Илья Петрович Вершинин пришёл в Ратушу за час до срока и теперь стоял у окна, глядя на площадь.
Площадь было не узнать. Ещё полгода назад в этот час по ней ходили покупатели, стояли лотки и все было чинно да благородно, а нынче внизу кипела жизнь. Обозы тянулись к ярмарочным рядам, приезжие торговцы ругались за места, у весовой стояла очередь. Через площадь протолкался караван с рыбой, за ним — телеги с досками на новую стройку. Город шумел, как весенняя река, и Вершинин, сорок восемь лет проживший в этом городе, всё никак не мог привыкнуть к новому звуку.
Океан, вспомнил он. Открыть шлюзы и впустить океан.
Совсем недавно это звучало красиво и страшно. Лыков орал, что разоримся. Не разорились. Приезжих купцов стало втрое, пошлины упали, а сборы выросли, и этот фокус Вершинин до сих пор объяснял себе с трудом, хотя цифры лежали у него в книгах и врать не умели. Меньше с каждого — больше со всех. Простая арифметика, до которой город не мог додуматься, пока не пришёл повар и не перевернул стол.
За спиной шумел зал. Совет собирался.
— … а я говорю, не пойдёт столица на новые ряды! — Лыков уже с кем-то спорил, по голосу — с Жилиным. — Куда им столько? Совет отгуляют и разъедутся!
— А обозы почему тогда неделю как вздорожали? — скрипел Жилин. — Возчики цену ломят, будто овёс золотой. Что-то грядёт, Савва, помяни моё слово.
— Соль вздорожала, вот что грядёт, — влез Сомов, промокая лоб. — Мой приказчик вчера с южных рядов пришёл. Говорит соли мало, гости южные чего-то не едут. К осеннему забою, говорит, ещё подымется. Не к добру.
— Всегда у тебя не к добру, Игнат. Ты когда женился, тоже говорил — не к добру.
— И оказался прав!
Зал грохнул. Вершинин слушал вполуха. Соль, обозы — рябь на воде, обычная весенняя лихорадка. Его занимало другое.
Веверин прислал записку: буду на заседании, приведу новых участников, разговор о будущем города. И всё. Ни имён, ни темы. Вершинин трижды перечитал и гадал, как гадал теперь весь стол за его спиной. Лыков ставил на столичных купцов. Жилин — на людей Демидова. Голицын из Совета Господ предполагал княжеских дьяков и на всякий случай надел лучшее.
Вершинин не ставил ни на что. Он успел выучить, что угадывать за этим парнем — пустое занятие. Веверин всякий раз приносил не то, что ждали, а то, после чего ждать начинали по-новому.
— Идут, — сказал от дверей Голицын.
Зал стих. Вершинин обернулся.
Двери распахнулись, и он начал считать входящих, и с каждым следующим счёт становился интереснее.
Первым шёл Веверин — в своём чёрном, стремительный, весёлый, что само по себе настораживало. За ним… Вершинин услышал, как за столом кто-то поперхнулся. За ним вошёл князь Святозар Соколов собственной персоной, а следом княжич Ярослав. Потом в дверях стукнул посох, и в зал вступил Иларион. Половина стола поднялась сама собой, без команды, на одном хребетном страхе. Следом вкатился Елизаров, сияющий и румяный. А последней…
Последней вошла Аглая Зотова.
Вершинин посмотрел на Лыкова. У мехового короля отвисла челюсть, и Вершинин его понимал. Женщина в зале Ратуши за много лет первая. Аглая Павловна прошла к столу спокойно, как к себе в гостиную.
Князья. Церковь. Винный король. Богатейшая вдова города. Вершинин сложил это в голове, и внутри у него тихо щёлкнуло.
Такой состав не приводят обсуждать склады. Такой состав приводят, когда собираются двигать деньги, каких этот зал ещё не видел.
— Господа! — Веверин дошёл до середины зала и развернулся, и улыбка у него была та самая, от которой Вершинин научился внутренне собираться. — Вижу, все в сборе, все здоровы, Савва Игнатьич вон даже рот открыл для приветствия. Не закрывай пока, Савва, он тебе сегодня ещё понадобится — орать.
По залу прошёл нервный смешок.
— Рассаживайте гостей, Илья Петрович, — Веверин уже двигал стулья сам, не дожидаясь. — Разговор у нас будет громкий, долгий и, обещаю, самый прибыльный в истории этой Ратуши. Только сперва один вопрос, для разогрева.
Он упёрся ладонями в стол и обвёл купцов взглядом.
— Кто-нибудь из вас, богатеев, может мне сказать сколько бочек делает этот город за год?
Купцы переглянулись. Вопрос был из тех, от которых честный торговый человек теряется. Слишком простой, чтобы быть простым.
— Ну… — Жилин пошевелил пальцами. — Бондарей у нас концов пять… Тысячи полторы, должно быть. А тебе на что?
— На то, Ростислав Митрич, — Веверин выпрямился, — что через год их понадобится десять тысяч. И это я по-скромному считаю, натощак. Вот и вся повестка, господа. Садитесь ближе. Будем разбираться, где вы возьмёте ещё восемь с половиной тысяч бочек и почему это лучшая новость вашей жизни.
Расселись. Веверин к столу не сел — остался на ногах и заходил вдоль него, как ходил, по слухам, вдоль своей кухни.
— Начну с того, что вы и так знаете, потому что считали. Турнир кончился. Город заработал на нём столько, сколько не зарабатывал никогда. Постой, торговля, извоз, ряды. Савва, скажи честно, сколько ты взял за этот месяц на мехах и постое? Не называй цифру, просто скажи: бывало такое?
— Не бывало, — с достоинством признал Лыков. — Год за месяц сделал.
— Год за месяц. — Веверин обвёл рукой стол. — И у каждого тут так же, я по лицам вижу, лица у вас больно довольные. А теперь вопрос неприятный. Что вы с этим серебром делать будете? Только честно.
Купцы засопели. Вопрос и правда был неприятный. О деньгах в этом зале говорили охотно, о планах на них — никогда.
— Известно что, — осторожно сказал Кузьмин. — В оборот, в товар…
— В какой товар, Фома Ильич? В тот же самый? Мехов больше закупишь, рыбы? — Веверин остановился напротив него. — Так рынок твой прежний, он больше не съест. Значит, куда серебро ляжет? Правильно, в сундук. А сундук, господа, это самое дырявое место на свете. Серебро в сундуке не растёт, оно усыхает: цены-то ползут, вон соль уже подорожала, Игнат Матвеич не даст соврать.
— Не дам! — с готовностью подтвердил Сомов. — Говорю же, не к добру…
— К добру, к добру. — Веверин отмахнулся. — Слушайте главное. Через три недели в столице соберётся вся держава. И все её деньги. А ещё туда съедутся чужие: послы, заморские гости, торговые люди из земель, которых вы на карте не сразу найдёте. И все они попробуют то, что уже ест наша столица. Сыры Соколовых. Окорока Данилы Петровича. Бальзамы, которые я приготовлю. И знаете, что сделает заморский гость, когда распробует товар, которого нет дома?
— Известно что, — подал голос Михаил Игнатьевич со своего места. — Спросит цену на большой заказ.
— Спросит цену на большой заказ! — Веверин прищёлкнул пальцами. — И вот тут, господа, наступает момент истины. Данила Петрович. Расскажи людям, что ты мне третьего дня сказал, когда я тебя спросил про большой заказ.
Елизаров крякнул, огладил бороду и поднялся.
— А что сказал. Правду сказал. Всё, что у меня коптится и солится, расписано по столице на полгода вперёд. Свободного окорока нет ни одного. Придёт ко мне заморский гость за сотней — я ему в ножки поклонюсь, попрошу зайти на будущий год. А он не зайдёт, он не дурак. Он пойдёт туда, где ему продадут.
— Слышали? — Веверин обвёл стол взглядом. — Вот вам и вся арифметика. К нам едут чужие деньги, серебро само просится на Север, а взять его нечем. Некому и нечем. Поэтому я и собрал вас, поэтому привёл этих людей. Предложение простое: ваше турнирное серебро не в сундуки надо прятать, а пускать в дело. Мануфактуры, коптильни, склады. Вольный Град должен стать кухней всего Севера, и год у нас на это есть. Ну, кто первый скажет, почему не выйдет? Смелее, я же вас знаю.
— Да потому что не выйдет! — Елизаров сам же и грохнул ладонью по столу, не садясь. — Я тебе, Александр Владимирыч, прямо скажу — окорока на деревьях не растут! Коптильню я тебе за месяц поставлю хоть три. А свинью ты мне откуда возьмёшь? Чтобы дать впятеро, мне надо скупить весь скот в округе, а его столько нет! Нет его, понимаешь? Хоть ты тресни!
— О! — Веверин ткнул в него пальцем с видом человека, дождавшегося подарка. — Вот. Вот с этого места начинается настоящий разговор. Скота нет. А почему его нет, Данила Петрович? Свинья — не соболь, за ней в лес ходить не надо. Почему округа не растит скот?
— Да потому что кормить нечем! — Елизаров развёл руками. — Скотина жрёт, ей корма нужны! А мужик в деревне сеет ровно столько, чтобы самому зиму пережить да тягло отдать. Лишнего клина у него нет. Лишних рук нет. Семян на кормовые — нет. Он тебе хоть сто раз пообещай выкуп, он рисковать не станет: не уродится — он с семьёй зубы на полку, а ты ему что, песенку споёшь?
— Стало быть, упёрлись в деревню, — негромко сказал Михаил Игнатьевич, и Вершинин заметил, как старый посадник подобрался. — А деревня упёрлась в риск. Мужик не сеет на продажу не от лени. От страха.
— Так сними с него страх, — бросил через стол Ярослав. — Мы у себя в вотчине так делаем со льном: даём семена весной, осенью выкупаем урожай по уговорённой цене. Урожай его, риск наш.
— У вас вотчина, княжич, у вас мужик свой! — заспорил Жилин. — А тут чужие деревни, поди знай, вернёт он тебе семена или пропьёт…
— Так не по одному двору давать, голова! — рявкнул на него Елизаров. — Артелью! Всей деревней подряд, круговой порукой! Деревня друг за друга ответит лучше любого пристава!
— А кто цену выкупа держать будет? Ты, что ли, Елизаров? Ты ж удавишься…
— Я удавлюсь⁈ Да я…
И тут началось.
Вершинин стоял у окна и смотрел, как зал закипает. Орали все. Жилин с Елизаровым сцепились о твёрдой цене. Кузьмин кричал, что подъёмные деревне — это выброшенные деньги, ему отвечали в шесть глоток. Щукин из угла требовал сначала посчитать, сколько вообще кормов надо на голову скота, и, не дождавшись, начал считать сам, вслух, загибая пальцы. Лыков порывался встать и что-то провозгласить, но его всякий раз перекрикивали. Михаил Игнатьевич и Святозар, сдвинув головы, чертили что-то пальцем по столешнице.
А Веверин молчал.
Вершинин смотрел на него поверх орущего стола и чувствовал, как по спине знакомо тянет холодком. Рыжий стоял у края стола, скрестив руки, и слушал этот базар с лицом довольного повара, у которого закипело всё разом и ничего не пригорает. Он не спорил. Бросил один вопрос про свинью — и Совет, вся упрямая, жадная, вековая городская верхушка, сам, своими глотками, строил сейчас то, что этому парню было нужно с самого начала.
Они думали, что спорят с ним, а спорили за него.
— Тихо! — Елизаров перекрыл гвалт своим басом. — Тихо, я сказал! Значит, так, господа хорошие, подведу, пока не охрипли. Семена и подъёмные деревне — даём, артелями, под круговую поруку. Цену выкупа пишем твёрдую, на бумаге, при свидетелях. Урожай кормовой — весь наш, скот растим и здесь, и по деревням раздаём на откорм. Так?
— Так, — вразнобой согласился стол.
— Не так, — сказал Веверин.
Все обернулись. Он отлепился от стола и покачал головой с видом искреннего сожаления.
— Красиво придумали, честно. Одного не хватает. Считайте со мной: семена вы дадите к севу, урожай снимете к осени, скот на этих кормах нагуляет вес только к следующему лету. А склады? Пока ваши цепочки раскрутятся, куда вы денете первый урожай, где будете зимовать первые стада? Строить с нуля — деньги. Земля под выпасы? Вокруг города всё ваше давно поделено и распахано. Ну, богатеи? Где возьмём землю и амбары прямо сейчас, а не через год?
Стол замолчал. Крыть было нечем: землю вокруг города и правда делили сто лет, и свободной не было.
И в этой тишине стукнул посох.
Иларион, за весь спор не проронивший ни слова, медленно поднялся со своего места, оперся на посох, и тишина в зале сделалась особенной.
Вершинин знал эту тишину. Так замолкают не из вежливости — из глубинного, с детства вбитого чувства, что сейчас заговорит сила, с которой не торгуются. Даже Лыков подобрался в кресле. Даже Щукин в углу перестал загибать пальцы.
— Земля, стало быть, — произнёс старец сухим ровным голосом. — И амбары.
Он неторопливо обвёл взглядом стол, купца за купцом, и Вершинин видел, как под этим взглядом опускаются глаза.
— Вокруг Вольного Града, — продолжил Иларион, — за монастырями числятся заливные луга. По обоим берегам, вниз по реке до самой Гремячей. Травы там встают в пояс, а пасётся на них десяток монастырских коров да ветер. Далее житницы. Обители наши строились в тучные годы, амбары клали с запасом, на осаду. Нынче в тех амбарах гуляет сквозняк. — Он помолчал. — Если Совет и торговые люди положат твёрдую цену, писанную при свидетелях, как вы тут кричали, — монастырские крестьяне вырастят вам корма на наших лугах, а житницы наши примут ваш урожай и ваш товар на хранение. Перевалкой. За долю, разумеется.
Он сел.
И вот теперь тишина стала мёртвой.
Вершинин медленно перевёл взгляд с Илариона на купцов. Лыков сидел с открытым ртом, второй раз за день. Жилин застыл с цепью в кулаке. Кузьмин смотрел на старца так, будто тот на глазах у всех прошёлся по потолку. И Вершинин их понимал, потому что сам чувствовал, как у него внутри что-то тихо съезжает с места, на котором стояло всю его жизнь.
Церковь не входила в дела. Никогда. Ни при его отце, ни при деде. Монастыри торговали своим — воском, мёдом, рыбой — через своих людей, свысока, из-за стены. Чтобы епархия встала в светскую торговую цепь, на паях, с гильдейскими, за долю… Такого не видел этот зал. Такого не видел Север.
А старец сидел и смотрел перед собой так, словно предложил одолжить соседям лопату.
— Кхм. — Михаил Игнатьевич первым вернул себе голос, и голос этот был непривычно осторожным. — Отче… Верно ли мы поняли? Обители дают землю и амбары… в общее дело? С нами?
— С вами, — подтвердил Иларион. — Мир меняется, посадник. Кто не гнётся, того ломает. Так мне недавно объяснил один рыжий человек, и Патриарх, — старец сделал крохотную паузу, — нашёл его доводы… заслуживающими внимания.
Патриарх. Вершинин поймал это слово. Стало быть, не самочинство казначея. Стало быть, решение принято на самом верху, и принято в считаные дни. Он посмотрел на Веверина, и всё встало на свои места окончательно.
Рыжий стоял у края стола всё в той же позе, руки скрещены. Лицо его выражало вежливое внимание, не более. Но Вершинин долго прожил среди людей, которые прячут выигрыш, и умел отличать удивление от его отсутствия. Все в зале были ошарашены. Веверин не был. Он это знал заранее.
Он успел получить вотчину, должность, расположение Князя — и, судя по всему, сдвинуть с места Церковь, которую не могли сдвинуть.
«Мы тут гордимся, что открыли рынок для приезжих. А он открывает рынки, о которых мы боялись думать.»
По спине знакомо протянуло холодком от осознания масштаба.
— Господа! — Елизаров опомнился первым. Винный король был человеком дела: пока остальные крестились про себя, он уже считал. — Да вы понимаете, что это⁈ Луга по обоим берегам! Это же… это выпасы под любое стадо, хоть завтра гони! Житницы под боком, с рекой, с дорогой! Отче, — он повернулся к Илариону всем корпусом, — да я тебе… да мы вам такую долю… Не обидим, вот крест, не обидим!
— Не обидите, — согласился Иларион с сухим спокойствием человека, у которого условия давно посчитаны и записаны. — Об том позаботятся наши стряпчие.
— Так. Так-так-так. — Жилин уже достал бумагу и грифель невесть откуда и строчил. — Ежели луга монастырские, стало быть, семена деревне нашей… перевалка ихняя… а извоз чей? Река-то вот она, а барок свободных…
— Барки у Щуки спросим, порт нынче наш…
— А бочки⁈ — вдруг взвился Сомов, и в кои-то веки его паника пришлась к месту. — Вы бочки-то посчитали⁈ Всё, что вы тут наговорили — соленья, вино, рыба, мёд, — оно всё в бочках поедет! Бондари уже сейчас зашиваются, а вы впятеро хотите!
— Об этом и был мой первый вопрос, Игнат Матвеич, — сказал Веверин, и зал повернулся к нему. — Рад, что дошло. Бочки, господа, — это лес. Клёпка, обручи, добрая сушка. Кто у нас лесом торгует? А кто из вас, вместо того чтобы гнать кругляк за реку по дешёвке, поставит пилораму и наладит клёпку здесь? Прибыль считать умеете, посчитайте: кругляком — серебряный, клёпкой — три, готовой бочкой — десять. И это я ещё молчу про доску на склады, которые вы завтра кинетесь строить. А железо? Обручи, котлы, оковка, коптильни — кузнечные ряды готовы взять заказ впятеро? А гончары? Мои соусы и бальзамы в чём поедут к заморским гостям — в пригоршнях?
Он оттолкнулся от стола и пошёл вдоль него, и теперь голос его набрал ту силу, которой он командовал кухней.
— Смотрите, что у вас получилось за час, господа. Деревня растит корма. Монастыри дают землю и хранение. Скот идёт на мясо и сыр, лес — на тару и склады, железо — на котлы, река — на извоз. Каждый кормится от общего дела, и каждый без соседа не стоит ничего. Вы только что своими руками собрали машину, какой нет ни в одной земле на севере. Осталась одна мелочь, без которой она не поедет.
Он остановился и обвёл притихший стол взглядом.
— Кто всем этим будет управлять? Не володеть, господа, — управлять. Считать, писать, вести книги, гонять обозы по срокам, держать склады в учёте. Вам скоро понадобится сотня грамотных приказчиков, учётчиков, мастеров. Где вы их возьмёте? Их нет. Их никто никогда здесь не растил. — Веверин повернулся и повёл рукой. — И поэтому последнее слово сегодня — не моё. Аглая Павловна. Прошу.
Зотова поднялась, неторопливо расправив платье, и мужики посмотрели на неё во все глаза.
— Господа. — Зотова оглядела стол. — Я в этом зале первая женщина, и, полагаю, у половины из вас от этого изжога. Терпите. Дальше будет хуже: я пришла говорить про ваших детей.
Лыков издал неопределённый звук. Зотова даже не повернула головы.
— Александр Владимирович сказал, что вам понадобится сотня грамотных людей. Он ошибся. — Она выдержала паузу. — Понадобится больше. Я считала со своей стороны: на одни только склады с перевалкой нужны учётчики в каждую смену. На мануфактуры — мастера, умеющие прочесть роспись и записать расход. На обозы — приказчики, которых не обманет ни возчик, ни таможня. Прибавьте моё дело, о котором скажу позже. Теперь оглянитесь и скажите честно. Сколько человек в этом городе умеют бегло писать и считать? Не на пальцах или бирках — на бумаге, так, чтобы книгу можно было проверить?
Молчание было красноречивым. Вершинин прикинул про себя и поморщился. Своих грамотных приказчиков он растил годами и перекупал у соседей, и каждый стоил как хороший конь.
— Вот. — Зотова кивнула. — Грамотный работник в этом городе — редкость и роскошь. А вы затеяли дело, которое на редкости и роскоши не поедет. Ему нужен поток. Поэтому слушайте, что уже делается, — не что предлагается, господа, а что делается. Городская школа, которую строят на белозёровское серебро, достраивается под моим приглядом. Учителей я нанимаю. Здешних знаю наперечёт, за остальными послано в столицу. Учить будем грамоте, счёту, ведению книг — не богословию, для того есть церковные школы, и отче подтвердит, что мы друг другу не мешаем.
— Не мешаете, — уронил Иларион. — Душу спасать — наше. Сметы сводить — ваше.
— Благодарю. Первый набор — по осени. Через три года вы получите первых выученных, через пять — поток. — Зотова сложила руки. — А теперь то, ради чего я терплю вашу изжогу, господа. Школе нужны деньги на содержание, и брать я их буду с вас. Каждый торговый дом, что вкладывается в новое дело, отчисляет на школу долю — малую, вы её не заметите. Взамен ваши дети и дети ваших людей учатся первыми, а выученные идут работать к тем, кто платил. Вы не жертвуете, купцы. Вы заказываете себе работников на десять лет вперёд. Кто понял выгоду — подходите после заседания. Кто не понял — подходите тоже, объясню медленно.
Она села. Секунду зал молчал, потом Елизаров хохотнул в бороду, за ним заулыбался Михаил Игнатьевич, и по столу прокатился тот особый смешок, которым торговые люди встречают наглость, когда она им выгодна.
— И последнее от меня, — Зотова подняла палец, не вставая. — Чтобы два раза не подниматься. Столица и заморские гости повезут отсюда не только съестное. Я открываю в городе швейное дело. Большое. Какое — увидите к зиме, а пока запомните одно: серебро из столицы можно тянуть не только через желудок. Через тщеславие оно идёт даже охотнее.
— Это как? — не выдержал Жилин.
— А вот так, Ростислав Митрич. — Зотова посмотрела на него с ласковой жалостью. — Ты свой охабень сколько лет носишь? Вот. А будешь заказывать новый каждый год и радоваться. Всё, у меня закончено.
Зал грохнул. Смеялись уже свободно, по-своему, и Вершинин отметил про себя момент, который стоил всего заседания: мужской зал принял женщину за одну речь, потому что говорила она на единственном языке, который здесь понимали без перевода.
— Ну и я добавлю, чтобы никто не думал, будто мы вас в омут первыми толкаем. — Святозар поднялся, огладил бороду. — Соколовы в этом деле не словами. Я третьего дня отправил гонца своему управляющему. Сыроварни расширяем, погреба под вызревание закладываем новые, стада скупаем уже сейчас, пока цена не поднялась. К слову, купцы, — старый князь прищурился, — цена поднимется. Как только по державе поймут, куда ветер дует, всё, о чём мы тут говорили, подорожает вдвое: скот, лес, железо, руки. Кто вложится этим месяцем — возьмёт по нынешней цене. Кто будет чесать бороду до зимы — заплатит вдвое и встанет в конец очереди. Я своё сказал.
И Вершинин увидел, как по столу прошла последняя, решающая волна. Простая, честная купеческая жадность, которая доделала за Веверина всё, чего не доделали доводы. Соседи уже вкладываются, цена уйдёт, опоздавший платит вдвое. Лыков засопел и полез за своим грифелем. Кузьмин с Савельевым сдвинули головы. Щукин в углу возобновил счёт с удвоенной скоростью.
— Тогда по рукам, господа. — Веверин хлопнул ладонью по столу, несильно, но зал услышал. — Порядок такой: седмица на роспись — кто во что входит и какой долей. Бумаги ведёт Михаил Игнатьевич, споры решает Совет, стряпчие отца Илариона оформят монастырскую долю. Я до отъезда успею посмотреть роспись и оставлю свои требования по товару: что, какого качества и к какому сроку. А вернусь из столицы, — он улыбнулся той самой улыбкой, — с заказами. Готовьте бочки.
Заседание кончилось, но расходиться никто не спешил. Зал разбился на кучки: Елизаров тряс руку Илариону, что-то жарко доказывая про луга; Зотову обступили — Вершинин не поверил глазам — трое купцов разом, и Лыков среди них; Михаил Игнатьевич уже разложил бумагу и записывал за Ярославом.
Вершинин отошёл к своему окну.
Внизу шумела площадь, всё так же тянулись обозы, и город жил, ещё не зная, что четверть часа назад в этом зале ему переменили судьбу. Вершинин смотрел на крыши и складывал в голове итог.
Он собирался сегодня утвердить смету на дубовую лежку под склады. Вместо этого он входит в дело, которое связало город, деревню, Церковь и князей в одну машину, и машина эта задумана под рынки, которых он никогда не видел. Полчаса назад он считал себя человеком, который вложился в Веверина. Теперь он понимал, что всё наоборот: это Веверин вложил их всех в своё дело. И страшнее всего было то, что каждый ингредиент был счастлив.
За спиной, в гуле голосов, слышался голос рыжего — тот уже что-то втолковывал Сомову про гончарный ряд.
Океан, вспомнил Вершинин. Полмесяца назад это было красивое слово.
Сегодня он стоял у окна и слышал прибой.