Еще раз прокручиваю в голове теорию того, что нужно сделать.

Итак, с учетом использования алюминия, графита и воздушного охлаждения, ограниченного мощностью не самых идеальных насосов и толщиной трубы — мой максимум это 330 градусов. В том смысле, что с помощью этой температуры мы потом и будем гнать пар для генератора — вот и посмотрим, сможем ли мы на них выйти.

— Попробуем повысить мощность до 10 киловатт, — специально для комиссии я сразу сделал пару датчиков, которые данные по температуре и скорости воздушного потока выводили сразу в виде возможной электроэнергии.

Точность, конечно, была далека от идеала, но на картонках под стрелочками можно нарисовать что угодно. Бумага стерпит. А если копать не очень глубоко, то я ведь почти и не врал.

— Поднимаю, — Флеров потянул рычаг первого аварийного стержня на одно деление вверх.

Эх, хотелось бы точность управляющих лебедок довести хотя бы до миллиметра, но… Что есть, то есть, и даже полсантиметра — это очень даже хороший результат. Спасибо советским лифтерам!

— Коэффициент реакции — единица и пять десятитысячных, мощность растет.

В зале повисло тревожное молчание. В голове, словно в пустой бочке, отдавались удары секундной стрелки механических часов. Десять ударов, двадцать…

— Сорок восемь секунд, мощность достигла расчетной, возвращаю коэффициент реакции к единице.

Еще пять минут: проверили давление, расход воздуха, температуру. Последняя подросла на пять градусов, но все остальное стабильно.

— Поздравляю, товарищи, — я опять выдохнул. — Мы снова первые в мире вывели реактор в надкритичное состояние, набрали мощности и стабилизировали его.

— Дальше? — в голосе Жданова мелькнул азарт.

Кое-кому, кажется, повезло, что в СССР нет казино.

— Дальше. Повышаем до 100 киловатт, — я кивнул Жоре.

Опять немного подняли стержень и полторы минуты следили, как медленно растут все показатели. Температура графита дошла до 80 градусов, но мы снова стабилизировали реактор. На этот раз я выжидал почти десять минут, чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили, что все узлы работают, как нужно.

— Всплеск излучения у второй ионизационной камеры, — Флеров оторвался от датчиков.

— Что это значит? — тут же встрепенулся молчавший все это время наркомздравовец. Вот же чутье у человека.

— Если утечка, значит, будем останавливать, — спокойно ответил я. — Но остальные камеры ничего не фиксируют. Отправьте человека проверить вторую.

Очень долгая пауза. Секунды превращаются в минуты, молчание становится все более тяжелым. Ошибок больше нет, но люди все равно нервничают: чем дальше, тем больше.

— Нарушение экранирования, — взволнованный голос ворвался в динамики из зала реактора.

— Что это значит? — снова вскинулся Первак.

— Ошибка в монтировании оборудования, из-за чего камера скорее всего считала лишнее излучение от электродвигателя лебедки. Именно поэтому у нас их четыре.

— Разумный подход, — неожиданно поддержал меня Берия.

Вот же… Не думал, что увижу сегодня такого человека. А тут и он, и Маленков, и Жданов. Такие глыбищи для 1939 года, и все у меня в гостях. Если бы не запуск, точно бы попробовал познакомиться по-человечески, но история не знает сослагательного наклонения. Поэтому увидел, оценил, а потом все равно думал только о реакторе. Да и сейчас ничего принципиально не изменилось.

— Продолжаем. Поднимаем до 500 киловатт, — я сжал кулаки.

Опять пожалел, что меньше чем на полсантиметра стержень не поднять, а очень бы хотелось. Чтобы наверняка, чтобы поосторожнее. Ну да только что же думал, что нечего жалеть о том, чего нет.

— Один раз живем, — поддержала меня шиза.

Вот же зараза!

— Не каркай!

Прошла минута.

— Температура растет, — голос Флерова прозвучал тревожнее, чем обычно. И температура действительно росла быстрее расчетной.

На 500-то вышли, но вместо положенных двухсот градусов термопары показали двести шестьдесят. Еще не критично: окисление графита начнется на трехстах пятидесяти, но любая неожиданность — это повод для остановки реактора. Чего очень бы не хотелось. Впрочем, есть и объяснение попроще.

— Есть ли посторонние звуки в реакторе? — я задал вопрос дежурному перед активной зоной.

Ожидание.

— Какой-то свист.

— Обратный клапан люфтит, — Флеров тоже все понял и покраснел. — Мы рассчитывали, что при нагреве воздух расширится в полтора-два раза, закладывали сопротивление каналов, но… Не доглядели, и теперь часть каналов, получается, охлаждаются только через соседние.

— Надо будет поставить сильфоны и биметаллические пластины, — я быстро накидал первые пришедшие в голову решения. На будущее.

— Как в холодильных установках, — закивал Флеров. — При обычной температуре пластина прямая, при двухстах градусах она изогнется и клапан автоматически откроется. Все будет работать в пассивном режиме, максимум надежности.

— А сейчас? — прервал наши рассуждения Жданов.

— А сейчас мы будем вынуждены остановиться на пятистах киловаттах, — озвучил я итоговый результат. — На форсаже охлаждения мы могли бы шагнуть и дальше, но… Цели рисковать нет. Мы подтвердили работоспособность модели. Мы научились управлять реактором: набирать мощность, держать ее, мы получили первую энергию! Товарищи, еще раз поздравляю. Это прорыв мирового уровня!

— Немного приукрасил, — не согласилась шиза. — Все-таки настоящей энергии ты не получил. Все в трубу уходит. В прямом смысле слова.

— Парогенератор и турбина в эту схему встанут совершенно стандартные. Чего тут проверять.

— И все же.

— Поставим уже на водяное охлаждение.

— Но сейчас-то их нет.

— А на приборах, на которые все смотрят — есть. Зря я их что ли рисовал, — я оставил за собой последнее слово и повернулся к комиссии.

Кажется, пришло время собирать камни. Или как говорят в подобных ситуациях? Жданов прокашлялся: кажется, собрался говорить первым. Нет, Капустин ткнул в бок Первака, и тот вылез вперед, не побоявшись гнева хозяина Ленинграда.

— Мне показалось, что даже в полностью подготовленном эксперименте у вас были недоработки. Что уж говорить про всю технологию целиком? Тут определенно потребуется независимая проверка условий работы от Наркомздрава, до итогов которой я бы настаивал на приостановке всех исследований.

— Ничего себе, какой важный гусь, – даже шиза офигела от такого предложения.

— Помолчите, Первак, вы уже продемонстрировали свою некомпетентность перед Молотовым, — Жданов тут же опустил покрасневшего аппаратчика ниже плинтуса. — Я считаю, что первым делом мы должны не ругать команду Антонова, а зафиксировать эффективность предложенного им решения. Вторым, организовать в рамках Ленинградского Обкома комитет, который проработает следующие шаги с точки зрения экономики. Ну и третье, передать работу от студента профессору, который смог бы вывести ее на новый уровень.

— Оценил? — снова порадовалась шиза. — Те же грабли только в профиль. Главное, у тебя собираются забрать и стройку, и даже исследования. Покровитель — огонь!

— Я полностью поддерживаю идею создания комитета, — начал Маленков, и Жданов, сначала подобравшийся при звуках голоса своего соперника, удивленно промолчал. Зря. Тот ведь только начал. — Только этот комитет должен быть не областного, а всесоюзного уровня. Если мы все равно пересобираем группу, то сделаем это сразу в Москве, и я позабочусь, чтобы там оказались специалисты самого высокого класса.

— Все специалисты в этой сфере находятся в Ленинграде, — возразил Жданов.

— Как я понял, — Маленков предложил компромисс. — Под эту станцию многие производства будут создаваться с нуля, и это будет проще сделать именно в Москве. Получается, практическая база будет у нас, ну а теоретическая проработка может остаться и в Ленинграде. Мы же по многим направлениям так работаем: создается технология, передается на завод. Не вижу причин и тут отходить от этой схемы.

Я заметил, как во взгляде Иоффе мелькнул вызов, но почти сразу же сменился смирением. Да против некоторых людей пойти очень сложно.

— А ты чего молчишь? — подначила меня шиза.

— Рано, — я ждал, куда дальше свернет этот разговор.

— А насколько мощной может быть эта станция? — Берия поправил свои очки-пенсне. Молодец, попробовал копнуть глубже, но еще не туда.

— Это лучше спросить у Виктора, — Иоффе, поймав взгляд нквдшника, не стал спорить, но перевел внимание на меня.

— Товарищ Антонов?

— Два ограничения, — я показал два пальца. — Количество урана-235 в активной зоне и скорость отвода тепла. Чем больше первого и чем лучше второе, тем больше будет энергии. Например, с этого реактора, если вы разрешите поставить на него водяное охлаждение, можно будет снять не половину мегаватта, как сейчас, а все десять. Со следующей станцией я бы замахивался на сто, чтобы отработать технологии в масштабе, подтянуть производственные цепочки, как верно предложили товарищи Жданов и Маленков, и тогда уже можно будет формировать план по включению целой сети подобных станций по всей стране. Там, где не хватает энергии, там, куда сложно привезти обычное топливо в нужном объеме. Вы же обратили внимание, что здесь у нас работает всего 49 килограммов урана. Замечу, самого обычного, необогащенного! Пригодилось бы нам это где-нибудь на севере или в Азии?

— Что ж, — Берия прокашлялся, — Это действительно выглядит интересно, и я со своей стороны готов поддержать создание комитета по урану в Москве.

Жданов поморщился, потом поймал мой взгляд и сообразил, что прошлая речь была не столько для просвещения собравшихся.

— Я не против вынести этот вопрос на обсуждение, — выдохнул он. — Однако работа этого реактора в Ленинграде будет продолжена.

— Имеет ли смысл? — Маленков попробовал отжать себе чистую победу. — Если все ресурсы потом будут направлены на новый реактор. Люди, материалы…

— Материалов у Ленинграда хватит, — Жданов отмахнулся.

— Если вы настаиваете. Но для комитета по урану могут потребоваться все ваши кадры, так что, если кого и оставлять… Разве что пусть Антонов и дальше у вас всем занимается.

Жданов и Маленков еще минут пять обсуждали какие-то свои организационные дела, а шиза все это время ржала мне прямо в ухо.

— Ты ведь не рассчитывал на это? — завывала она. — Что тебе оставят Техноложку просто назло Жданову?

— Рассчитывал. Но да, совсем не таким образом.

— А тот красный, злой, а отвязаться не может.

— Бедняга, — неискренне ответил я. В глубине души на готового мгновенно избавиться от меня Жданова было наплевать.

— Так, кстати, а в чем был настоящий план? Как ты планировал сохранить свое место?

— Можно было бы дать им зайти в тупик… — я ушел от ответа.

— Не вариант. Когда бы и кто бы в этом признался, сколько времени улетело бы в трубу. А скоро война — нет, на такой размен ты бы точно не пошел. Так в чем твой план? На кого ты ставил, Антонов? Признавайся.

— А ты подумай, — я все-таки не выдержал и ответил. — Подумай, кого из важных людей в городе здесь сегодня нет. И почему я специально попросил его не приходить, а вместо этого просто дождаться результатов, а потом внимательно изучить переданную папочку. Лично. И вместе с товарищем Ворошиловым.

— Военные, — понимающе хмыкнула шиза. — Ну, конечно.

* * *

В этот день очень многие люди, вольно или невольно оказавшиеся в Ленинграде, думали о будущем. Командарм 2-го ранга Мерецков слушал доклад о запуске реактора и стучал пальцем по уже трижды перечитанному докладу Антонова. Всего лишь студента, но то, о чем он писал после уже сделанного реактора, было уж слишком лакомым кусочком. Та бомба, о которой студент раньше говорил гипотетически, неожиданно оказалась почти реальна. Проект, записанный под кодовым названием «Яма» должен был давать примерно по 6 граммов взрывчатки нового типа в день. После доработки еще больше. Полгода, и у них будет достаточно материала, чтобы попробовать собрать бомбу. Всего полгода, как раз к сентябрю 1939-го!

Стоило это того, чтобы доложить Ворошилову, а потом вместе с ним заглянуть и к Сталину? Мерецков никогда не скрывал своих амбиций. Он не любил риски, ограничивал их, но всегда знал, что хочет большего. И вот шанс. Да придется довериться студенту, от этого неприятно зудело ниже спины. Да за провал с него спросят. Но, если выгорит, на какую же высоту он взлетит.

— Эти точно собрались прикрыть Антонова? — уточнил он у Лопатина, который и собирал для него информацию.

— Жданов хочет новый комитет в Ленинграде, Берия и Маленков — в Москве. Вслух никто даже не догадался рассмотреть это открытие как оружие. Если мы придем с этой информацией, то обставим всех.

Обставим и наживем врагов… Мерецков мысленно поправил полкового комиссара. Возможно, если поделиться с одной из сторон, будет проще. Но насколько же приятно было бы забрать себе весь пирог. В итоге, в этот день решение командарм так и не принял.

Андрей Александрович Жданов тоже пребывал в сомнениях. С одной стороны, надо было избавляться и от студента, и от непонятного проекта — пусть на самом деле забирают в Москву, а у него и своих дел хватает. Вот только не работает так на его уровне: отдал, показал слабость, и все. Партия скажет: Акелла промахнулся. Да и Антонов: вроде и заноза, а вроде бы и результата добился. Еще бы понять, насколько это на самом деле важно.

— Яков, — позвал он молча сидящего у окна Капустина. — Вот ты студента не любишь, факт, а почему спорить не стал, когда я согласился оставить его за нами? Ты ведь мог бы.

— Не знаю, — Капустин отвел взгляд.

— Знаешь, — упрямо повторил Жданов.

— Ладно. Ты прав, не нравится он мне: не наше в нем что-то. Наглый, никого не уважает, о классовой стороне своей работы вспоминает, только если ему под это дело можно что-то урвать. Сволочь, одним словом.

— Кхм.

— Как есть сволочь, — с усилием повторил Капустин. — Однако в то же время он справился. И когда Москва начала давить, не начал к ним проситься, как многие бы на его месте сделали, а наоборот… Я же заметил, что это он подкинул идею свой проект оставить у нас. Назло тебе подкинул, но не побоялся сделать ставку именно на Ленинград. И в будущем еще посмотрим, кто большего успеха добьется, Москва или мы.

Конкуренция. Жданов покатал на языке это слово. Официально ее в Союзе не было, неофициально — Сталин всегда поддерживал соперничество, чтобы страна в итоге получила лучшие станки, танки, самолеты… Со станциями две научные школы тоже вполне могли сработать. А еще: если Москва возьмет на себя все ресурсы, то очень интересно может получиться. На них все затраты, а вот успехи придется делить пополам. Что-то в этом определенно было.

Жданов улыбнулся, а в это время в поезде Ленинград-Москва еще два человека обсуждали свой успех. Каждому из них полагался свой вагон-салон, но, как и по пути сюда, они снова собрались за длинным столом в приемной зоне вагона Берии, потому что успех-успехом, а нюансы были.

— Как думаешь, Сталин выделит для нас все необходимые ресурсы? — Маленков крутил в руках простую бумажную папку.

Простую только на первый взгляд. Перед отъездом к ним подошел Антонов и, как он сказал для детального обсуждения будущего комитета, под роспись передал им список ключевых технологий и материалов для разработки.

— Все прошито, пронумеровано, хорошо сделано, — Берия тоже отвлекся на папку. В его вагоне лежала точно такая же. — Если студент прав, то это будет очень дорого стоить. Я бы сам сказал, что сначала нужно доводить все до ума, удешевлять… Но Сталин точно был заинтересован с самого начала, так что тормозить не станет. Вот только почему? Что мы упускаем?

— Один килограмм урана, доработанного по описанной тут технологии, дает энергии как сто тридцать — сто пятьдесят тонн угля. Это, конечно, еще проверить нужно, но даже если студент ошибся на порядок — это все равно огромные возможности. Есть ведь целые сектора экономики, где цена имеет значение гораздо меньше, чем размер.

— Если получится уменьшить и создать двигатель, военные его с руками оторвут. Вот только затраты и сроки. Я бы предпочел не спешить с докладом, а сначала дать посмотреть все выкладки тому же Комарову. И тебя не смутило, что студент, который месяц крутил половиной города, так легко отступил? Ничего не попросил, а как случайно получил обратно свою «Яму», так дальше и вовсе ушел в сторону.

— Вариант, что он просто хочет помочь стране любым путем, не рассматриваем? — Маленков хмыкнул.

— Рожа у него слишком хитрая для такого. Видел я подобных людей в Грузии и Азербайджане: вроде приличный, в пиджаке, борода аккуратно подстрижена, но за домом личное кладбище, какое не у каждого генерала наберется.

— У меня при взгляде на него тоже странные ощущения. Заметил, кстати, что Жданов хотел опять от него избавиться? А тот не дал: воспользовался нашим предложением и прилип как банный лист.

— Кстати, а ты сам чего его не захотел брать? Небольшая должность, и никуда бы он не делся. Заодно был бы под присмотром.

— А Жданов же как без него? — Маленков хитро улыбнулся. — Нет уж, раз Андрею Александровичу этот студент так не нравится, то каким я буду человеком, если заберу из Ленинграда столь ценного кадра.

Берия несогласно покачал головой, но спорить не стал. Не любил он, когда личное отношение примешивалось к рабочему, да и по самой ситуации все никак не получалось избавиться от ощущения, будто они что-то упускают. Вот только… Тратить еще время на какого-то студента он больше не мог. Уже на этот вечер у него назначена новая встреча с Кагановичем: нужно продолжать создавать защитную зону вокруг железных дорог, и пора было готовиться уже к ней.

Оставив Маленкова допивать чай, Берия извинился и ушел в свой отдельный кабинет. Небольшой ленинградский эксперимент остался позади, жизнь продолжалась.