Андрей Александрович Жданов приехал на место вовремя и совершенно не узнал технологическую шахту, что еще недавно копали тут московские метростроевцы. Внешний периметр больше походил на штатную воинскую часть. Подросший забор, колючая проволока, вышка наблюдения и даже прожекторы, чтобы подсвечивать все это дело ночью. Проходная тоже подросла. Там хватило места, чтобы их встретили нарядно одетые работники, мимо которых тут же протолкался словно из воздуха появившийся Антонов.

— Ваши карточки на время нахождения на объекте. Это для порядка, — студент протянул 1-му секретарю Обкома картонку на ленточке, где красивым типографским шрифтом были выбиты его имя и должность.

Взгляд опытного Жданова сразу отметил, что у него карточка красная, у Капустина — серая, а у Антонова желтая.

— Цвета помогают ориентироваться, в чем человек разбирается, а в чем нет, — студент заметил его взгляд и тут же все пояснил. — Например, желтые карточки — это ученые, нас стоит слушать на тему физики. Про стройку можно спросить рабочих с зелеными карточками, служба охраны — черные, медики — белые с красным крестом.

— У вас своя охрана? — Жданов понял, что ему докладывали гораздо меньше, чем стоило бы.

— Важные для страны технологии, опасаемся шпионов, — Антонов ни капли не смутился того, что покусился на привилегию государства на обладание силой.

И ведь не глуп, а все равно рискнул. Жданов настолько погрузился в эту мысль, что чуть не пропустил приглашение в комнату для инструктажа. По мнению студента тут было слишком опасно, чтобы столь важные люди рисковали собой, не получив должной информации. Все-таки умел он вывернуть какие-то вещи чуть ли не наизнанку. Устанавливать правила для членов Политбюро и делать вид, что так оно и должно быть.

Впрочем, Жданов видел у входа новенький ЗИС-101, значит Берия с Маленковым уже тут и уже согласились на эту лекцию. Что ж, тогда и он не станет спорить. Первый секретарь прошел во внутренний двор, краем глазом отметив, что тот похож на аккуратный парк, а потом в помещении с гордой вывеской «Школа» встретил и остальных гостей. Свои — Попков, Иоффе, Зальцман — сидели отдельной группой. Чужаки — Берия, Маленков и примкнувшие к ним Первак и Гоглидзе — отдельно.

— Не долго пришлось меня ждать? — Жданов не смог не подчеркнуть этот момент. Мелочь, но именно из таких мелочей и складывается ощущение, кто в доме хозяин.

— Мы не скучали, — Берия поправил очки-пенсне, как будто специально, чтобы пронзить его быстрым холодным взглядом. Ну вылитая, змея.

— Да, гостеприимный хозяин любезно пригласил нас осмотреть музей объекта, — добавил Маленков, выравнивая счет. Мол, ты заставил нас ждать, но теперь что-то пропустишь.

— Что за музей? — Жданов бросил недовольный взгляд на Антонова, но тот словно его не заметил, предпочтя просто ответить на сам вопрос.

— Мы решили с самого начала для истории собирать все, что сломаем в процессе. Так что там несколько наших уникальных приборов и фотографии героев, которые смогли оставить о себе память в веках.

— Мне особенно понравился экспонат «лом», — хмыкнул Маленков.

— Лом? Это какое-то сокращение? — удивился Капустин.

— Это железка. И да, некто Анатолий Клык умудрился его уронить и сломать. Легенда.

Жданов отметил, что у московских гостей слишком хорошее настроение. Это было неприятно, но пока с этим ничего нельзя было поделать. Тем временем им за пару минут рассказали об опасности объекта и важности выполнения команд в случае эвакуации — обычная рутина, на которую не было смысла обращать особого внимания. Так казалось, пока Антонов не закончил немного необычным образом.

— Товарищи, я понимаю, что вы во всем разбираетесь лучше меня, но именно сегодня, именно здесь… До запуска реактора и после его отключения можете меня хоть расстрелять, но в процессе — доверьтесь пожалуйста нашему опыту.

А потом он раздал всем фотографии лежащего в больнице обожженного человека. Неприятно вроде бы, но бывает. Вот только даже Жданов удивился, когда узнал, что все эти травмы случились исключительно от того, что тот попытался всего лишь распилить не ту деталь. Даже показалось, что Антонов мог и соврать, но… Он бросил взгляд на Иоффе, на стоящую в стороне девушку с табличкой с красным крестом, и ни у кого не мелькнуло даже тени сомнения.

Значит, правда. А еще Жданов оценил, что таблички на груди с подписями, кто есть кто, на самом деле неплохо работают. Сразу понятно, на чью реакцию смотреть в первую очередь. Дальше эта мысль только подтвердилась. Пока они шли по коридору, мимо мелькали самые разные люди, и взгляд сразу по цветам ориентировался в том, что вокруг происходит. Возможно, на следующем съезде подобная маркировка могла бы тоже пригодиться. Сотни делегатов, всех не упомнишь, а так глянул, и сразу понятно, кто и откуда.

В процессе Жданов отметил еще один интересный факт. Вокруг был рабочий персонал, но большая часть сотрудников на пути была с черными табличками. Охрана, которая не подчинялась напрямую ни Берии, который приехал со своими, ни недовольно сопящему Гоглидзе. А кому? Взгляд выцепил молодую девушку с легкими кудряшками. Кажется, Романова — ее поставили, чтобы приглядывать за Антоновым, и вот, как она, оказывается, взлетела за месяц. Надолго ли — другой вопрос, но сам факт организации встречи на подобном уровне — впечатлял.

Тем временем им перегородила дорогу бетонная стена, на которой выделялись странные знаки. Точка, а от нее три лепестка с острыми краями, вызывающие неприятие на каком-то подсознательном уровне. Сами черные, да на оранжевом фоне, взгляд прямо-таки цеплялся за них.

— Что это? — опередив Жданова, спросил Маленков, даже сбившись с шага перед странным рисунком.

— Это новая маркировка радиационной опасности, — Антонов остановился рядом с ним. — Естественно, на государственном уровне потом можно сделать что-то свое. Мы же просто хотели для себя создать знак, который будет и в глаза бросаться, и нельзя будет спутать ни с чем другим. Например, тот же череп и кости, учитывая опасность, неплохо бы смотрелись, но их уже заняли электрики. Так что пришлось придумывать с нуля.

— То есть никакого скрытого смысла?

— Ну как же! Центральное ядро — это наши нейтроны, три лепестка — три основных вида излучения, альфа, бета и гамма. Цвета выбрали так, чтобы они точно не пересекались ни с чем, что мы обычно используем на стенах. То есть, минус серый, белый, красный, зеленый.

— Зеленый?

— Если в армию пойдет. Яркий фон, чтобы было заметно в темноте. Ну и вроде все, — Антонов обезоруживающе улыбнулся и показал им на открытую дверь сбоку от стены. — Прошу в наблюдательную комнату.

Жданов оказался первым: поднялся по лестнице и вышел в неожиданно просторный зал, похожий на рубку линкора. Ассоциация сама пришла в голову после того, как с 1938-го, будучи членом Главного Военного совета ВМФ СССР, он не раз посещал корабли Балтийского флота. И здесь был тот же овал помещения, то же огромное обзорное стекло. Причем побольше не то что легкого «Кирова», но даже и «Марата».

— Сколько здесь в длину? — Жданов сделал шаг к стеклу и замер, даже не услышав ответа.

Уж слишком был велик контраст. В самой комнате хоть и стояло несколько приборов, но стены были укрыты тканью, в углу разместился столик с закусками, а под потолком даже висели знакомые портреты вождей. В общем, самое обычное помещение — ладно, еще выделялась схема реактора на дальней стене и все. А вот с другой стороны стекла все было по-другому. Только голая функциональность. Бетон и сталь. Закутанный в металл цилиндр в центре зала, обвитый трубами, проводами и воздуховодами.

— И вы это за месяц построили? — кашлянул Берия, тоже замерший у окна.

— Ровно тридцать дней, — кивнул Антонов.

И все собравшиеся, выстроившись вдоль стекла, на какое-то время замерли, пытаясь осознать масштабы увиденного.

— Ну что ж, давайте начнем, — Жданов кашлянул, первым нарушив торжественность момента.

— Да, — Антонов встрепенулся и подошел к схеме на стене, которая на его фоне оказалась неожиданно огромной. Неужели, в масштабе один к одному? — Позвольте в пару слов напомню о том, какая перед нами стояла задача. Как стало известно, что энергия разделившегося урана превышает тепловую в миллионы раз, также стало очевидно, что Советскому Союзу необходима эта сила. Но чтобы ей воспользоваться, нужно было ее обуздать, а для этого решить две фундаментальных проблемы. Первая из них. Уран состоит из двух изотопов: урана-235 и урана-238. Первый делится и дает энергию, второй только поглощает лишние нейтроны и вроде бы бесполезен. Первого мало, меньше одного процента даже в очищенной руде, второго много. Следующая большая проблема: скорость вылетающих при делении нейтронов. Она разная! Быстрые нейтроны — в том-то и дело, что быстрые, ими практически невозможно управлять, а кому нужна машина, которая в любой момент может пойти вразнос или заглохнуть. Медленные или тепловые — это наши друзья, но их, как и нормального урана, тоже мало. Как можно решить эти проблемы? Первую за счет обогащения урана, но это будет стоить сотни гигаватт электроэнергии и потребует развить целую новую отрасль народного хозяйства.

— Гигаватт? — уточнил Берия, что-то записывая за студентом. — Это больше, чем все электростанции страны вместе взятые.

— Гигаватт, — упрямо подтвердил тот. — Мы тоже подумали, что эту задачу можно отложить на будущее, а пока сосредоточились на том, чтобы просто замедлить быстрые нейтроны и вернуть назад то, что улетает мимо. Графит в реакторе решает первую задачу, бериллий, хоть он зараза дорогой и редкий, сразу обе. Рассчитав количество для всех трех элементов, мы в теории получили нужное количество нейтронов внутри активной зоны, которые запустят реакцию и сделают так, что дальше она будет продолжаться уже сама по себе.

Жданов обратил внимание, что Маленков тоже что-то записывает. Не так подробно, как Берия, но пишет. Такое могло означать только одно: кое-кто намекнул, что его интересуют подробности. Он ведь всегда любил разбираться во всем новом. И не суметь ответить на вопросы по делу, которое тебе доверили, могло дорого стоить. Вот только почему он попросил их, а не его, Жданова? Просто потому, что не захотел говорить по телефону, или тут что-то большее. Настроение немного испортилось.

Антонов же тем временем продолжал.

— Внутрь мы поместили не только полезный уран, но и специальный материал, который убивает реакцию на корню. Он находится в четырех стержнях, которые мы сейчас станем медленно поднимать из реактора и смотреть на показатели. Но сначала финальная проверка систем. Вентиляторы?

— На номинале, 10 тысяч кубометров, — ответил молодой ученый за пультом со стрелками и циферблатами. Жданов присмотрелся к табличке с его именем: Георгий Флеров.

— Перепад давления за фильтрами?

— В норме.

— Включить фоновый источник. И давай показания: ионизационная камера.

— 200 импульсов в минуту, норма.

— Счетчик Гейгера-Мюллера.

— 150 импульсов в минуту, норма.

— Температура реактора, центр.

— 18 градусов.

— Край.

— 17 градусов.

— Термопара на выходе.

— 16 градусов.

— Расчетный коэффициент.

— Ноль восемьдесят пять. Глубоко подкритично.

Жданов удивленно поднял брови. Атмосфера тревожности и торжественности оказалась неожиданной: все выглядело гораздо серьезнее, чем он ожидал, и даже мысли о Москве отошли на второй план. Антонов и вовсе словно забыл о том, что рядом есть кто-то кроме его команды и напоминал вставшего на след охотничьего пса.

— Стержень номер один, поднять на 10 сантиметров.

Флеров продублировал команду, и лебедка медленно потянула вверх одну из шишек на макушке реактора. Показался кусочек серебристого цилиндра.

— Ионизационная камера — 280, счетчик Гейгера — 170, температура — 18 градусов.

В воздухе повисла тишина, прошла минута, и Жданов не выдержал.

— А чего мы ждем?

— Прошу прощения, — Антонов вздрогнул: ну точно забыл, что тут кто-то есть. — В нашем процессе очень важна контролируемость. Мы изменили конфигурацию реактора, теперь необходимо убедиться, что новый поток нейтронов стабилен. Если нет, то значит, где-то допущена ошибка и нужно будет срочно все заглушить.

Жданов кивнул, оценив честность парня, который даже не подумал скрывать проблемы. Что характерно, тут можно было полагаться не только на его слова. Все те цифры, что называл ему в ответ Флеров, можно было увидеть на датчиках перед ним. Жданов подошел поближе к контрольной панели и начал следить за ними сам. Вот прошло три минуты, Антонов выдохнул и сказал поднимать второй стержень на те же десять сантиметров. Снова пауза, проверка и дальше.

— Первый на пять, третий на десять, — студент словно дирижировал оркестром.

— Ионизационная камера — 1200, коэффициент — ноль девяносто пять.

Второй плюс пять, четвертый плюс десять, снова первый плюс пять.

— Поток — 2500, коэффициент — ноль девяносто семь.

Жданов увлекся, что не сразу заметил, что рядом с ним стоят и все остальные. Иоффе сжимал побледневшие от волнения губы, Берия задумчиво щурился, Флеров сжимал и разжимал кулаки, чтобы побороть дрожь в пальцах.

Четвертый, первый, третий — они дошли до потока в восемь тысяч и коэффициента в ноль девяносто девять, когда Антонов резко выдохнул и немного повысил голос.

— Стоп! Слишком быстро растем. Дальше подъем по одному сантиметру!

Второй, четвертый, первый — стержни ползли вверх медленнее, чем раньше, но излучение продолжало подниматься. Восемь тысяч сменилось двенадцать, восемнадцатью, тридцатью. Жданов неожиданно понял логику: Антонов внимательно следил, чтобы скорость роста не превысила двойку. Учитывая все, что он рассказал о реакции в самом начале, возможно, это был один из ключевых способов контролировать процесс.

Но в слух он об этом не сказал. Таится? Хочет сохранить какие-то знания только за собой? Или подозревает утечку информации? Во втором случае, наверно, не стоило рисовать схему реактора. Жданов снова посмотрел на стену с огромным рисунком и неожиданно заметил пару странностей. Только один контрольный стержень, зачем-то вода, которой тут и не пахло — то ли эта схема была сильно переработана после того, как ее впервые нарисовали, то ли кто-то решил оставить пару ложных следов.

— Температура, — резкий голос Антонова вернул Жданова к процессу.

— Тридцать три градуса.

— Период удвоения.

— Четыре минуты.

Жданов довольно кивнул своим мыслям: значит, он еще не стар, все правильно заметил. А процесс продолжался. Антонов довел излучение до 80 тысяч, а период удвоения до полутора минут.

— Коэффициент — три девятки, — студент вытер пот со лба. — Мы в шаге от критичности. Романова, ты у запасного самописца стоишь, смотри за ним! Если начнется рост по экспоненте — кричи! Жора, шаг — полсантиметра. Товарищи, работаем и помним. Наша задача — достичь и удержать! Пошли — стержень номер четыре.

Жданов ожидал, что скоро, как и раньше, за одним стержнем пойдут другие, но прошли три минуты, четыре, пять. Антонов все еще ждал.

— Сто тысяч импульсов, излучение стабильно. Поток нейтронов… не падает, — голос Флерова дрогнул.

— Повторите, — приказал студент таким тоном, что даже у Жданова внутри все заледенело.

— Поток нейтронов не падает, уровень реакции — критический. Реактор — работает!

— Подождите, я не понял, — вмешался Маленков. — Поток вроде почти такой же как раньше, что изменилось-то?

— Что? — Антонов улыбнулся и, ничуть не смущаясь, потянул главу кадров ЦК к самописцу. — Смотрите, раньше после каждого изменения поток нейтронов рос, но через какое-то время снова начинал опускаться.

— Кончались свободные нейтроны внутри реактора, — понял Маленков.

— Точно, а сейчас… — Антонов поднял край бумаги, где самописец продолжал выводить линию на одном и том же уровне. — Показания держатся. Видите, мы ничего не трогаем, а они есть. Сами по себе. Флеров, время зафиксировано?

— Так точно, ровно десять сорок пять!

— И все? — Жданов покрутил немного затекшей шеей. С одной стороны, все это оказалось по-своему интересно, но… Совсем не так масштабно, как он того в глубине души ожидал.

— Конечно, нет, — Антонов выдохнул. Кажется, уже полученный результат его вдохновил. — Мы получили работающий реактор, теперь надо посмотреть, сколько энергии мы из него сможем выжать. Тут как с машиной — ее пригнали, двигатель работает, но пока не погазуешь, никогда не поймешь, на что она на самом деле способна.

— Поясните, — Берия иногда умел быть очень вежливым.

— Мощность реактора будет равна тому уровню, на который мы его выведем перед стабилизацией. Сейчас мы смогли бы выжать считанные ватты, но… Это машина, принцип действия которой мы понимаем и можем ей управлять. Сейчас мы переведем реактор в надкритичное состояние, наберем мощность, а потом снова стабилизируем. Примерно так с ним и нужно работать.

— Что ж, давайте смотреть, — Жданов дал отмашку, Антонов подошел к своему помощнику за пультом и крепко сжал его плечо.

— Начинаем разгон.

* * *

Мы запустили реактор! Мы первыми в мире получили стабильную ядерную реакцию — не просто на полчаса, как у Ферми в 1942-ом! А полноценную, с которой можно работать. Вот только сделав один шаг, нужно было делать и остальные — убедиться, что созданная нами система может набирать мощность и снова входить в равновесие. Ничего же невероятного, рутина для атомной станции.

— Угу, именно так и думали в Чернобыле, — поддержала меня шиза.