Василиса не спала.

Догорала третья свеча, а счётные книги перед ней лежали всё те же. Цифры в них она помнила наизусть. Считать их было незачем, но голова просила дела, пока муж не вернулся, — и она считала.

Богдан ушёл засветло, по зову винного купца Елизарова на торговый разговор. Вот только торговый разговор до полуночи не длится. А столица перед Советом набита чужими дружинами, и с родом их веса могло случиться что угодно. Никто бы и не спросил.

За перегородкой спали дети. Старшие — тихо, по-походному, война приучила. Младшая посапывала и ворочалась. Ей снилось что-то интересное.

Шаги во дворе она узнала раньше, чем брякнуло воротное кольцо. Его шаги — и не его походка. Так тяжело Богдан ходил один раз в жизни, после ультиматума, и у Василисы всё подобралось внутри.

Он вошёл. Стянул шапку, сел к столу не раздевшись. Посмотрел на жену — и мимо неё, в стену.

— Налей чего-нибудь.

Она налила. Богдан выпил, не заметив даже. Помолчал.

— Веверин жив.

Трещала свеча. Василиса медленно села напротив.

— Ты пьян?

— Я его видел. Вот как тебя. — Он провёл ладонью по лицу, шрам шевельнулся под пальцами. — Столица по нему панихиды служит, а он сидит на подворье владычников, живой… Погоди. По порядку, а то запутаюсь. Только слушай, Василиса: за то что я тебе расскажу головы снимают. Не вздумай никому про этот разговор.

— Наши головы под закладом с того дня, как ты съездил к дьяку. — Она сложила руки на столе. — Рассказывай.

И он рассказал.

Как Елизаров звал о торговом говорить, а привёл за стены обители Владычного полка. Как в трапезной сидели Соколовы — оба, старый и молодой. У стола стоял Демидов, к которому Богдан и на поклон не пробился бы за год. Что лежало на столе. И как поднялся навстречу мертвец, по которому неделю звонили колокола, и сказал: садись, воевода, разговор есть.

— Он знает. — Богдан смотрел в столешницу. — Про донос, про дьяка и Медвежий брод. С зимы знает. Я стою и думаю: вот и суд, свидетели в сборе… А он мне: за что тебя судить? Ты меня топил — а получилось так, что вытолкнул наверх. Понимаешь, нет? Мой донос его Князю на стол положил. С доноса и пошло: Вольный град, милость, вотчина… Он мне это в лицо сказал. Спокойно так, знаешь. Перечислил и стоит улыбается. И работу дал. Рода собирать перед Советом, мелкие.

Василиса слушала не перебивая. Так она слушала всегда, когда счёт шёл на судьбу рода.

— Что за карта была? — спросила она, когда муж замолчал.

— А вот тут держись. — Богдан подался вперёд и понизил голос, хотя в доме кроме детей и не было никого. — Война на той карте, которая без мечей ведётся. Измором. Против нас война. Соль перекрыта, потому и подорожала. Пшеница пропала с торга тоже поэтому. Серебро зажато, купцы с юга не едут. Нас душат, Василиса. Всю державу. Я так Соколовых душил, если помнишь. Караваны, торг… Только мой размах был уезд. Я на карту глянул — и ноги ослабли. Свою войну узнал. Как пса своего в чужом дворе.

— Кто?

— Соседи. Все трое, а правит один. Веверин говорит, что точно один кто-то управляет

— Веверин говорит…

Она поднялась, отошла к печи, поправила заслонку, хотя заслонка в том не нуждалась. Мысли просили движения рук. У них с мужем это было общее, только Богдан в такие часы точил железо, а она перекладывала барахло.

Мертвец жив. Знает про донос — и не мстит, а ещё собирает за один стол Соколовых, Гостиную сотню и род, который его заказывал. А на столе у мертвеца — война, которую в державе ещё никто не разглядел.

Любая из этих вещей не помещалась в голове поодиночке. Вместе они складывались во что-то без имени, и Василиса запретила себе спешить. Спешка в таких раскладах стоит слишком дорого.

— Теперь рассказывай заново. — Она вернулась к столу. — Всё, что видел. Как сидели, кто что ел, кто на кого смотрел, кто смеялся. До мелочи, Богдан.

Богдан рассказывал заново до второго петуха.

Василиса спрашивала — он вспоминал. Кто где сидел, кто что говорил. Выходило, что Демидов больше молчал, но когда открывал рот, все ждали. Молодой Соколов сперва сидел белый, а под конец сам подал руку. Старый ворчал, только по этому ворчанию было ясно, что он в деле давно и по своей воле. Елизаров вертелся при Веверине, как приказчик при хозяине, — это Елизаров-то, первый винный человек столицы.

— А сам он какой? — спросила Василиса.

— Веверин-то? — Богдан задумался. — Молодой. Моложе, чем я ждал. Рыжий, худой. Ты вот спроси меня, чем он взял, — а я не отвечу. Голоса не повышал. Не грозил, золотых гор не сулил. А я сидел и слушал, как пацан перед сотником. И Соколов-старший так же слушал. И Демидов.

Василиса кивнула и придвинула чистый лист. Думать она привыкла пером.

— Ложись. Мне надо посчитать.

— Чего тут считать? Либо идём к нему, либо до света бежим из столицы. Третьего нет.

— Вот это и посчитаю. Ложись, ты своё сегодня отработал.

Богдан потоптался, хотел что-то добавить — и не стал. Ушёл за перегородку. Василиса осталась со свечой и листом.

Начала она с того, что умела лучше всего: искать, где ловушка.

Ловушка не находилась. Если Веверину нужно было признание — признание у него уже есть. Если стравить их с Соколовыми — тогда зачем молодой подавал руку? Если выманить род в столицу и взять — так они и без того в столице, беззащитные, бери хоть сейчас. Она вертела расклад и так и этак, и не находила ловушки. Игра не читалась, и вот это было хуже всего. С ними играли это точно, но каким образом она не могла понять.

Ладно. Она отложила первый лист и взяла второй. Раз непонятно, чего он хочет, — надо понять, кто он таков.

Про Веверина она знала то же, что вся держава, и до этой ночи держала это за молву. Молва любит приврать. Но теперь каждую байку приходилось пересчитывать заново, — потому что главная байка, про мертвеца, только недавно сидела перед мужем за столом.

Она стала пересчитывать.

Человек вызвал Великого Князя на поединок — это раз. На спор вызвал при всём Севере, где ставкой стояли пять частей Вольного города. Уже за одно это Всеволод изводил роды под корень, однако тут он вызов принял. Принял — и проиграл. А дальше начиналось то, чему Василиса третьего дня не поверила, когда торговка на рынке пересказывала: Веверин выиграл город — и город не взял. Посадника оставил на месте, купеческий совет оставил, никого не выгнал и ничего себе не отобрал. Теперь тот же Вольный город, если верить слухам, работает с ним заодно и причём с большой радостью. Она перечитала строчку и посидела над ней. Добычу не берут в двух случаях: либо ты святой, либо добыча — приманка в игре покрупнее. В святых она не верила, значит, оставалась игра, и размер этой игры ей уже не нравился.

Дальше монеты пошли крупнее. Князь, который отродясь никого не слушал, этого, судя по всему, — слушает и держит при себе. Иларион, второе лицо Церкви, зовёт его внучком. Это доносили верные люди. С самим Патриархом, говорят, общается, а к Феофану иные владыки годами не могут попасть на приём. Потом на него нашлись убийцы и вроде как даже убили. Но вот он живой сидит за стенами, столица служит по нему панихиды, а он в это время, если верить мужу, интриги свои плетёт

Василиса отложила перо, потому что счёт встал.

Встал он не от нехватки монет, а оттого, что она мерила ситуацию не тем аршином. Всю ночь она прикладывала к Веверину мерку, которой мерила бояр: сколько силы, какая родня, чья дружина. Мерка не сходилась, потому что он не с той стороны был силён. Ни дружины, ни родни у него, а Князь слушает, Церковь укрывает, город идёт за ним сам.

Тогда она взяла третий лист и написала сверху: «Что он получает от нас».

Ответ вышел короткий, и от него сделалось не по себе. Ничего. Ничего такого, чего он не взял бы без них. Связи найдутся получше, мечей у него целый Владычный полк, а про верность рода, который его заказывал, — смешно и писать. Стало быть, вопрос стоял неправильно, и она перевернула лист. «Что мы получаем от него».

Вот тут перо побежало само. Место за столом, куда Боровичей не звали ни при деде, ни при прадеде. Защита, которой у рода не было никогда, отчего и жили набегом да оглядкой. Дело на подъёме — в год, когда вся держава, судя по карте, пойдёт вниз. Последнюю строку она выводила, взвешивая каждое слово, ведь он знал про донос с зимы. Мог утопить их одним словом — и молчал.

За окном серело. За перегородкой ровно дышал муж — уснул всё-таки.

Василиса собрала листы и сунула их в печь, под утреннюю растопку. Бумага знала слишком много.

— Не спишь? — глухо донеслось из-за перегородки.

— Уже сплю. Богдан, когда он велел приходить?

— Завтра к вечеру. То есть уже сегодня выходит.

— Пойдём вместе.

Стало тихо. Потом лавка скрипнула.

— Он жён не звал, — осторожно сказал Богдан.

— Он тебе велел собирать рода. — Василиса легла и закрыла глаза. — Вот и подумай до вечера, через кого в столице ходят к родам, которые никому не верят. Через жён, Богдан. К жёнам пойду я.

* * *

Утром дом жил обычной жизнью, будто ночи не было.

Младшая сидела у Василисы на коленях и лезла ложкой в чужую миску. Старшие спорили, кому идти за водой. Богдан ел молча, но ел много, и по одному этому Василиса поняла: муж выспался и решение своё уже принял.

Младшая снова полезла ложкой в отцовскую миску.

— Богдан, ну скажи ты ей.

— Эй, хватит меня объедать! — Богдан усмехнулся, подхватил дочку под мышки и переставил на лавку рядом. — Ешь свою.

— Хочу твою.

— В моей соль.

— Не соль.

— Соль, соль.

Дочь подумала и вернулась к своей миске. Старшие у двери спорили, чья очередь идти за водой, — спорили давно и обстоятельно, вспоминая прошлую неделю.

— Идите оба, — сказала Василиса. — И потом на дворе будьте. К воротам не подходите, там чужие ходят.

Дом опустел за минуту. Богдан отодвинул миску и потянулся так, что затрещали плечи.

— К вечеру мне отчёт нести, — сказал он. — Начну с Заславского. Он мне под Оршей плечо держал.

— И должен остался.

— И должен остался. — Богдан хлопнул ладонью по столу. — Потом Тучковы. К вечеру трое согласных будет, я их всех знаю не первый год.

— К Заславскому не ходи.

— Почему?

— У него Настасья просватана за племянника Меркулова. На праздники сговорились.

Богдан открыл рот и закрыл.

— Погоди. Он же про Меркуловых при мне такое говорил, что я тебе и пересказывать не стану.

— Говорил. А потом дочь пристроил. Хорошо пристроил, я бы на его месте тоже так сделала.

— Ну и дела. — Он потёр шрам. — Ладно, тогда Тучковы.

— Тучковы можно. Только не первыми.

— Почему опять не первыми?

— Он всего боится. Согласится, когда увидит, что до него согласились другие. Ты его на охоту звал прошлой осенью — он два дня думал.

Богдан вспомнил и крякнул.

— Кого тогда первым?

— Одоевского.

— Ты серьёзно? — Он даже привстал. — Мы у него три деревни сожгли. Он мне ворота не откроет.

— Три деревни ты сжёг шесть лет назад, а тяжбу за пожни он Меркуловым третий год проигрывает.

— И что?

— А то, что ему сейчас не до наших деревень. Ему пожни спасать надо. — Василиса стряхнула со стола крошки. — Тебе же не нужно, чтобы он тебя полюбил. Тебе нужно, чтобы он с тобой сел и выслушал.

Богдан прошёлся по горнице, зацепил лавку, выругался вполголоса и оглянулся на дверь — не слышали ли дети.

— Хорошо. Пришёл я к нему. И что говорю? «Здравствуй, Никита Фёдорович, я тебе деревни жёг, пойдём вместе дело делать»?

— Ты придёшь просить совета.

— Какого совета?

— Любого. Он старый, его давно никто ни о чём не спрашивает. А ты воевода, приехал на свой первый Совет и не знаешь столичных порядков. Кто там кого держит, к кому идти, где тебя обманут. Он тебе полдня рассказывать будет и сам предложит помощь.

— Мудрёно. — Богдан остановился. — Я так не умею. Я привык прямо: пришёл, сказал, ударили по рукам.

— Умеешь. Ты к моему отцу так же пришёл, помнишь? Два вечера его про лошадей слушал, а он в лошадях не разбирался вовсе.

— Так я не за лошадьми ходил.

— Вот и сюда не за лошадьми пойдёшь.

Богдан хмыкнул и сел обратно.

— Допустим, сел он со мной. А дальше? Дальше он спросит: мне-то с этого что, Богдан Ильич? И что я отвечу? Что нас Веверин зовёт, которого всей столицей отпели?

— А вот это ты сегодня у него и спроси. — Василиса подвинулась ближе. — Тебе велели собирать людей, а с чем к ним идти — не сказали. Значит, спрашивай прямо: что я им обещаю? Места? Долю в деле? Защиту от крупных родов? Пока у тебя в руках пусто, тебя никто слушать не станет.

— Спрошу, — сказал Богдан. — Правильно, спрошу сразу.

Он встал, подошёл к окну. За окном старшие тащили от колодца ведро вдвоём и расплёскивали половину.

— Шуйские ещё есть, — сказал он в окно. — Совсем мелкие.

— Шуйские хорошие. У них третий сын без места сидит, мать по нему извелась. Ей только скажи, что у людей, к которым ты пристал, будут места.

— А Бельские? Мужик он неплохой.

— Мужик неплохой, а жена у него разговорчивая. Что ей скажешь утром, к вечеру будет весь город знать.

Богдан обернулся.

— Слушай. Откуда ты всё это знаешь? Мы в столице неделю.

— Мы неделю, а они всю жизнь. Я не дома сидела. Ходила по гостям, как жене воеводы положено: посидеть, повздыхать, послушать.

— Повздыхать. — Он покачал головой. — Я, значит, смотрел, у кого дружина где стоит…

— А я — кто с кем не здоровается.

Богдан засмеялся первый раз со вчерашнего дня. Потом смех кончился.

— Тяжело будет, — сказал он. — Не моё это, Василиса. Я в поле привык.

— Знаю. — Она составила посуду стопкой. — Богдан, я с тобой пойду.

— Куда?

— К Одоевским. Ты к нему, я к ней.

— Дело-то мужское.

— Дело мужское, а решать он будет вечером, дома. И дома жена ему скажет: не связывайся с Боровичским, он у нас деревни жёг. И все твои правильные слова пропадут. — Она посмотрела на мужа. — А если я к ней приду раньше, вечером она скажет другое.

Богдан помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём вместе.

Василиса кивнула и села напротив, потому что оставалось главное, а сидя ей говорилось легче.

— Ты вчера с чем оттуда шёл?

— Ошалевший шёл. Живой, думаю, и не судили.

— А я всю ночь считала. Обманут — не обманут. — Она помолчала. — А под утро поняла, что не о том думаю. Тебя вчера посадили за стол, где сидели Соколовы и Демидов.

— Сидели.

— Твоего отца туда не звали. И деда не звали. Нас вообще никуда не зовут, Богдан. Терпят, пока платим.

Богдан не перебивал.

— И позвал нас человек, которого мы хотели убить, — сказала Василиса. — Мы его топили, а получилось — подняли. Он про это знает и всё равно позвал. Второй раз так не выйдет.

— Я не спорю. Я и говорю: идти надо.

— Идти надо не для того, чтобы сходить, а чтобы без нас потом обойтись не могли. Чтобы наши мальчишки в эти палаты своими ногами входили, а не стояли у ворот, как ты вчера стоял.

Богдан долго смотрел на неё. Потом подошёл и обнял.

— Собирайся, — сказал он.

— Сейчас. — Василиса пошла за платком. — И, Богдан. Улыбайся там пореже.

— Это ещё почему?

— Тебе, когда улыбаешься, никто не верит.

— Спасибо, жена, — сказал Богдан. — Обнадёжила.