и даже для этого разговора им пришлось поработать со своим расписанием. Но оно того стоило! Жданов стоял костью поперек горла уж слишком у многих людей, при этом из-за покровительства Сталина сделать с ним что-то было крайне сложно. Только ждать ошибки подобной этой со студенческим реактором и готовиться вытащить наружу все связанное с ней грязное белье.

Благо, возможностей у НКВД и Управления кадров ЦК было более чем достаточно.