Закутавшись белоснежным платом — деревня Заволипиха тихо дремлет в розовых зимних сумерках, спросонок всхрапывая колодезными дыбами и полозьями дровней.

Избенки, уткнув в сугробы рыжие опележенные лики, вальяжно дымят цыгарками.

Изредка из-за околицы колышется по снежным волнам брюхатый хворостом воз, с захарканной морозом лошаденкой.

Кое-где из окошек уже начали дразнить сумерки огоньки.

Среди черневшей, разбросанной куриными следами изгороди, в раскоряке воротец — у околицы замаячил темный ком, и когда он докатился до первой избенки, хлопнул рукавицами с кряком: „ну и морозец“ — нырнул в калитку.

...— Захлопывай, захлопывая скорей!.. Ишь, пару-то што напустил...

— Ладно, тебе на печи-то сидеть... Прогонять бы самого за двадцать верст, не то запел бы... Лексей Филатычу...

С печки болтнулись ноги.

— А-а, куму... наше двадцать одно с кисточкой. На то, кум, ты и чиноначальник... Небось не хвост собачий, а председатель... Шишка!.. Вот коли наше дело маленькое: с утра пробу произвожу... На-ко, затянись.

В дымной сизи пролетала красная муха.

— Ну-те к шуту... Дай хоть отогреться-то, губы смерзлись.

Председатель, прачмокивая сосульки на бороде, стал любовно поглаживать печку.

— Фф а!.. Пальцы что грабли — не гнутся... ровно и не мои... Эх, самогоночки бы теперь гоже дернуть... Да-ко затянусь...

Он — двумя пальцами словно клопа защемил окурок.

Вспыхнуло выпяченное лицо.

— Кхо-кхо... Ну и тютюн же у тебя... Заборист!..

Фукнул плевок.

— А-а, что?.. Свойский!..

— Свойский!.. Как же разделываешь?..

— Да што ты, кум, почитай, всю зиму с ним валандаюсь: и вялил, и в навозе томил... чево, чево с ним только не делал...

Зевнула дверь. Ввалился тулуп, в щели воротника торчит нос и клок бороды.

— Филатыч, к тее... Всю деревню обошел, дай, думаю, и к Филатычу забреду, разок-другой курну... Никак сват?.. Не признал — богатым быть...

— Ну, теперича богачество-то не с руки. Допреж коли богач — почет и уважение тебе, а нынче — намаешься... Защиплют... Что было, что стало: ровно свет Божий другим ликом повернулся!..

— О-ох, и крепок же у тебя... Прямо под сердце так и шибануло, инда дух захватывает... Ух!.. У брательника Гаврилы тож ражист, да все-ж не-то, тот больше в голову ударяет... А вон у Яшки крестника слаб, быдто и не табак, а лопушник... Онадысь вдвоем почесть без мала целую шапку искурили и хыть бы те што. Быдто и не курили... Уж ты, Филатыч, весной семянышек-то мне на грядку ссуди...

Снова дохнула паром дверь.

— Тьфу!.. Ишь, сколько начадили... Забьется на печь-то, да целый день-деньской табачище жрет... Слазь с печи-то, гладкий леший, небось кирпичи насквозь пролежал... Хоть лучину в светце оправил-бы...

— И охота, кума, тебе лаяться-то... Нук-ее, затянись-ка, Палагеиха сама, разок... Табак-от разлюли-малина... Покурить все равно, что девку в щеку чмокнуть... Хе-хе-хе...

Забытая лучина жалостливо потрескивала и слезилась дымком; когда же Палагеиха приласкала — от радости заплясала светлыми пятнами по потолку и стенам.

— Неча вам, лодырям, окромя делать-то... Шляетесь по деревне да табачище жрете...

— Ба, совсем было из ума вон... Комиссар в волостном баял, вишь ты, вышел быдто екрет, значит, дать нашей деревни летропикацию.

— Летропикаци-ию... Што така за вешшь?..

— Признаться сказать, я и сам не возьму в толк, что така за штука... Сунулся было к комиссару: так и так, мол, не растолкуешь ли... Да ведь теперича знаешь сам, как с начальством разговоры разводить, рта раскрыть не успел — сичас: „гражданин, тебе сказано, не мешай заниматься.“ А сам хоть бы дело делал, а то с девками, которые пальчиками у какой-то штуковины в роде как-бы у гармоньи лады перебирают, — шуры-муры разводит... Как был наш брат в загоне, так и остался...

— Ой, сват, не к добру это... Помяни мое слово... кака ни то советская затея... Не на щет баб-ли... думается слово-то бабье...

— Поперек горла что-то бабы-то вам стали... А може и взаправду хотят баб ублаготворить ситцем, али чево на обоглушку...

— Видала, кума, как лягушки прыгают... Коль не видала, так посмотри...

— А я смекаю, сват, так: всех баб хотят уравнять — обчини сделать потому война убыль народу... ну, значит, на каждую бабу по мужику то и не достает...

— Обчи-ими... Тут и одного-то хахаля с шеи не скачаешь... да пропади пропадом все ваше мужичье проклятое, и не пожалеем... Пра, не пожалеем!..

— Заткни хайло-то!.. Не то довячишься — вот встану пороскну с печи валенком... Не так талды заскулишь... А вы чисто и о путном чем-о бабах разговор развели... Тьфу:.. Не-ет што ты ни говори, великое ослобождение нам будет — и землицей удовлетворят и от нарядов избавят... Только никак не соображу, откель власть-то о нашей деревне в екрете прочуяла?..

— Хо-о, нешто мало нашего народу везде болтается... Ну, при слове намекнул кто: так и так, мол, земляки страдают... А почему страдают? — Не достает тово-то и сево-то... Ну, значит, сичас екрет — дать им тово-то и сево-то... Я так смекаю...

Внезапно лучина лягушкой булькнула в воду и зашипела по-змеиному. Стены и потолок расплылись в темноте.

— Подем, сват, к Гаврюхе, еще подымим... Прощевайте...

———

Не раз и не два заволипихинцы всем миром гуртовались и умом по „летропикации“ раскидывали.

Дед Ерофей такую словягу загнул, инда весь мир обухом оглушил:

— Значит, у кобелячкинцев земля сам-пят дает, — та-ак!.. Наша, што и раскинешь, не соберешь, та-ак!.. Знамо дело, што из болота вытянешь... Вот то-то и оно-то!.. Смекните-ка, к чему я речь клоню... А-а вот-те и загвоздка!... Ну и слухайте, коли у меня разума-то и в пяте боле, чем у вас в чердаке... Значит, отобрать землицу у кобелячкинцев в оммен на нашу... Потому за нас Летропикацня, нам все можно...

Зашумел, замолол мир жерновами: „отобра-ать“..

Председатель на дыбы:

— Коль скоро этта самая летропикация на грамоте не расписана, коли выйдет не то, с ково спросится... Ково к исусу потянут?.. Председателя... Тебе, мол, дана влассть, ты и порядок блюди...

— Курья голова, чать, постановили обчим собранием...

— Землицы-то я и сам не прочь бы...

— Сватья Соломонида, которя в Кобелячково дочку прошлогодь выдала, сказывала: „тамошние мужики косы с топорами навострили... Бают, головы положим, а землю не отдадим”...

— Ты бы хоть свой бабий язык-от длинный гашником от мужниных порток привязала...

— А не разведать ли нам, православные, у мово племяша Кирюшки... Вечерась с фронту на побывку пришел... Може, где этту Летропикацию и повстречал...

— Чево разведывать-то... Появилась матушка Летропикация, царица, небесная чудотворица во спасенье наше...

— Уж это бабье... Без чудотворицы никак не обойдется!.. Сенька, навастривай-ка за Кирюшкой — мир требует...

Сенька мотнул красной, как подосиновый гриб головой и — был таков.

Пришел Кирюшка — штаны, ровно „ферт“ — и речь повел;

— Товарищи, электрофикация — великое дело. Она приведет с собой и культуру... Делается так, проведут провода везде... Скажем, хочешь свету — сейчас кнопку — чик и горит... Пахать время, и лошаденку гнать не надо, нажал пуговку, — и машина пашет... Ты сиди себе, да книжку почитывай, науке учись...

Дед Ерофей лопнул:

— Ив ково-ж ты Кирюшка, пустомелей задался: отец покойник был человек набожный, мать тож слова зрячего не бросит... Эх ты, голова садовая. Этту сказку-то про, Емелю-дурачка, что на печи пахал, еще на свете тебя не было — слыхивали... Вот оно што!.. Ишь, сказал: нажал пуговку... Сем-ко я у порток пуговку нажму — што... Гляньте-ка, православные, не пашется ли поле-то?.. Хе хе-хе...

Заржал табуном мир: ха-ха-ха!..

— Думаешь, штаны то с пузырями надел...

— Подождите, будет электрофикация, и сами галифе наденете...

———

Бродит нищий Лисей по Заволикихе, и к окошкам прикладывается: христарадничает.

Кое-кое оконце кусочком с воробьиный носочек плюнет — больше в пустую, зато в каждом спросят:

— Што, Лисей, не чуть про Летропикацию-то?..

— Слышно, касатка, идет, идет... Дослышала матушка заступница Летропикация. наши грешные молитвы и грядет со славою судити живые и мертвые...

— Истинно останние времена доживаем... А порки-то, Лисей, нашто лычком закрутил?

— Как же, касатка, бают, Летропикация то матушка без галифея к себе не приймает... Хоть хлебца даст, и на том спасибо... А то день день-скоп мыкаешься, мыкаешься по окошкам... Обиды-то што натерпишься...

— Такое твое дело, Лисей... Вон наши мужики тож ошалели: все порки на голифеи испортили... И хо-дят, чисто журавли тонконогие... Жили же допреж и без галифеев этих самых... Жили себе потихоничку-полегоничку... И-их...

Оконце звонко по-волчьи щелкнуло зубами, и Лисей, „поминая родителей“, плетется дальше.

———

По весле, когда болота закоростились и засмерди-ли дохлым покойникам — в Заволипиху нагрянула „Летропикация“: народ-скипидар, пиджаки кожаные, с суконным рылом лучше и не подступайся.

Боронят затылки заволипихинцы — не поймешь: кличут: „товарищи“, а прикрикивают по-барски

У Сидера Глотова прируб заняли.

Был кулак Сидор Глотов в загоне — теперь-сразу нос на второй ярус.

По улицам идет — не столько шагать-шагает, больше пузо парусом плывет.

Оконницы рты разевают:

— Сидор Петыч, што слыхать?

Кому ответ, а кому и нет.

Коли ответ: „да што, ничево себе... Думам к Петрову дню двадцать фонарей на дугах вывесить — деревню светить... Вишь ты, хомутаторов не хватит... Ожидаем из чужих земель... Своими, не знаю, обойдемся ли...

Деревня, как мыши по одонку копны, заметалась.

— Батюшки, дуги да хомуты отберут, чем же запрягать будем...

К- Сидору потянулись:

— Сидор Петыч, порадей миру... Што хошь возьми, только выручи... Нельзя ль фонари-те этак на жерздях вывесить... Жерздья мы хоть сто возов доставим... Эва, лес-от под боком...

— Што-ж могу... Ввернул анжинеру при случаи слово — и дело в шляпе... Анжинер без мо-во совета ни шагу, потому я все понимать могу... Хоть он и немчура — больно чудно говорит то, да у как ни хитер немчура, а до нашего брата русака по уму дале-ко... Вечерась, други мои, возил анжинера на Чухино болото с каким-то кожаным барином. Бормочут почесть всю дорогу, слышу, слова-то быдто наши, а сообразить не смогу... Думаю, не белая ли гвардия... Боже сохрани!.. пропадешь ни за понюшку табаку... Ладно, слушаю, што дальше будет — однова пропадать... И смекнул таки: Рассею продает анжинер то наш. Торгуются... значит, а на деньги не наши, иноземные. Анжинер требует: 200 вольтов, а кожаный барин только 130 ампсров дает, мол, куда и Расея годится после бальшаков-то... Хотел было в лес от них утечь, да боязно: пальнут в загорбок-то леворвертом — и пропадешь, как собака без покаянья.. Потом барин тот и говорит нашему: высоко напрягаешь... Тут, братцы мои, я уж не вытерпел, как прысну... Анжинер мне; „что, дурак, заржал?“. — Кто-ж, говорю, высоко запрягает, высоко подседлывают... Подтянешь, этак, черседельник по круче, лошадь враз захрипит... Посоветывать-то я посоветую, но штобы, того, по полпуду ржицы с рыла было мне представлено...

— Скости, Сидор Петыч, сделай милость... Сам знаешь, дуранду едим.

— Мене... ни — Боже мой!.. Дело трудное... небось не мужику, с бухты-барахты не ляпнешь... И то берусь, потому душа у меня больно жалостлива: сам знаю, что мужику без дуги и хомута зарез!..

———

В Заволинихе, что ни день, будто ярмарка: беседы гомоном-гомонят, от парней, как от мух, отбою нет, девки совсем зачижились — лахудрами стали.

Сваты и днюют и ночуют на беседе: моргни какая девка глазом — вмиг по рукам расхватят. Да заволипихинских девок на кривой не объедешь, а шест, как бог свят, получишь.

Парням заволипихинским лафа: невест, невест — голова закружится.

На что Терешка Секлетихин — парень валенок-валенком, прежде самая-то бросовая девка и то не подумала бы пойти за него... Женился!.. Да кого-еще взял-то: у самого Михея Прова — „пискулянта“ — дочку.

Про приданое и говорить нечего: одной соли с пуд (и всего-то только на 10 фунтов тесть обвесил и стекла битого малость подсыпал), да керосину с полпуда, да мяса — два пуда... Прикинь-ка на советские — сколько косых вытянет.

Можно им гордыбачиться — коли „летропикация“ у них.

Теперь в Заволипихе все пошло по-образованному: скажем, почнет кто из себя Ивана-Кириллова, богатого мужика, строить, и надо ему с шеи спесь сгладить, так не скажут просто-напросто: „покроемте-ка его, братцы“ — а скажут: „навольтим-ка ему по первое число, уж больно амперится, ишь лизолятора какого разыгрывает*.

И навольтят... Вон Микитке-Косоглаз еще по Троице как печенки с селезенками перемешали — сейчас Петров день на носу, а он к постели прирос.

———

Погнали заволипихинцев на Чухино болото канавы рыть.

Покряхтывают Заволипихинцы — крепко покряхтывают, видят, что не дело: спокон веку в болотной рже одни лишь кикиморы ныряют, да помалкивают: нужно ж для Летропикации потрудиться...

Плачет болото ржавыми слезами и всхлипывает под ногой, словно молодайка, которой раскураженный муж слегка заехал в зубной частокол.

Сбежали болотные слезы по канавкам в балочку — глядь: десятин пять косовины ни весть откуда взялось.

И дивятся заволипихинцы — чудное дело: нарыли из болота земли, машиной чавкнули, кирпичиками для просушки сложили — говорят будто торфом вместо дров гореть станет... Это земля-то!..

На пригорке стройку соорудили — трубу, как палец, кверху подняла.

Войдешь в стройку: ад и ад кромешный, точь в точь на картинке страшного суда, инда жуть берет.

Машина красный рот — нет-нет да разинет и торфу хап, а сама ровно в лихоманке дрожмя дрожит.

Колесо: стоит — колесо, закрутится — пропало... Думается, впряги в телегу хоть сотню лошадей и то так не завертится.

Глянул дед Ерофей, бородой потряс:

— Знайте, православные, без нечистого тут не обошлось... Нет не обошло-ось... Нук-се поверни-ка таку махину... Во-от!.. А он, окаянный, вишь из пекла красные зубы щерит, да пофыркивает... Емо што!.. лишь бы народу побольше в свои лапы заграбастать... Вот оно што!..

Там столбов понаставили — паутиной проволоки к избам опутали. В избах под потолком пузырьки в роде прежних казенных шкаликов подвесили.

Повернешь какую-то хреновнику — и огоньки засветится: ни высекать ни раздувать не надо, а горит: ни чаду, ни копоти.

Только огонек-то уж больно не приветлив: не моргнет, не полыхнет, а все норовит, как бы, избу на изнанку вывернуть: и прорехи, и копоть, и грязь сразу выявились, а ведь сколько годов в избе-то, словно черви копошились, не замечали.

———

Понадобилось Палагеихе огонька: лампадочку, ради праздника, перед Заступницей затеплить, посовалась туда-сюда, — ни огнива ни трута... „дай-кось, думает, стеклышко сыму, да лучинку зажгу“...

Повертела, повертела — подалось стеклышко, а оттуда: „ка-ак бес-от бахнет, да за рученьку цоп и улетел во тьме“...

Палагеиха со страху так и обомлела: опамятововалась — деревню криком всполошила: „крау!.. крау“!..

Мужики на улицу шарахнулись, бабы за горшки и в голос: „горим!.. горим“!..

Забурлила Заволипиха „чево-ж бесовым огоньком морочат нас... Вали-ка, братцы, к анжинеру“...

И покатилась по деревне людная волна, встречный тын по колышку разнесла, у Сидоровой избы прибоем зашумела:

— Эй, ты, анчихрист, выходи к ответу...

На крыльце вырос, инженер:

— В чем дело, граждане?..

— Чево-ж это канитель нам разводишь!..

— На какой ляд стеклянки в избах повесил!..

— Объявили, Летропикация будет к нам... Думали хоть вздохнем послободнее... А ты бесов огонь подсунул!..

— Што это за огонь, коли ни зажечь, ни прикурить от него!..

— Стойте, стойте, граждане, не все вместе говорите... Я разъясню вам... Да ведь этот свет и есть электрофикация... Что же вам еще надо?..

Ну и огорошил же инженер заволипихинцев, инда мозги шестернями несмазанными заскрипели: „не-то врет, не-то правду говорит“...

Потом — не крик — медвежий рык раздался:

— Убирай свою летропикацию!..

— Граждане, граждане...

— Не желам!.. Лупи, братцы, чортовы пузырьки!..

— Слушайте, граждане... Да выслушайте же наконец!.. Скажите, часто ваша деревня горит?

— Году не минет без пожаров... Просто разоренье!..

— Супротив воли божьей не пойдешь...

— Видите, граждане... Тут „воля божья“ не причем, а все от вашей неосторожности с огнем... Да и при всей осторожности не убережешься: пошел в сеновал со свечей или лучиной, нечаянно заронил искру — и пожар... Вам дали безопасный свет, и вы еще не довольны... Сунь лампочку хотя в сено, и не загорится...

— Так и не загорится?..

— Давайте испытаем...

Вмиг лампочка в охапке сена зацвела:

— Подкинь, подкинь еще сенца-те!..

— И взаправду не загорается!..

— Вот так ого-онь!..

— Кабы я не сгорел... разви маялся бы так!..

— Корпеешь, корпеешь за работой-то... хвать пожар и все прахом...

— Да мы без пожаров-то во-как жили бы!..

— А-а, кум, што, не говорил, дельная шутка будет?...

— Верно... Ну, теперича Заволипихе не гореть!..

— Спасибо, што на ум наставил... Вот как спасибо!..

— Дед Карней закаркал:

— Православные... Не поддавайтесь бесову навожденью... Душу-те не губите... Вот оно...

— Ты, старый хрыч, всех взбаламутил... бес... бе-ес!..

И растеклась людная волна по избам ручейками с тихим журчаньем:

— Заволипихе не горе-еть...

8/17. 921 г.