Скрестив руки на груди, Веллан хмуро глядел с верхней галереи крепостной стены на ленту пыльной дороги, частично скрытую деревьями. Настроение у него было паршивое.

С раннего утра Крайфорт стоял на ушах в предвкушении прибытия кронпринца Эммериха, которого ожидали «с минуты на минуту» вот уже битых четыре часа. Конечно, народ всполошился куда раньше – еще два дня назад, как только весть о скором визите его высочества разлетелась по городу. Бургомистр немедленно отдал приказ вывесить флаги над воротами крепости и убрать с площади перед ратушей мусор и бездомных. Населению приказали выстроиться вдоль главной улицы – от ворот и до ратуши. И вот горожане с рассвета занимали места, зябко ежась от холодного осеннего ветра и промозглого тумана, чтобы в нужный момент прокричать «ура!», пока кронпринц проезжает мимо с высокомерной рожей. Их возбужденное гудение, едва слышимое за свистом ветра, раздавалось сейчас за спиной Веллана, мечтавшего, чтобы этот балаган поскорее закончился.

Он терпеть не мог наследного принца. Они познакомились давно, еще в военной академии Дертбурга, где Веллан овладевал мастерством Истребителя. Преподаватели делали вид, что Эммерих обучается наравне с остальными, но на деле до усрачки боялись его папаши, а потому давали кронпринцу поблажки и закрывали глаза на его выходки. Остальным же прилетало по полной за малейший проступок. Эммерих, осознавая плюсы своего положения, быстро подминал под себя учеников, заставляя тех лизоблюдствовать. И, разумеется, больше всех доставалось не отпрыскам аристократов, а сыновьям министериалов вроде Веллана, что пытались трудом, а не именем пробить себе дорогу.

И вот теперь этот засранец направляется в Крайфорт. Конечно же, это не простой визит вежливости. Наверняка кронпринц узнал о каре и решил убедиться, что Веллан не планирует совершить государственный переворот после триумфального возвращения из освобожденного Тайфри.

Дверь в башне скрипнула, оторвав Веллана от мрачных дум. Рядом появился Никс с извечной ухмылкой на губах. В обычное время парень ему нравился: тот тоже вышел из низов и всего добивался сам. Но иногда эта его улыбочка знатно бесила. Даже спустя четыре года совместной службы Веллан не всегда понимал, искренен Никс или просто издевается.

– Командир! – Никс расслабленно отсалютовал, оперся плечом о зубец стены и кинул взгляд на дорогу за частоколом. – Как знал, что ты здесь.

– Новости? – холодно бросил Веллан, раздраженный тем, что вечно кому-то нужен.

– Ага. Сегодняшний обход прошел гладко, но стало понятно, что гайсты продолжают грызть частокол. Мы-то думали, одного отпугнем – и все на этом. Но, похоже, другая тварь решила закончить работу первой. Бревно сильно повреждено, о чем мы доложили бургомистру. Тот приказал вызвать плотников, но только после торжественного парада.

– Он должен был отдать приказ о замене бревна еще вчера, – проворчал Веллан, безуспешно пытаясь скрыть недовольство.

На это Никс развел руками:

– Да, но решил посвятить время подготовке к приезду кронпринца. А плотники латают сейчас прогнившую еще три месяца назад крышу седьмой башни.

– Из-за таких тупоголовых кретинов потом вымирают города.

Никс вскинул брови и участливо поинтересовался:

– Что случилось, Вел? Вижу, настроение у тебя не очень.

Вдалеке, в просвете между бурыми ветвями и темной хвоей, показались первые всадники с гордо вскинутыми штандартами. Веллан дернул подбородком в их сторону и мрачно выплюнул:

– Это.

За знаменосцами тянулись рыцари в доспехах и сюрко, расшитых в цвета королевской семьи. С такого расстояния невозможно было разглядеть герб, но всякий знал, что на нем на фоне золотой башни изображен красный медведь в короне и с мечом. Следующими по узкой лесной дороге ехали латники, а между ними – всадники без доспехов. Эммерих наверняка среди них: кронпринц предпочитал путешествовать верхом, чтобы все видели, какой он бесстрашный. Далее снова скакали рыцари, после шли копейщики и мечники. Замыкали процессию повозки и несколько Истребителей. Колонна растянулась настолько, что, когда знаменосцы подошли к воротам, хвост ее еще терялся среди деревьев.

Никс присвистнул:

– Да тут прорва народу! Надеюсь, они поставят палатки под стеной, а не попрутся выселять нас из казарм.

Веллан скривился в молчаливом презрении, наблюдая, как ползут вверх тяжелые решетки ворот. Королевский двор неделю не мог собрать войско, чтобы попытаться отбить Тайфри, но стоило запахнуть жареным, как при полном параде примчалась полноценная армия.

В этом угадывался план Эммериха: перехватить инициативу, пока Веллан не сделал первый шаг. Что ж, это даже на руку: теперь не нужно ехать в Дертбург и выпрашивать аудиенцию у его королевского величества. Возможно, будущее страны решится уже сегодня.

Тем временем над полями разнесся торжественный сигнал рога.

***

Крохотную главную площадь окружали тесно прижатые друг к другу дома со сквозными арками проходов или узкими расщелинами улочек, где даже двоим сложно было разойтись свободно. Чуть дальше над островерхими крышами и фигурными фронтонами высился шпиль кирхи со сверкающим в лучах тусклого осеннего солнца Даром Видящего. Площадь и большинство улиц были вымощены брусчаткой – такой же старой, как и здания вокруг. От окон к земле тянулись черные потеки, а стены постепенно пожирал мелкий зеленоватый мох и вездесущий лишайник. Город мог лишь поддерживать то, что было построено прежде, в более благополучную эпоху, но время неминуемо брало свое.

Площадь была забита народом настолько, что для прохода кронпринца остался лишь узкий коридор. С обеих его сторон выстроились Истребители в парадных черных бригантинах и городские стражники в кольчугах и черно-зеленых сюрко. За их спинами теснились горожане, выкрикивая каждый на свой лад имя кронпринца.

Сотни рук взметнулись вверх, как только Эммерих ступил на площадь. С поднятой в ответном приветствии рукой он горделиво восседал на черном мерине, неторопливо шествуя за спинами своих знаменосцев, чтобы дать народу время хорошенько рассмотреть королевский профиль. На кронпринце был красный с золотом камзол и черная шаубе с пышным белым воротником. Что и говорить, смотрелся Эммерих эффектно, и даже те, кто не знал его в лицо, безошибочно могли бы признать в нем наследного принца.

Веллан ждал его приближения перед ступенями ратуши вместе с командиром городской стражи, бургомистром и членами магистрата. Пришлось вырядиться в камзол с неудобным длинным плащом и нацепить в дополнение к святому мечу еще и парадную рапиру, как того требовал этикет.

Со смесью любопытства и неприязни Веллан следил, как Эммерих молча приветствует толпу и изредка кивает с благостным видом, будто признателен всем, кто пришел встретить его.

Кронпринц сильно изменился с последней их встречи. Противный высокомерный юнец превратился в привлекательного мужчину с безукоризненной осанкой, покровительственной улыбкой и легким прищуром светло-серых глаз. Медные волосы, зачесанные назад, блестели маслом, и ни одна прядь не выбилась за время пути. Видно было, что на теле его нет ни капли праздного жирка, а широкие плечи и сильные руки говорили о том, что Эммерих не забросил тренировки с оружием. Впрочем, Веллан не стал тешить себя надеждой, что высочество оставил свой скверный характер в прошлом.

Наконец кронпринц грациозно спрыгнул на брусчатку и оглядел вытянувшихся перед ним в струнку главных людей города.

– Рады приветствовать в Крайфорте, ваше высочество! – согнулся в поклоне бургомистр, облаченный в бобровую шаубе, которая сейчас смотрелась невероятно жалко по сравнению с одеждами наследника престола. – Великая честь – принимать вас в нашем скромном городе. Мы постараемся сделать все, чтобы вы чувствовали себя комфортно и ни в чем не нуждались!

– Благодарю, бургомистр Флик, – улыбнулся Эммерих.

Следом кронпринц обменялся любезностями с представителями магистрата и только потом остановился напротив Веллана.

– Ваше высочество! – Веллан коротко поклонился.

Кронпринц хлопнул его по плечу.

– Веллан, старый друг! Да ты возмужал с нашей прошлой встречи. Кто бы мог подумать, что сын простого дворцового стражника поднимется до командира Истребителей! Я рад за тебя, дружище!

В словах принца не было даже намека на издевку, лишь дружелюбие, однако Веллан не сомневался, что тот специально выбрал именно такие формулировки.

– Благодарю. – Улыбаться в ответ Веллан не стал даже из вежливости.

– Смотрю, все такой же неразговорчивый, как во времена военной академии. А вот шрамы новые. Откуда они? Впрочем, у нас будет много времени на разговоры, а сейчас мне хотелось бы промочить горло и отдохнуть после долгой дороги.

– Конечно, ваше высочество! – с готовностью откликнулся бургомистр. – Прошу в главный зал. Для вас и ваших людей мы приготовили лучшую еду и напитки!

Он посторонился, пропуская кронпринца к серому зданию ратуши с массивной аркой двери и стрельчатыми окнами, между которыми дрожало на осеннем ветру полотно с гербом Крайфорта – черный дуб на зеленом фоне.

Только Веллан собрался присоединиться к своим людям, как крепкая ладонь сжала его плечо. Все с той же покровительственной улыбкой Эммерих проговорил:

– Жду и тебя за столом. Столько новостей накопилось за эти годы, и мне не терпится их услышать. Истребители тоже пусть приходят. Поднимем кубки за наших защитников!

***

Просторный главный зал ратуши полнился ароматами, лязгом посуды и чавканьем. Глаза разбегались от разнообразия блюд, многие из которых даже бургомистр мог позволить себе разве что по праздникам.

Эммерих из личной прихоти посадил Веллана недалеко от себя и так часто бросал на него изучающие взгляды, что тому кусок не лез в горло.

Пока присутствующие соревновались друг с другом в подхалимстве и пытались по-всякому выклянчить расположение кронпринца, Веллан потягивал вино из глиняной чаши и пытался не кривиться от презрения к ним.

Вино было хорошим и крепким. Не сравнить с теми водянистыми помоями, что выдавал Истребителям город. Ту бурду можно было стерпеть, только приправив специями и медом, чтобы отбить неприятный душок и добавить немного вкуса. Бургомистр не поскупился на угощения для кронпринца, наверняка выделив их из личных запасов. Потом он, конечно, вычтет из казны затраты на пир и сможет забить погреба еще бо́льшим количеством припасов.

В полутемном зале, который не могли осветить даже десяток чадящих факелов, царили прохлада и сырость. Каменные стены кое-где покрылись слизью и плесенью, которая расползалась из углов и по потолку черными въедливыми кляксами. Однако до плесени неровный свет факелов не дотягивался, а у сидящих за столами были и более интересные дела, нежели разглядывать стены.

Кронпринц Эммерих вкушал вино из серебряного кубка. Тоже наверняка личное имущество бургомистра, потому что другие почетные гости пили из самых обычных чарок и ели захваченными с собой вилками. Остальным же достались глиняные чаши и хорошо если один нож на двоих.

Однако отсутствие вилок никому не мешало набивать брюхо бесплатной едой. С неодобрением Веллан поглядывал на своих Истребителей, которые так накинулись на угощения, будто неделю ничего не ели. И это притом, что им достается гораздо лучший паек, чем доброй половине горожан. По рукам резво гуляли кувшины с вином и яблочным сидром, слуги только и успевали их наполнять. На столах стояли котелки с похлебкой, миски с кислой капустой, блюда с пирогами, сочащимися жиром колбасками и жаренной на вертеле птицей.

Наверняка сейчас тем, кто попал сюда, черной завистью завидуют Истребители, которых отрядили-таки вместе с плотниками за частокол. Веллан же предпочел бы отправиться с ними, а не слушать хвастливые истории одного засранца и льстивое блеяние его прихлебателей.

С двух сторон от стола, где вместе с кронпринцем сидели бургомистр, Веллан и несколько лордов, размещались два стола подлиннее. За одним из них, толкаясь локтями, налегали на еду местные, за другим – свита Эммериха, включая его Истребителей. С неприкрытым пренебрежением столичные борцы с темной сутью разглядывали крайфортских, будто служба в Дертбурге давала какие-то преимущества. Веллан терпеть не мог таких воинов и это их показное высокомерие, которое, впрочем, не замечаешь, когда сам растешь и живешь в столице.

Веллан размышлял, под каким бы предлогом покинуть ратушу, когда Эммерих, словно почувствовав это, обернулся:

– А ты что думаешь, Вел?

– Хм-м? – совершенно не боясь показаться невежливым, протянул Веллан. Он давно перестал слушать рассказы кронпринца.

Эммерих если и оскорбился таким невниманием, то виду не подал. Легкая покровительственная усмешка не сходила с его губ.

– Тебе с нами скучно, капитан?

Веллан решил воспользоваться шансом сбежать:

– У меня есть неотложные дела. Разрешите откланяться, ваше высочество.

Эммерих насмешливо вздернул бровь.

– Дела никуда не денутся, в отличие от моего доброго расположения. К тому же ты обещал рассказать, откуда взялись твои шрамы. Итак?

– Гайсты. В патрулях за стеной, – коротко бросил Веллан.

Принц сощурил внимательные серые глаза.

– Что-то ты не больно разговорчив. Все еще таишь детские обиды?

– Не стоит принимать на свой счет.

– Славно! – Эммерих не спеша обвел взглядом собравшихся, будто обращался к каждому из них, и пояснил: – Мы с командиром Родеганом знакомы давно, с военной академии. То было самое беззаботное время в моей жизни.

Он улыбнулся шире, и остальные сосредоточенно закивали, будто им и правда было интересно слушать эту историю.

– Мы были юнцами – горячая кровь и сплошные шалости на уме, – продолжил Эммерих. – Помню, как я воровал праздничное вино из кладовой. За ночь мы выпивали его, и на занятиях приходилось из кожи вон лезть, чтобы казаться трезвыми.

«А кувшины ты прятал под койку какого-нибудь бедолаги, который потом отхватывал за это плетей», – подумал Веллан. За воровство могли исключить, особенно тех, кто победнее. Юный принц знал об этом, но раз за разом подставлял учеников, которые оказались ему неугодны.

Понимающие смешки полетели с обеих сторон.

– А однажды я подрезал повод лошади, и тот на скаку лопнул. Парень, всадник, долго не мог остановиться и едва удержался в седле.

Это было во время показательных выступлений на площади, полной народу. Лошадь врезалась в толпу, и чудом никто серьезно не пострадал. Разве что самолюбие того парня.

Веллан и сам едва сдержался, чтобы не усмехнуться. А Эммерих с самозабвением продолжал рассказывать:

– Сейчас и не скажешь, но я был тем еще сорванцом! Учителя не могли найти на меня управу. Шутил над всеми подряд. И Родегану тоже доставалось. – Кронпринц в упор глянул на командира. – Помнишь, как я вымазал твою форму лошадиным дерьмом прямо перед парадом? Смеху было! Но, надеюсь, все обиды остались в прошлом?

Тогда это казалось ужасно оскорбительным, но теперь, годы спустя, просто глупым.

Веллан приподнял уголок рта в холодной полуулыбке, заставив дернуться перечеркивающий губы шрам.

– Разумеется, ведь я и сам в те годы творил глупости, о которых сейчас вспоминать стыдно. – И он произнес то, что не рискнул бы никто другой: – Помнится, однажды столкнул вас в нужник.

Льстивые улыбки резко сошли с лиц присутствующих. Во внезапно наступившей тишине кто-то скрежетнул по тарелке ножом, а кто-то тихо охнул.

Эммерих хмыкнул – он явно не ожидал, что Веллан отважится на подобное, – а затем медленно протянул:

– Да-а, было дело. Твоему отцу потом отрубили руку, а тебя высекли.

– Вполне заслуженно, – невозмутимо откликнулся Веллан.

И отцовская рука, и каждый миг жгучей боли в рассеченной до мяса спине после тридцати ударов плетью стоили выражения ужаса и позора на измазанном жидким дерьмом королевском лице.

Эммерих смешком разбавил напряженную тишину, что все еще висела в зале.

– А ты молодец, не теряешь хватку. Всегда был упертым и бесстрашным. Не боялся ни бога, ни гайстов, ни власти королевской. Такой сам себе хозяин. Вот и контракта с карой не побоялся. – Кронпринц развел руками, в одной из которых держал кубок. – Итак, где же гвоздь нашего вечера? Мы все жаждем увидеть самую опасную в мире тварь, которую великому капитану Родегану удалось посадить на цепь!

Иного не стоило и ожидать. Это было типично для Эммериха – смеяться над опасностями, да так, чтобы это видели все.

– Плохая идея, – вяло предостерег Веллан, но в ответ получил лишь очередную усмешку.

– Брось, что может случиться! Ты ведь уже научился управлять ею, верно?

Вот же ублюдок.

– Она знает команды, но я бы не стал выпускать ее из-под замка ради потехи.

– Ты, как всегда, зануда. Давай, показывай наше главное оружие против Фаррахая.

Эммерих взмахнул рукой и сосредоточился на вине в серебряном кубке, показывая, что бессмысленный спор ему надоел.

Под десятками взглядов, выражающих любопытство, настороженность или страх, Веллан отправился исполнять приказ кронпринца.

***

Жидкие лучи солнца падали теплыми полосами на лицо Жатвы. Неподвижно, как хищник, выслеживающий добычу, она сидела напротив узкого окна, прижав колени к груди. Ленивые островки облаков бесконечно плыли по бледному небу, роняли тени на бурые поля и изумрудные шапки сосен. Это не могло надоесть.

За два дня Жатва изучила все, что ей было доступно. Редкие фигурки людей, редких крохотных птиц. Редкие звезды, что по большей части прятались за облаками. Мир, который мог бы ей принадлежать. Должен был. Однако она, словно некое извращенное воплощение Видящего, могла лишь наблюдать и, прямо как этот человеческий бог, не могла больше ничего.

Что ж, Жатва была терпелива. Терпеть и ждать она умела лучше всего.

Когда на лестнице послышались уверенные шаги, она тут же забыла про облака и птиц и вся обратилась в слух. Внутри зашевелились никогда не угасающие жажда и предвкушение – чего именно, она не знала. Просто до смерти хотелось хоть чего-нибудь новенького в этом проклятом однообразии.

Ключ повернулся в замочной скважине, длинно скрипнула тяжелая дверь на ржавых от сырости петлях. Жатва откинула голову назад, чтобы поглядеть на неожиданного посетителя. Обнажила острые зубы в улыбке, которая неизменно вызывала страх на лицах людей. Ей нравился страх.

В темноте дверного проема стоял хозяин с тряпичным свертком в руках. Его каменное лицо не выражало ничего, и сейчас кару это скорее сердило.

– Вставай, – сухо велел он.

Жатва немедленно сползла со стула.

– Куда мы идем?

Он бросил ей сверток и приказал:

– Надень и заткнись. На улице смотри под ноги и не отходи от меня ни на шаг.

Кара тихо зашипела сквозь зубы, выражая протест, однако повиновалась. Сверток оказался бурым плащом с глубоким капюшоном и прорезями для рук – таким длинным, что его полы лезли под ноги при каждом шаге. Он вонял пылью и едва заметно человеческим духом.

Хозяин бегло оглядел ее. Перечеркнутые шрамом губы скривились. Он дернул вниз капюшон, и тот спрятал лицо кары до самого подбородка, так что ей действительно оставалось смотреть лишь на носки своих сапог.

Внезапный приступ ярости заставил ее до крови впиться когтями в ладони. Алые капли упали на пыльный камень.

– За мной.

С каким наслаждением она вырвала бы сейчас его язык!

Молча они спустились по лестнице и оказались на улице, где в нос ударили тошнотворные запахи человеческой жизни. Из углов тянуло мочой и блевотиной, к мостовой присохло дерьмо, на задворках тухли овощи. Жатва уже и забыла, чем пахнут города, хотя сама когда-то жила в таком же убогом местечке. Так давно, что это теперь не имело значения.

Они долго петляли узкими улицами, а Жатва все глядела под ноги, как и велел хозяин. Она чувствовала кровь сотен людей вокруг. Слышала, как прохожие шепчутся вслед или благоразумно вжимаются в стены. Это правильно. Так и должно быть! Какой-то жалкой тряпке не скрыть могущества кары. Не скрыть темной сути, что заставляет людишек дрожать от ужаса.

Потом перед ней распахнулась дверь, и Жатва скользнула вслед за хозяином в темное помещение, где тот бесцеремонно сдернул капюшон с ее головы. Несколько десятков людей уставились на нее – с опаской в основном, как и положено, – а она уставилась в ответ. Ее широкая улыбка заставила кое-кого нервно сглотнуть.

– О, как много мяса! – сладко протянула Жатва. – Что, решил наконец похвастать в обществе своей новой дивной зверушкой?

– Заткнись.

Жатва хотела уже было обиженно зашипеть, однако мужчина с рыжими волосами и таким видом, будто он тут всем заправляет, махнул хозяину рукой.

– Нет-нет, пусть говорит! Нам всем интересно познакомиться поближе с существом из легенд. Ты знала, что сказками о тебе пугают непослушных детишек перед сном?

Он тоже улыбался – хищно и властно. А еще совершенно не боялся ее. Заинтригованная Жатва оглядела его повнимательнее.

– Да это просто предел мечтаний! А ты у нас… – Она сделала несколько неспешных шагов вперед, подмечая по пути его богатую одежду, место за столом и серебряные приборы. – Хм, заносчивый вид, мех на плечах… Явно какой-то богатенький хрен, но не отсюда. Слишком уж лощеный для местных. Неужели правитель?

– Следи за языком, кара, – проворчал хозяин, но как-то без воодушевления.

Она остановилась в шаге от стола, развела руками и оскалилась.

– Ох, прошу простить, я всего лишь обычная дворняжка!

– Весьма любопытно, – с хитрым прищуром протянул рыжий. – Сядь, командир. А ты, кара Жатва, не стесняйся, угостись вместе с нами.

– Предпочитаю сырое. – Жатва брезгливо и бесцеремонно сдвинула в сторону тарелки и уселась на стол, полубоком повернувшись к рыжему. – Итак, зачем я здесь? Хозяин выпустил бы меня, только если бы собрался использовать силу кары. Значит, ты попросил. Хотел поглядеть на Великую Кровавую Жатву или, может, испытать мою силу в действии? Раз уж я здесь в качестве ярмарочной зверушки, могу показать пару занимательных фокусов.

Рыжий не растерялся, не смутился и не отпрянул подальше. Наоборот, он придвинулся ближе и с интересом прошелся быстрым взглядом по ее размашистому шраму, что стягивал левую щеку, по длинным, давно не чесанным черным волосам, нависшим на лицо беспорядочной гривой, заглянул в глаза.

– Фокусы оставим на потом. Лучше расскажи что-нибудь. Это правда, что кары не чувствуют боли, а ваши раны мгновенно затягиваются?

Он схватил нож со стола и резко вогнал в кисть Жатвы, пришпилив к столешнице. Улыбка кары сделалась злой. Она знала таких – людей, которым нравилось видеть чужую боль и причинять ее. Она знала их слишком хорошо и слишком долго. И порой задавалась вопросом, все ли они таковы с самого начала, или же безнаказанность пробуждает эту извращенную злобу на мир.

Она дернула руку на себя, разрезая лезвием плоть и сухожилия. Две половинки кисти моментально срослись, осталось только кровавое пятно на дереве и торчащий из столешницы нож.

– Как видишь. – Кара повертела рукой перед лицом рыжего. – А боль… Боль со временем теряет смысл.

Рыжий довольно хмыкнул, тогда как прочие с ужасом и восхищением глазели на кару и помалкивали.

– Родеган, а для чего тебе кара?

– Чтобы использовать ее силу в борьбе против Фаррахай.

– И только?

– Я вас не понимаю, – сухо отрезал хозяин, хотя все он понимал. И Жатва понимала, лучше всех.

– Ну как же! Разве ты не читал записи предыдущих владельцев Жатвы? – Рыжий обвел сидящих за столом взглядом, обращаясь теперь к каждому. – После того как были приняты международные соглашения о запрете на использование темной сути в военных и политических конфликтах, владельцы ключей могли обратиться к силе кары лишь для решения личных проблем. Для устранения конкурентов, в борьбе теневых цехов за власть над улицами и так далее. Но ведь кары умеют не только убивать.

Он сделал драматическую паузу. Люди жадно ловили его слова, предвкушая нечто интересное.

– Как-то раз мне в руки попался любопытный томик – копия, конечно, – где один из владельцев Жатвы красочно и в подробностях описывал все, что проделывал с ней. – Теперь рыжий вновь говорил с хозяином. – Представь себе человека, которого возбуждает чужая боль. И вот он становится владельцем женщины, с которой можно делать все что угодно. И сколько угодно. День за днем. Помнишь его, кара?

– Помню. – Жатва вновь растянула губы в жуткой ухмылке. – Помню, как он вырывал мне ногти, дробил кости, как медленно пилил шею, заставляя плеваться кровью. Жег огнем, выламывал ребра, запихивал в меня разные штуки. Потом, насмотревшись, трахал. Или смотрел, как трахают другие. О, чего только не вытворяли со мной! Разве что в рот не давали – боялись, что откушу. – Она обнажила зубы и провела по ним языком. Послышалось несколько нервных смешков. – Потом я нашла способ освободиться. Я насадила хозяина на шпиль самой высокой башни, и его крики весь день оглашали город, пока этот самый шпиль медленно дырявил его кишки.

– Невероятно! Надеюсь, Вел, ты не проявишь такую беспечность и не позволишь каре обойти контракт? Сдается мне, смерть на шпиле не из приятных.

Довольная ухмылка рыжего и его нелепые шуточки слегка успокоили остальных. Хозяин, однако, сидел все с той же каменной рожей и даже не пытался делать вид, что ему на все это не плевать.

– Может быть, лучше обсудим Тайфри?

Ответить рыжему помешал внезапный грохот распахнувшейся двери. Взмокший напуганный человек с рваным после бега дыханием прокричал на весь зал:

– Беда! Бургомистр, капитан Родеган, беда! Гайсты!

Дозорный Брух сладко зевнул и потянулся. Хрустнули старые кости. У него и в хорошую погоду ныли спина и суставы, а уж с приходом дождей и холодов они давали о себе знать еще чаще. Даже потрепанный теплый гамбезон до колен, плотно набитый шерстью, и такой же старый войлочный плащ не спасали от ледяного ветра, который особенно сильно ощущался на верхушке башни.

В очередной раз за день – в сотый, тысячный? – Брух обвел скучающим взглядом клочок земли внизу и озерную гладь, что казалась в сумерках черной. С почти болезненным нетерпением старый стражник ждал заката, когда на смотровую площадку поднимется его сменщик и можно будет пойти домой и распрямить, наконец, усталые ноги под теплым одеялом, припав перед этим обветренными губами к кружке сидра. Но проклятый день все не кончался.

Без малого тридцать лет Брух присматривал с высоты за владениями герцога Зильнерта. Здесь все было спокойно. Всегда. Замок-крепость герцога стоял на острове в центре озера настолько большого, что один из дальних берегов его нельзя было разглядеть даже с самой высокой башни.

Поля вокруг замка ограничивала лишь полоска каменистого пляжа со спускающимися к самой воде ивами. Никаких заборов, никаких частоколов, как в более крупных селениях посреди лесов. Только длинный каменный мост с аркообразными пролетами соединял остров герцога с большой землей. Оканчивался мост подъемной деревянной частью, которую опускали лишь перед важными персонами.

Жителям не дозволялось по собственной прихоти покидать замок, но в такой отчужденности были и свои преимущества: гайсты не могли пробраться внутрь. Время от времени твари совершали попытки переплыть озеро, однако не могли продержаться на воде достаточно долго и быстро поворачивали назад.

Дозорный Брух был доволен жизнью – спокойной, размеренной, уединенной. Как и все местные. В больших городах тоже жили уединенно, но здесь хотя бы не возникало ощущения, будто люди заперты в клетке.

Крупное малиновое солнце вот-вот должно было закатиться за горизонт. Его лучи красили брюхо редких облаков в золото и багрянец, расцвечивали синеву неба всеми оттенками рыжего. Черная гладь озера тоже кое-где янтарно блестела. Это был первый солнечный день за долгое время.

Брух снова скользнул взглядом по округе и собирался уже было зевнуть – на боковую с возрастом тянуло все раньше и раньше, – как вдруг что-то привлекло его внимание, выбившись из привычного, примелькавшегося пейзажа.

Крохотная черная фигурка стояла у обрыва. Брух мог бы прахом покойной матушки поклясться, что секунду назад там никого не было! Он навалился животом на низкие зубцы, будто бы это могло помочь получше разглядеть фигуру. Да-а, помимо вечно ноющей поясницы, с трудом гнущихся коленей и опухших суставов пальцев, с возрастом прибавились еще и проблемы со зрением. Не впервые Брух с грустью подумал, что неплохо бы ему отправиться на заслуженный отдых. Однако семью кормить, кроме него, было некому.

Интересно все-таки, кто там стоит?.. Сегодня герцог Зильнерт никого не ждал и не давал распоряжений опускать мост. А всяким бродягам проход на остров заказан.

Солнце скрылось за далекими лесами, и сразу как-то резко потемнело. Человек – уж это Брух мог различить даже с такого расстояния! – опустился на колено и вдруг прыгнул. Да так стремительно и высоко, что старческий взор едва успел за ним проследить. С легкостью и грацией человек перемахнул через обрыв и опустился на край стены прямо над подъемным мостом.

Дозорный с открытым ртом пялился на темную фигурку, не до конца уверенный в реальности происходящего. Медлил, соображая, стоит ли бить тревогу.

Тем временем человек пробежался по стене, перепрыгивая с одного зубца на другой. Миновал надвратные башни и в считаные мгновения пересек барбакан, примыкающий к основной крепости с дополнительными воротами. Кто-то из тамошних стражников удивленно вскрикнул – и только.

Неизвестный вспрыгнул на стену замка, более высокую по сравнению с барбаканом, и скользнул вниз, во двор, где Брух и потерял его из виду.

А потом двор погрузился во тьму. Неестественный черный туман расползался в разные стороны, проникая сквозь решетки и узкие бойницы. И он двигался. Двигался, словно живой!

Старый дозорный в ужасе отпрянул от края башни. Сердце грохотало за ребрами, кишки свело, а дыхание стало частым и шумным. Страх заставил его забыть о долге – о висящем на стене роге. Брух не понимал, что происходит, но точно знал: ни за какие деньги он не спустится вниз, пока там хозяйничает это темное нечто.

Он сполз на холодный камень, привалившись спиной к парапету, трясущейся рукой нащупал рукоять меча и положил его перед собой.

Внизу раздались крики.

Сколько он так просидел, Брух не смог бы сказать. Он дрожал от страха, боялся шелохнуться, чтобы ненароком не привлечь внимание черной смерти, ворвавшейся в замок Эрстхейм. Крики разносились по коридорам, рвались из окон и быстро гасли, оборванные чьей-то злой волей.

Когда же наконец наступила тишина, она оказалась едва ли не хуже, чем вопли умирающих. Она означала: все.

Люк в полу скрипнул и медленно открылся. Оттуда потекла тьма. Клубы непроглядного тумана вмиг заволокли все вокруг. Брух похолодел. Он попытался сжаться, поднять меч, но понял, что не может. Ужас сковал его мышцы, не позволяя даже пальцем шевельнуть. Или то был не ужас?..

Посреди черноты показалась размытая фигура. Она приблизилась, и Брух сквозь затянувшую глаза пелену смог разглядеть бледный лик самой смерти. Ледяные пальцы сомкнулись на его горле.

Смерть одним рывком вздернула старого дозорного вверх, над зубцами. Толчок. Рука разжалась, дав Бруху последнюю возможность вдохнуть, пока он нестерпимо долго падал вниз, глядя на тусклые звезды.

***

Грохот подъемного моста огласил ночную тишь и разнесся далеко над озерной гладью. На черной поверхности бликами играла луна и рябь расходилась от ветра. Так хорошо и спокойно здесь! Этот замок можно было бы оставить для себя, когда все закончится. Вряд ли во всем Хавенгуре найдется еще одно столь же приятное место.

Вельдемер тут же представил, как просыпается под тихий шелест волн и крики чаек, как яркий рассвет заглядывает в высокие окна, а свежий утренний бриз шевелит легкую ткань балдахина…

Подобное тоске сладкое предвкушение растеклось по его телу, однако пока рано было предаваться мечтам. Сперва нужно завершить начатое.

Легкий порыв ветра шевельнул полы его длинного неброского плаща, похожего на монашескую рясу. Вельдемер сжал повод – мягкая кожа перчаток едва слышно скрипнула – и тронул пятками бока лошади. Толстые деревянные доски заходили ходуном под копытами. Пару мгновений спустя мост задрожал сильнее, когда на него ступил рыцарь Брайр, за спиной которого маршировал отряд пеших латников, сопровождаемый металлическим звоном и грохотом сабатонов по камню. А впереди, в темном проеме барбакана, неподвижно ждал Сумрак, послушный, как охотничий пес.

Когда Брайр, его хозяин, с ним поравнялся, Сумрак тихо пошел рядом.

Вторые ворота крепости были услужливо распахнуты. Вельдемер первым вошел на территорию замка Эрстхейм, огляделся и сладко потянул носом. Восхитительный аромат крови смешался с озерным запахом и прохладой осенней ночи. По двору вокруг хозяйственных построек были разбросаны тела. Некоторые свисали грудой безвольного мяса с парапета, и от них вниз по стенам текли багровые ручейки. Один стражник, упав вниз, разбился в жирную кляксу, и в тусклом лунном свете видны были торчащие из кровавого месива кости, разлетевшиеся на несколько шагов обломки черепа и ошметки плоти.

Вельдемер остановился в центре и спешился. Первые латники уже подходили к воротам, и ни один из них даже в грязи не успел испачкаться. Захват вражеской крепости еще никогда не был таким легким.

– В живых никого? – обратился Вельдемер к Сумраку. Голос звучал приглушенно из-за сплошной деревянной маски, скрывающей его лицо.

Сумрак качнул головой.

– Хорошо. – Вельдемер повернулся к Брайру. – Завтра пусть твои люди начнут прибираться здесь перед приездом короля Ингольва. Сделай пересчет припасов и не позволяй никому брать лишнего.

– Разумеется, господин советник. Но… разрешите спросить, почему вы выбрали именно этот замок?

– За красивые виды, Брайр. Через несколько дней я вернусь сюда вместе с королем. Ты с отрядом останешься здесь на случай, если хавенгурцы решат отбить замок. И да сжалится над тобой тьма, если хоть один труп вы сбросите в воду!

Не дожидаясь ответа, Вельдемер двинулся к донжону, где прежде размещалась семья ныне покойного герцога Зильнерта, чтобы выбрать лучшую комнату и немного помечтать о жизни, какая могла бы у него быть здесь, в замке посреди озера.

Все время после обеда и до самого вечера послушницы проводили за переписыванием Послания. Каждая из них до посвящения должна была завершить тридцать пять экземпляров – полностью оформленных, без помарок и пятен. Распространение Послания тоже было частью аскезы. Кропотливый труд требовал полной сосредоточенности и твердой руки, но Мирт недоставало ни того ни другого.

Читать и писать ее научили здесь, в аббатстве. Многие часы послушницы проводили за копированием принятого Церковью шрифта, и теперь экземпляры Послания, выходящие из-под их перьев, имели лишь незначительные различия. Сестер обучали всему, что необходимо для изготовления книг. Мирт знала, под каким углом обрезать гусиное перо, как изготовить чернила из дубовых галлов, коры и железных гвоздей, как сварить клей, чтобы сделать обложку из нескольких слоев льняной ткани, которая при высыхании становится твердой. Иногда в монастырь привозили куски кожи, из которых получались богатые обложки. Такое Послание уже не каждый мог себе позволить.

Мирт никогда не доверяли облачать ее образцы Послания в кожу. Хоть она и прикладывала неимоверные усилия, старательно и медленно выводила каждую букву, но подавить дрожь в руках была не способна. Линии у нее выходили неуверенные, и старшая монахиня Лакифа при проверке обязательно находила лишний завиток или утолщение там, где его быть не должно.

Эти мелкие недочеты снова возвращали Мирт к мыслям, что такому бесполезному существу, как она, не место среди усердных послушниц, каждая из которых выводила идеальные, словно самим Господом написанные, буквы.

Мирт нависла над желтоватым листом бумаги, заполненным до половины бурыми буквами. Залу тускло освещали свечи, расставленные по центру длинного стола, за которым друг напротив друга сидели послушницы. Пламя еле заметно дрожало от дыхания сестер, тихонько потрескивали фитильки, скрипели перья. Иногда какая-нибудь из девушек с хрустом расправляла плечи и разминала затекшую шею, но больше ничто не нарушало тишину в эти несколько часов.

Мирт подходила к концу листа и уже успела порадоваться, что не допустила ни одной помарки, как вдруг залу огласил скрежет стула по каменному полу. Она неизбежно вздрогнула и резко втянула воздух, а ее перо оставило длинный росчерк на пол-листа. Послушницы подняли головы и поглядели сначала на возмутительницу спокойствия, потом на Мирт. На лицах одних она прочитала молчаливое сожаление о безвозвратно испорченной работе, на других – недоумение. Старшая сестра Карисса с осуждением поджала губы. И хоть неясно было, на кого оно направлено, Мирт тут же решила, что на нее.

– Прошу прощения, – тихо пробормотала скрежетнувшая стулом сестра, мазнув взглядом по испорченному листу, после чего устроилась поудобнее и вновь склонилась над работой.

Прикрыв глаза, Мирт длинно и тихо выдохнула, едва сдержавшись, чтобы не застонать от разочарования, убрала лист и вытащила новый. К тому времени как прозвенел колокол, возвещающий о скором начале вечерней трапезы, готовых листов Послания у нее скопилось до обидного мало. Некоторые из послушниц, что поступили в монастырь позже Мирт, уже завершили свои тридцать пять книг с божественными заповедями и основными молитвами. Она же пока трудилась над тридцать четвертой. Это не могло не огорчать.

Послушницы задвигали стульями, спешно привели в порядок рабочие места, потушили свечи и потянулись к выходу. Мирт, как обычно, шла позади. Она повертела кистью руки, разминая ноющее запястье, помассировала опухший сустав среднего пальца. Мысли ее все еще были обращены к катастрофической неуспеваемости, так что она не сразу заметила, что кто-то идет с ней рядом.

Мирт повернула голову, и сердце тут же кольнуло от нехорошего предчувствия, которое возникало всякий раз при взгляде на эти сжатые в тонкую полоску губы.

– Что с тобой такое, сестра? – без эмоций произнесла Карисса. Однако Мирт была уверена, что та осуждает ее за недавнее, поэтому вжала голову в плечи и испуганно пролепетала:

– Прости, сестра. Я не достойна милости Божией.

Эти слова давно превратились в мантру.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – откликнулась Карисса. – Но не увиливай. Я ведь вижу. Все видят.

Под ее строгим изучающим взглядом Мирт всегда чувствовала себя неуютно и оттого предпочитала глядеть под ноги.

– М-м?..

– Ты и прежде была излишне дерганой и недостаточно внимательной, – безапелляционно отчеканила сестра, – но ныне твою рассеянность уже не спишешь на случай. За два года ты должна была привыкнуть к здешним порядкам, к окружению и своим сестрам, но ты по-прежнему будто чего-то боишься.

Мирт вскинула на Кариссу растерянный, беспомощный взгляд.

Они уже спустились по лестнице и теперь шли к трапезной по длинному коридору, освещенному редкими чадящими факелами. Пламя колыхалось на сквозняке, а за открытыми вытянутыми окнами виднелось подкрашенное гаснущим закатом небо.

Карисса шумно вздохнула, поморщилась и тихо, чтобы не услышали остальные, спросила:

– Тебя часто били, да?

В ответ Мирт лишь хлопнула светлыми ресницами, ошарашенная как догадкой сестры, так и тем, что та решилась поднять тему прошлого. Карисса, видно, тоже чувствовала себя неуютно. Она мельком взглянула на Мирт, отвела глаза и провела ладонью по безукоризненно выбритому черепу.

– Что ж, об этом в первую очередь можно подумать, глядя на то, как ты шарахаешься ото всех. Но мы тебе не враги. Никто из нас. Мы сестры. И делаем одно дело – служим Господу по мере своих сил. Ты ведь тоже за этим сюда пришла.

– Да, я знаю, – выдавила Мирт, не понимая, к чему клонит Карисса.

– Но это ведь не единственная проблема, так? Твое прошлое. Потому я и спрашиваю: что с тобой происходит? Расскажи, и я постараюсь помочь.

– Благодарю, сестра. Нет ничего такого, с чем мне требуется помощь.

Карисса прищурилась и снова в молчаливом осуждении поджала губы.

– Ты ведь не дура, прости, Господи, грубость мою. Почему же ведешь себя, как… Твои рассеянность и медлительность немало досаждают остальным сестрам. Пойми, что каждый слаб в одиночку, но вместе мы скорее достигнем заветной цели.

Сестра Карисса взглянула на нее многозначительно. Может, ожидала какого-то ответа. Но у Мирт по-прежнему стоял в голове туман, и она не смогла придумать ничего лучше, чем просто кивнуть в надежде, что старшей этого будет достаточно.

Шагая рядом в хвосте группы, они вошли сквозь распахнутые двери в просторную трапезную. Лишь один из столов был накрыт к ужину. Остальные пустовали, напоминая о былых временах, когда обитателей в аббатстве насчитывалось в разы больше.

Скромный ужин состоял из жидкой овощной похлебки и кусочка утреннего хлеба. Несмотря на то что монастырская пища не отличалась разнообразием, а монахини и послушницы придерживались строгого поста с самого появления здесь, это все равно было лучше жалких объедков, которые мать не особенно регулярно удосуживалась оставлять для Мирт.

Завершился день очередной молитвой на тридцать пять бусин и тщетными попытками заснуть.

***

Мирт лежала на жесткой койке, глядела в потолок и думала. Когда ворочаешься с боку на бок несколько часов подряд в ожидании сна, ничего другого и не остается, кроме как размышлять о прошлом и будущем.

Удивительно, но в прежние времена, когда она была всего лишь грязной оборванкой, до которой никому нет дела, спалось ей куда спокойнее. Нередко она ночевала на чужих сеновалах, если отец становился особенно невыносим и страшно было попадаться ему на глаза. Мирт знала каждый заброшенный подвал крохотного городка Мидфри, за пределы которого ни разу не выбиралась. Знала, что можно заночевать в конюшне в обнимку с новорожденными жеребятами или в коровнике, если утром улизнуть оттуда до первой дойки. Иногда она забредала на соседскую псарню, где можно было согреться, зарывшись в сено в окружении жмущихся друг к дружке собак.

В любую из этих ночей она могла заснуть. Наверное, в те времена груз ответственности не так сильно давил на плечи, а смерть представлялась чем-то далеким и туманным. Она ни во что не верила и ничего не желала, занятая лишь размышлениями о том, где бы раздобыть еды. Но теперь, когда ей показали, что мир значительно больше грязного, занюханного городка и что жизнь человеческая – даже ее, Мирт, жалкая жизнь – может чего-то стоить, вина постоянно преследовала ее. Вина за прошлое и за то, кто она есть. И страх, что скоро все хорошее закончится.

Такие мысли неизменно крутились по ночам в ее гудящей и тяжелой от недосыпа голове. А еще мысли о том, что будет, если ее душа так и не превратится в оружие.

Как проходит ритуал? Можно ли понять заранее, достаточно ли Мирт очистилась от скверны мирской, чтобы Видящий принял ее жертву? И самый главный вопрос: примет ли Господь душу, что отдана не из желания помочь в борьбе с темной сутью, а от безысходности?

Мирт вдруг осознала, что теперь посвящение кажется уже не таким пугающим. Будто бы что-то изменилось после рассказа Юны. Мирт ни разу в жизни не видела гайстов, а наполовину выдуманные истории других детей или пьяная похвальба очевидцев ничего не значили для нее. Но Юна точно знала, о чем говорит. Может, чужая боль и чужая трагедия помогут принять будущее?

«Нужно будет расспросить остальных», – решила Мирт, ерзая под колючим одеялом и пытаясь устроиться поудобнее.

Прошла, наверное, уже половина ночи. Сложно оценить время, когда минуты тянутся бесконечно долго. Когда кажется, что уже вот-вот накроет сон, но он, будто в насмешку, все ускользает, отдаляется, доводя до отчаяния. Иногда Мирт хотелось плакать от дикого желания поспать и невозможности уснуть. Но чаще она просто лежала и ждала, смирившись, что ничего уже не изменится.

Ночь выдалась на удивление тихая. Ветер по-прежнему шумел за окнами сухими ветками и остатками листвы, которую гонял по каменным дорожкам. Сломанная задвижка на створке пока держалась. И Мирт даже не особенно переживала, что сон не идет, потому что хотя бы полежать в тишине без вздрагиваний из-за резких звуков уже было благом. Но вскоре мысли об отдыхе вытеснило понимание, что придется все-таки вставать и тащиться по холоду в темноте к отхожему месту, которое находилось далеко от кирхи.

Мирт поворочалась в постели еще немного, а потом со вздохом разочарования поднялась, нашарила обувь под койкой, завернулась в одеяло и побрела к выходу.

Благодаря подошвам из мягкого войлока шаги ее были почти бесшумными, и ничто не тревожило ночного спокойствия монастыря, но по оставшейся с давних времен привычке Мирт ступала осторожно, вглядывалась в зияющие чернотой боковые проходы и слушала шорохи. Темноты она не боялась: давно к ней привыкла, да и путь по знакомым коридорам могла бы преодолеть даже с закрытыми глазами. Однако ощущение невнятной тревоги не покидало ее.

Наконец в конце коридора она нащупала дверь. Засов почему-то оказался отодвинут, хотя запирать все двери на ночь было строгим правилом аббатства. Мирт осторожно выскользнула наружу. Холодный воздух тут же забрался под тонкое одеяло, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Мирт зябко повела плечами и вдруг заметила отсветы тусклого пламени, падающие на брусчатку. За углом арки кто-то стоял.

Она замерла и прислушалась. Сквозь шелест ветра можно было различить какую-то возню и тихий звон металла. Собрав волю в кулак, Мирт подобралась к самому углу, затаила дыхание и выглянула.

В нескольких шагах от нее стояла мать Лакифа со свечой в руке. Пламя выхватывало из ночного мрака ежик седых волос, острые, обтянутые кожей скулы, морщины у губ и носа. С легким прищуром монахиня наблюдала за мужчиной в темных одеждах. Мирт впервые видела его, но, судя по всему, он не имел никакого отношения к Церкви.

Мужчина прятал в большую седельную сумку обернутые тряпицей мечи. На крестовинах был изображен круг с широко раскрытым глазом внутри – символ Церкви Видящего, который ставят только на святом оружии.

По телу Мирт прокатилась волна ледяных мурашек. Глаза ее расширились от изумления и пришедшего на ум смутного подозрения, тревожно забилось сердце. Она снова спряталась, пару мгновений судорожно соображала, как поступить, и тихо, на цыпочках, скользнула в противоположную от монахини и ночного гостя сторону. Мирт укрылась за выступающим краем арки в надежде, что когда Лакифа будет возвращаться, то не заметит ее. Просто так уйти и не узнать, в чем дело, она не могла.

Когда звуки возни прекратились, Мирт услышала звон монет, приглушенный мешковиной.

– От лица моего господина выражаю вам благодарность, – произнес мужчина хрипловатым низким голосом. – Как скоро вы сможете выделить еще хотя бы пару клинков?

– А вам все мало? – усмехнулась мать Лакифа.

– Неспокойные времена, сами знаете, – буднично откликнулся незнакомец, будто речь шла не о святом оружии, а о мешках с зерном. – Мы лишь хотим обеспечить себе комфортную жизнь без страха перед тварями и без нужды полагаться на чужую помощь. Вы ведь тоже этого хотите, не так ли?

– Умерьте аппетиты, иначе к нам возникнут вопросы. Один или два меча можно утаить, списав на неудачный ритуал, но если Истребители недосчитаются половины положенных им клинков…

– Вознаграждение вполне соответствует рискам. Итак?

Послышался длинный вздох.

– Посвящение только через две недели. Понадобится время и для проведения прочих ритуалов.

– А нельзя ли как-то ускорить процесс? Скажем, готовить послушниц не два года, а год? Господин готов щедро заплатить вам за поиски новых путей.

– Мы и без того выдерживаем минимально короткий срок, – сухо заметила мать Лакифа.

– Жаль, жаль. Остается надеяться, что в следующий раз желающих будет больше.

– Увеличьте вознаграждение семьям – и желающие потекут рекой. Родители куда охотнее расстаются с детьми за звонкую монету, а не за идею.

– Я непременно озвучу ваше предложение господину.

Звуки удаляющихся шагов возвестили о завершении разговора. Мирт вжалась в стену и затаила дыхание.

Раздался глухой стук копыт и шелест шагов монахини. Крохотный огонек свечи ненадолго осветил пространство напротив двери, но до угла Мирт не достал. Лакифа даже не стала осматриваться. Дверь слабо скрипнула и закрылась за ее спиной, скрежетнул засов.

Мирт так и осталась стоять, дрожа то ли от холода, то ли от услышанного. Ей казалось, что если она отлипнет от стены, то непременно рухнет на землю из-за слабости в коленях. Сырой воздух холодил лицо и голые ноги. Сквозь гул в ушах Мирт услышала чей-то слабый всхлип и поняла, что это ее собственный.

Сначала пришло возмущение: торговать святыми мечами и чужими душами – вопиющее кощунство! Следом нагрянул страх.

Что теперь делать?

В голове царила полнейшая неразбериха. Как долго это продолжается? Каждый год в аббатство приходят девушки, чтобы стать послушницами. Мирт знала тех, кто прошел посвящение до нее. Их души уже давно должны были защищать людей от гайстов. Но если неизвестный явился за клинками только сейчас, означает ли это, что Лакифа заранее скрыла несколько мечей, намереваясь продать их в будущем?

Пришлось долго восстанавливать дыхание и ждать, пока ноющее сердце перестанет выпрыгивать из груди. Немного успокоившись, Мирт добрела до отхожего места и вернулась, вздрагивая чаще обычного от малейшего шороха и криков ночной птицы. В каком-то отупении она подергала дверь, которая, разумеется, оказалась заперта изнутри.

Крадучись и постоянно оглядываясь, Мирт обошла крыло монастыря в поисках окна с разболтанной щеколдой. Цоколь слегка выступал над землей. Она забралась на него, зацепилась пальцами за оконный проем и подергала ставню в попытке расшатать задвижку. Та поддалась, створки со скрипом разошлись в стороны. Мирт с трудом подтянулась на руках и протиснулась внутрь, мысленно возблагодарив Господа за свое худощавое тельце.

Заснуть в эту ночь она так и не смогла.

Специальный отряд армии Хавенгура в народе именовали Истребителями. И единственной их задачей было уничтожение гайстов. Некоторые ученые-алхимики утверждали, что уничтожить темную суть невозможно, а можно лишь отделить от тела, перекрыв ей таким образом доступ в материальный мир. Но подобные тонкости обычным людям казались слишком сложными. Так что даже сами Истребители называли свое дело уничтожением. Ну или изгнанием.

Чуть больше ста лет назад в результате нелепой ошибки первые гайсты оказались на свободе. Они быстро разбежались по континенту и принялись порождать себе подобных с ужасающим рвением. Хотя никто вначале не предполагал, что такое вообще возможно, и уж тем более никто не знал как.

Лишь в результате союза, граничащего с богохульством, – объединения церковных сил и знаний алхимиков, – путем множества проб и ошибок удалось создать оружие, способное противостоять гайстам. Отданная добровольно душа священнослужителя, помещенная в меч, наделяла кусок металла почти божественной силой.

Священники видели в этом открытии Божий Промысел и возможность лишний раз доказать миру, что душа истинно верующего вкупе с добродетелью и самопожертвованием обретает великую силу для борьбы со злом. Алхимики же полагали, что все дело в том, что душа противоположна по свойствам темной сути.

Сотни священнослужителей (которых и так поубавилось после запечатывания кар) жертвовали души для создания особых, святых клинков. По всему континенту, как грибы после дождя, росли монастыри, куда принимали на обучение юношей и девушек, желающих отдать жизни за род людской и превратить свои души в оружие.

Право на владение божественным мечом могли получить только искуснейшие мечники, из которых впоследствии и сформировали отряды для защиты городов-крепостей.

Веллан Родеган командовал одним из таких отрядов. Когда-то их всех – одного раньше, другого позже – после обучения в столичной военной академии перевели в Крайфорт и расквартировали в башнях крепостной стены. Двадцать Истребителей и семьдесят стражников охраняли город, не считая отрядов из призванных на обязательную службу горожан. Примерно столько же было и в Тайфри. По слухам, ни один из них не сумел даже ранить Сумрака, когда тот в одиночку пришел захватывать крепость.

Веллан отлично понимал, что на одной крепости фаррахайцы не остановятся. Все это понимали. И пока король собирал войска, которых все равно было бы недостаточно для противостояния каре, Веллан решил пойти на отчаянный шаг, чтобы обрести хоть какой-то козырь в надвигающейся войне.

Разумеется, он не раз прокручивал в голове ситуацию, что Жатва сможет каким-то образом освободиться от контракта и всех перебить. Однако городу в любом случае грозила неизбежная гибель от рук другого кары. А теперь хотя бы появился шанс защититься.

Этими мыслями Веллан и поделился с остальными Истребителями на общем собрании за два дня до заключения контракта. Разумеется, идея жить под одной крышей с карой пришлась по душе не всем. Но Веллан ни у кого не собирался спрашивать разрешения.

Утром, когда Веллан спустился к завтраку, воины встретили его удивленными взглядами, будто и в самом деле не ожидали увидеть живым. Их опасения основывались на легендах, местами преувеличенных, а местами вообще не имеющих ничего общего с реальностью. Никто из этих мужчин никогда не встречал кару, но Веллана вполне устраивало, что они ее заранее боятся. Нельзя позволять кому-то проявлять к Жатве расположение или сочувствие: она обязательно обернет это в свою пользу.

Скоро за столом к Веллану присоединились Мадмар и Йенс. Первый лишь мрачно кивнул и склонился над порцией ячменной каши. Второй же вместо приветствия указал на бурые повязки на запястьях командира. На ткани, прикрывающей место укуса, темнело внушительное пятно засохшей крови с разводами сукровицы.

– Пора перевязать.

– Займешься перед обходом, – отмахнулся Веллан.

Последним в трапезной появился Никс, со своей всегдашней расслабленной полуулыбкой на гладко выбритом лице. Этим утром он был единственным, кто не глядел на командира с угрюмостью и осуждением.

– Как ночь? – поинтересовался Никс, плюхнувшись на стул.

– Ты про гайстов, кару, горожан или мою скромную персону? – Веллан отодвинул пустую тарелку. Из-за собственных опасений по поводу поведения Жатвы он почти не спал, а когда ему все же удавалось погрузиться в тревожную липкую дремоту, вскакивал от каждого шороха. Но, разумеется, об этом его людям знать ни к чему. – Со стены донесений не было. В городе пока тихо, хотя слухи о каре уже расползлись.

– Народ будет недоволен, – проворчал Мадмар. – Они все пришли сюда только потому, что стена защищает их от тварей. А ты взял и провел одну из них в город. Как бы и правда не начались волнения. Теперь-то люди вряд ли почувствуют себя в безопасности.

– Плевать мне, как они себя чувствуют. И ты, Мад, завязывай с нытьем, надоел уже.

Никс с издевкой хмыкнул:

– Не выспался, а, командир?

Веллан смерил его хмурым взглядом, но утруждать себя ответом не стал.

– Сегодня особое внимание уделите юго-западному сектору. Вчера под вечер в той стороне слышали шум за частоколом.

– Давненько мы гайстов не видели в окрестностях Крайфорта. Даже как-то настораживает.

– Может, это просто дикие животные.

Веллан встал и собирался было покинуть трапезную, как дверь резко распахнулась и с улицы влетел посыльный. Юноша быстро оглядел сидящих за столами воинов, и взгляд его остановился на командире.

– Капитан Родеган! – Посыльный взмахнул рукой, торопливо подошел к Веллану и протянул маленькую полоску бумаги, свернутую в трубочку. – Вам послание. Только что голубь прилетел, и плац-адъютант меня направил прямиком к вам.

– Спасибо, можешь идти.

Веллан развернул послание, пробежался глазами по тонким крохотным буквам и смял бумагу в кулаке.

– Вот же ублюдок, – тихо процедил он сквозь зубы, откашлялся и обернулся ко всем остальным. – Через два дня кронпринц почтит наше захолустье своим присутствием. Приведите себя в порядок и передайте остальным.

– Да, командир! – откликнулись воины нестройным хором и загомонили, обсуждая новость.

Веллан покинул трапезную в еще более мрачном расположении духа.

***

Высокий грубо отесанный частокол щерился острыми зубьями на границе земель Крайфорта. Распорки и цоколь из камня укрепляли толстые бревна. Это была первая линия защиты от гайстов, огораживающая широкую полосу полей и пастбищ у каменных стен города-крепости.

Только так и выглядели поселения. Вырвавшись на свободу чуть больше века назад, твари принялись опустошать незащищенные деревушки и отдельно стоящие фермы на своем пути. Они с легкостью выбивали двери, прорывались сквозь окна, затянутые бычьим пузырем или слюдой. Лишь крепости могли защитить людей от кровожадных существ.

Вскоре немногочисленные укрепленные города оказались перенаселены. Потом начался голод: работать в полях стало слишком опасно. За голодом пришли и болезни, собравшие среди выживших обильную жатву. И только благодаря созданию святого оружия у загнанных в угол людей появился хоть какой-то шанс отвоевать землю обратно.

Истребители денно и нощно патрулировали территорию Крайфорта на случай, если какой-то из тварей все же удастся преодолеть частокол. Ночью часовые в основном наблюдали со стены и делали обходы с внутренней стороны заграждения, а днем выходили за ворота – старались уничтожать гайстов до того, как те станут проблемой.

Никс и Мадмар шагали по утоптанной дороге, что тянулась от ворот каменной крепости к воротам частокола, а дальше вела сквозь леса, рощи и населенные гайстами земли к другому островку относительной безопасности, также обозначенному высоким забором. Изредка выходить за ворота могли позволить себе лишь обладатели святого оружия. Торговля стала слишком рискованным и оттого невероятно дорогим делом, а на путешествие в соседний город могла сподвигнуть разве что крайняя нужда.

Никс лишь дважды бывал в долгой дороге. Впервые – четыре года назад, когда после обучения в столице его вместе с товарищами направили в Крайфорт пополнить ряды Истребителей. Никто из них не выбирал место службы. Они отправлялись туда, где были нужны, и чаще всего там и оставались до самой смерти. Во второй раз он покинул город совсем недавно – для секретной вылазки в аббатство Швайген.

Раньше Никс особо не думал о будущем. Он наслаждался настоящим, пока было можно, и теми привилегиями, которые получают Истребители в обмен на ежедневный риск. Он не хотел ничего другого, лишь бы жизнь не менялась слишком быстро. Но вот фаррахайцы развязали войну, кара покинула гробницу, и неизвестно, чего ждать дальше. Перемены уже начались, и что-то подсказывало, что спокойная жизнь теперь никому не светит.

Хриплый голос Мадмара выдернул его из задумчивости:

– Что это ты притих, а? Волнуешься, что гайстов встретим за воротами?

Никс выдавил беззаботную усмешку.

– Наоборот. Руки чешутся замочить парочку тварей.

Мадмар хмыкнул, провел пятерней по коротким волосам цвета соли с перцем и проворчал:

– Не нравится мне все это. Я шел в Истребители с мыслью, что помогу избавить мир от темной сути. Но все, что мы делаем, – это защищаем каждый свой клочок земли и прячемся в страхе за стенами вместо того, чтобы собрать силы и начать планомерное уничтожение тварей.

Никс удивленно вскинул брови.

– Пла… чего? Ты уже почти старик, Мад. Какие походы, какие сражения? Сидеть бы тебе в кресле на террасе у яблоневого сада, неспешно попивая теплое молочко.

– Не оборзел, малец? – Мадмар отвесил Никсу шутливый подзатыльник, но потом вновь нахмурился. – В одном ты прав. Я старею. Всю жизнь провел за стенами в ожидании, что мы отвоюем подаренную Видящим землю при помощи святого оружия. Похоже, не дождусь.

Мадмар был одним из самых старших членов отряда, а Никс – из младших. Четыре года назад их поставили в двойку, и с тех пор они вместе ходили в патрули. В охоте на гайстов доверие не менее важно, чем мастерство. Иначе как сосредоточиться на битве, если переживать каждый миг, что напарник бросит тебя, испугавшись тварей?

– Брось ты, – легкомысленно отмахнулся Никс. – Чем плоха наша жизнь? Лучше потихоньку делать то, что нам по силам, а не кидаться в битву, которую не выиграть. Уже пытались истребить гайстов, помнишь? Не вышло, хоть даже их было гораздо меньше, чем сейчас. Так называемое великое очищение от темной сути не продлилось и пары недель. Столько народу полегло. Пора смириться, что гайсты – такая же часть мира, как и мы.

– Господь не создавал их. Это сделал человек. А все, что создано руками человека, рано или поздно сгинет. Нужно только найти способ…

– Какой еще способ? Святоши и так жертвуют самым дорогим.

Протяжным вздохом Мадмар выразил согласие с последней фразой товарища. Бережно, любовно даже, погладил рукоять меча со знаком Видящего на крестовине и протянул:

– Вот так за чью-то тягу к мировому господству до сих пор расплачиваются все остальные. Еще и этот Ингольв со своей войной, будто бы мало нам бед… Чую, и за его алчность мы будем расплачиваться.

Война была самой популярной темой для разговоров в последние дни.

– Почему фаррахайцы вообще напали?

– Кто знает. Без объявления, без требований. Говорят, Ингольв даже в переговоры вступать не желает.

– Или не говорят. Может, кто-то просто не хочет, чтобы мы знали.

Мадмар только развел руками.

Они почти дошли до частокола. За его острыми зубьями уже не было видно деревьев – только низкие серые клубы облаков с редкими окнами света. По обеим сторонам дороги тянулись бурые и рыжие квадраты полей, с которых несколько недель назад убрали последний урожай. Теперь лишь стаи птиц копошились на них в поисках забытых зерен.

Тяжелые, укрепленные металлом ворота из толстых бревен открывали только в крайних случаях. Над ними высилась смотровая площадка, откуда дозорные следили за дорогой. И оттуда же во внешний мир спускалась лестница.

Поднявшись на крытую площадку, Никс кивком поприветствовал дозорного:

– Как оно?

– Все спокойно, – привычно отозвался солдат.

Уже несколько месяцев со стены не видели гайстов, и это не могло не настораживать.

Прежде чем снять лебедку со стопора, все трое внимательно оглядели пространство внизу. Сразу за частоколом начиналась широкая открытая полоса, очищенная от деревьев, кустарников и прочих возможных укрытий. Только торчали редкие трухлявые пни с наростами грибов. А дальше, через полсотни шагов, поднимался лес.

Снаружи было тихо. Дозорный схватился за ручку – скрипнула лебедка, и лестница, удерживаемая толстой веревкой, скользнула вниз и с глухим стуком достигла земли. Никс шутливо отсалютовал дозорному и спустился на ту сторону. За ним с кряхтением и хрустом в коленях полез Мадмар.

Первое, что следовало сделать сразу же, – обнажить оружие, пусть даже ни одной твари не было в поле зрения. Гайсты выскакивали неожиданно и подбирались бесшумно, так что осторожность, внимательность и лишняя секунда, которую не придется тратить на вытаскивание меча из ножен, могли спасти жизнь.

Святые мечи внешне не отличались от обычных, только на крестовине был изображен Глаз Видящего. Никс использовал в бою одноручный меч с двусторонней заточкой и лаконичной, чуть изогнутой гардой. Мад предпочитал более легкий вариант в паре с длинным перначом. Хоть пернач и не был святым, но мог раскроить твари череп или переломить хребет.

Не спеша и молча, внимательно приглядываясь к теням за деревьями, Истребители двинулись вдоль частокола. Серые, кое-где растрескавшиеся бревна были покрыты старыми и новыми бороздами – следами когтей. Гайсты постоянно пробовали частокол на прочность, чуя за ним такую желанную, но недосягаемую добычу. Благо твари не могли высоко прыгать и не обладали сверхъестественными силами, какие достались карам. Иначе для человечества все закончилось бы давным-давно.

Второе правило Истребителей – никогда не искать встречи с тварями. Поэтому в лес воины не ходили. Лучше уж биться на открытой местности, чем среди деревьев со множеством слепых зон. К тому же гайсты чуяли людей на большом расстоянии и, если шастали где-то поблизости, обязательно прибегали сами.

Неумолчный шум города остался далеко позади – внутри каменных стен, за пустыми полями, ожидающими озимой пшеницы. Слышались лишь редкие крики птиц. Никса такая тишина нервировала. Казалось, она предвестник чего-то дурного. Хорошо, что его предчувствия редко сбывались.

Но вдруг тишину прорезал резкий, царапающий звук. Никс замер, а миг спустя застыл и Мадмар. Переглянувшись, они перехватили мечи поудобнее и осторожно пошли вперед.

Трава шуршала под сапогами, слабо скрипела кожа портупеи, соприкасаясь с ножнами. Шаг. Еще шаг – тихий, насколько возможно.

Впереди частокол круто поворачивал влево. Пока не подойдешь – не увидишь, что за ним. Отрывистый хруст и скрежет доносились именно оттуда.

Еще несколько медленных, осторожных шагов: у гайстов отличный слух, невозможно подобраться к ним исподтишка.

Внезапно звуки за поворотом смолкли. Мадмар и Никс вновь обменялись быстрыми взглядами. Прятаться больше не имело смысла; они ускорили шаг, а потом побежали.

Из-за частокола показалась часть вырубки. И в то же мгновение длинными резкими прыжками, совсем не похожими на движения животного, навстречу воинам метнулась черная тень.

Темная суть исказила некогда живое тело: десятки лет гайсты пожирали друг друга, людей, зверей и все, что попадалось им на пути, изменяясь до неузнаваемости. Слипшаяся, покрытая слизью черная шерсть влажно блестела на солнце. Толстые мускулистые лапы оканчивались длинными загнутыми когтями. У хищника не было ни хвоста, ни торчащих ушей, зато зубастая пасть могла раскрываться невероятно широко. За несколькими рядами в беспорядке растущих зубов прятался длинный язык. А черные глаза, полные неутолимого голода и ненависти, почти сливались со шкурой.

Никс не раз сражался с гайстами и успел привыкнуть к их кошмарному виду. Однако сейчас, когда прямо на него несся этот громадный сгусток тьмы и клыков, его сердце ускорилось, а кишки предательски свело. Липкой от пота ладонью Никс крепко сжал рукоять меча, вес которого вдруг перестал ощущаться, и ринулся твари наперерез.

Гайст ощерился десятками зубов. Удивительно легко для твари подобного размера он на бегу оттолкнулся от пня, выбивая из него щепки, и отпрыгнул вбок, а потом рванул вперед. Резко сменив направление, гайст помчался на Мадмара так быстро, что секундная заминка вполне могла бы стоить Истребителю жизни.

Однако Мадмар был готов. Крутанувшись на пятках, он выставил перед собой меч, ожидая, что в прыжке хищник сам напорется на острие. Однако гайст скрежетнул когтями по металлу, придавливая клинок лапой к земле, и раскрыл пасть пошире, намереваясь одним махом откусить голову человеку. Мадмар в последний момент извернулся и рубанул тварь перначом, рассекая черную шкуру. Кровь брызнула на жухлую траву, затрещали ребра, а челюсти гайста с жутким клацаньем сомкнулись на пустоте.

Мадмар откатился в сторону и тут же вскочил. Гайст повернулся к нему, сверкая налитыми яростью глазами. Ростом он доходил Маду до пояса, но был жилистым и крупным, к тому же ловким и почти непредсказуемым. Темная суть изменила повадки зверя, о первоначальном виде которого теперь можно было только догадываться, перемолола и собрала из них нечто новое, бесстрашное и хитрое.

Гайст пригнулся перед прыжком, но в этот момент Никс подскочил к нему и с размаху ударил мечом, надеясь перебить хребет. Хищник проворно вильнул в сторону. Из раззявленной пасти показался длинный черный язык, а через мгновение острые зубы щелкнули у самой ноги Никса.

Отпрянув, Никс с силой пнул тварь по морде, направил меч вниз и сделал выпад. Острие вонзилось в землю: гайст опять оказался быстрее. Мадмар напал на хищника сзади, не давая тому вновь кинуться в атаку. Святой клинок вспорол бедро и живот твари.

Никс успел улыбнуться: такая рана уже не затянется. И в эту секунду гайст прыгнул и навалился на него всей своей массой.

Упав на спину, Никс едва сумел прикрыться мечом, будто щитом. Острые зубы сомкнулись у самого носа, когти вонзились в доспех. Всунув клинок в смертоносную пасть, Никс до дрожи в мышцах напряг руку.

Заскрежетал металл: морда твари расползлась под натиском лезвия, обдавая Никса горячей кровью. Черный язык хлестнул его по щеке, оставляя кровавый отпечаток. Гайст замахнулся когтистой лапой, намереваясь вскрыть противнику горло, но тут подоспел Мадмар и воткнул меч твари в бок, прошивая мускулистое тело святым клинком насквозь.

Гайст задергался, отяжелел и обмяк. Никс, напрягшись, скинул его с себя. Дышать было тяжело, руки тряслись, но чувствовал он себя чертовски живым. Гораздо живее, чем вчера или на прошлой неделе. Вот они – мгновения настоящей жизни, когда смерть глядит тебе в глаза и невозможно угадать, чем это закончится.

Мадмар оставил пернач свободно болтаться в петле на запястье и протянул Никсу руку.

– Что, парень, хватку растерял за пару недель безделья?

Никс фыркнул.

– Зато ты, я смотрю, все еще в форме.

Пошатываясь, он поднялся на ноги и глянул на тварь. Неподвижная черная туша валялась на боку в примятой траве. Из сквозной раны вытекала кровь, распоротая пасть с вывалившимся языком тоже окрасилась красным.

– Повезло, что гайсты одиночки и не сбиваются в стаи, – хмуро сказал Мадмар и пнул носком сапога мертвое тело.

– Но как-то ведь они плодятся.

– Может, темная суть – как болезнь. Удручает, что мы так мало знаем о них, хоть и живем бок о бок сотню лет. И все из-за одного высокомерного ублюдка, который решил, что никого нет выше него.

Мадмар резким движением стряхнул с клинка алые капли. Вслед за ними в траву полетел презрительный плевок.

– Кажется, именно Жатва потом убила и сожрала алхимика Хатрифа?

– Поделом.

Истребители двинулись дальше, оставив мертвого гайста позади. Следовало завершить обход и осмотреть частокол – не поврежден ли. Все же именно крепкие оборонные сооружения были гарантом выживания в мире, населенном вечно голодными тварями, для которых человечинка – лучший деликатес.

Несколько десятков шагов спустя они увидели странное. Одно из бревен оказалось настолько сильно погрызено и расцарапано, что в дереве образовалась приличная выемка. Никс и Мадмар озадаченно переглянулись: прежде им не приходилось видеть подобного.

– Что это они – поумнели? – Мадмар провел огрубевшими пальцами по измочаленному бревну. Оно топорщилось множеством размоченных слюной волокон.

– Дело дрянь. Придется заменить.

Никс снял прикрепленную к поясу красную веревку, расправил широкую петлю и закинул на вершину поврежденного бревна – отметка, чтобы и с той стороны было видно. После обернулся к лесу – с его тенями, вечными шорохами и тайнами. Никс не мог избавиться от ощущения, что из глубины чащи за ними кто-то наблюдает.

Разведчики подали сигнал к остановке, как только заметили на горизонте башни Тайфри. Войско, растянувшееся на узкой лесной дороге, замерло. Эммерих рассчитывал повторить трюк, сработавший в Эрстхейме: отправить кару вперед, чтобы та вырезала стражу и открыла ворота. Теперь в его распоряжении было две убийственные силы – Жатва и Сумрак.

Однако на этот раз кронпринц рисковал больше. Никто не знал, сколько врагов в городе и кто ими управляет. К тому же ключи хозяевам кар пришлось прихватить с собой: нельзя было ни оставить их в лагере, ни самим остаться в тылу – слишком велико было расстояние до Тайфри.

Эммерих рассчитывал, что его людям вообще не придется вступать в бой. Тем более армия поредела еще на отряд: часть солдат осталась на защите Эрстхейма. Все еще помнили прогремевшую на все королевство весть о том, как Сумрак в одиночку захватил Тайфри за одну ночь. Вместе с Жатвой дело пойдет в два раза быстрее.

Заходящее солнце тонуло за зубцами крепости. Издалека казалось, что в городе полыхают пожары. Веллан гнал лошадь вперед. Он давно не ездил верхом: держать скакуна было непозволительной роскошью. Да и к чему конь, если за частокол хода нет, а Крайфорт можно было пересечь из конца в конец за какие-то полчаса. Благо в Дертбурге учили держаться в седле.

Веллана лихорадило от предвкушения. Разумеется, эмоции на войне только мешают, но подавить их не получалось – слишком долго он ждал этого дня. И в то же время где-то внутри прятался страх перед тем, что их всех ожидает за стенами.

Вровень с Велланом скакал новый хозяин Сумрака – один из тех заносчивых лордов, которых Эммерих таскал за собой. Герцог Фалькор Зонненхафт приходился королю дальним родственником. И хотя королевская кровь в его жилах была уже совсем жиденькой, Зонненхафты славились богатством и верностью, что высоко ценилось при дворе. Обо всем этом кронпринц рассказал за кубком вина, когда Веллан поинтересовался, почему выбор пал именно на этого человека.

Сам Эммерих связывать себя с карой поостерегся, а Фалькор был достаточно предан короне, чтобы прийти на помощь в темный час. Наверняка у герцога имелись и свои виды на кару, которые вполне устраивали кронпринца.

Фалькор неплохо держался в седле, и это уже обнадеживало. На боку у него болталась сабля и свернутый черными кольцами кнут, о назначении которого Веллан даже не пытался гадать. Пластинчатый доспех герцога, надетый поверх кожаного дублета, был настолько вычурным, что больше походил на парадное облачение.

«Пусть носит что угодно, – раздраженно подумал Веллан, пришпоривая лошадь, – лишь бы не мешался под ногами. Не хватало еще присматривать, как бы его светлость случайно не пришиб сам себя».

Кары следовали за хозяевами – то бежали, то передвигались прыжками, подобно диким животным, учуявшим добычу. За спиной Сумрака развевался черный плащ, длинные волосы метались на ветру. Он был точно крылатый демон из старых легенд или страшных сказок, что рассказывают непослушным детям перед сном. Однако он не вызывал у Веллана особенных опасений. Говорили, что Сумрак не убил ни одного из своих хозяев, тогда как Жатва уничтожила всех.

Даже с обкромсанными волосами и в ничем не примечательной одежде Жатва все же восхищала той грацией, с какой преодолевала немыслимые для человека, зверя или гайста расстояния. С тех пор как Веллан выставил ее ночью под дождь, она то ли обиделась на него, то ли делала вид, что обиделась, однако паясничать стала гораздо меньше.

Лес по обеим сторонам дороги быстро поредел, а потом и вовсе остался позади, и всадники выехали на открытые всем ветрам и вражеским взглядам пустоши. Бурые подгнивающие остатки трав в лучшую пору доходили лошадям до груди, а теперь кренились в разные стороны, как пьяные в переполненной пивной. Сквозь прелый землистый запах все еще пробивался слабый отголосок терпкого аромата полыни.

Первые сумерки окутали пустоши обманчивой серостью, и только узкая полоса на западе багровела кровавой раной. Веллан не тешил себя надеждой, что они сумеют подобраться незамеченными. Но это и не имело значения. Против кар никто ничего не сделает, даже будь защитники хоть сто раз готовы к их появлению. А к тому времени как войско кронпринца выйдет из-под защиты лесов, город уже будет захвачен.

Впереди виден был частокол, за которым высились деревянные дозорные площадки. В обычное время на каждой из них дежурили по двое стражников, но сейчас солдат было намного больше.

Далекий сигнал рога возвестил о том, что всадников заметили. На площадках началось шевеление, а потом десятки стрел со свистом рассекли воздух и вонзились в землю, лишь немного не долетев до всадников. Веллан осадил лошадь. Та всхрапнула и замотала головой, уходя по плавной дуге в сторону.

– Город закрыт! – донеслось с дозорной площадки. – Убирайтесь к хреновой бабушке, кто бы вы ни были, иначе продолжим стрелять!

– Кара, избавься от них и открой ворота, – не теряя времени, приказал Веллан. Фалькор отправил Сумрака вперед небрежным кивком.

Обе кары в несколько резких прыжков преодолели половину расстояния до частокола, прежде чем лучники успели вновь выпустить стрелы, ни одна из которых не попала в цель. Сумрак зигзагами помчался вперед, подобно гайстам, чьи движения невозможно было предугадать. Жатва остановилась, распростерла руки и запрокинула голову к потемневшему небу.

Лучники, едва потянувшись к своим колчанам, разом застыли. А потом раздался отчетливый треск костей и влажное чавканье. Люди не успели даже закричать. Глаза их полопались, внутренности потекли изо рта жидкой кровавой похлебкой. Через миг все как один рухнули на площадку и больше не двигались.

Жатва самодовольно усмехнулась.

Сумрак за это время добежал до частокола и легко перемахнул через него. Веллан и Фалькор не спеша одолели остаток пути, въехали в распахнутые настежь ворота и двинулись через поля к крепости.

Стены из пыльно-бурого камня словно вырастали из-под земли и были ее продолжением. Простые квадратные башни совсем не походили на округлые и изящные строения замка Эрстхейм. Между плоскими мерлонами можно было разглядеть тени часовых. Черные глазницы крепости постепенно заполнялись светом.

Без предупреждения полетели стрелы. Пока еще они вонзались в землю далеко впереди, но Веллан счел за лучшее не испытывать судьбу и натянул поводья.

– Кара, поднимись наверх и убей вражеских солдат, – приказал он. – Начни с лучников. Не дай никому выбраться. Откроешь ворота, только когда войско кронпринца окружит город. Запрещаю убивать и калечить мирных жителей или тех, кто сложит оружие. Командиров тоже оставь в живых.

– Многовато приказов для одного вечера, – проворчала Жатва. – Прости, хозяин, я запуталась уже после слова «убей».

– Хочешь снова спать на улице?

Она отмахнулась:

– Дворняжке вроде меня не привыкать.

Послышался надменный смешок герцога.

– Так и не сумели приручить свою псину? – Фалькор растягивал гласные, будто ему лень было как следует выговаривать слова и вообще шевелить губами. Он вальяжно махнул рукой. – Сумрак, иди в Тайфри, убивай всех подряд.

Веллан нахмурился:

– Ваша светлость, разумнее будет…

– Я что, просил вашего совета, капитан Родеган?

Герцог одарил его многозначительным взглядом человека, не привыкшего выслушивать возражения, и отвернулся с гордо поднятым носом.

Веллану немедленно захотелось ему врезать.

***

Солнце скрылось, и небо над крепостью приобрело тускло-желтый оттенок. Но Жатве не нужно было солнце, чтобы видеть перед собой стену, которую предстояло покорить. Не нужен был свет, чтобы чувствовать кровь врагов и знать, где сейчас каждый из них. Конечно, она не могла накрыть своей силой весь город. Зато могла вдоволь насладиться криками и крупицами свободы в рамках отданного хозяином приказа.

А еще странным образом ее радовала мысль, что теперь они с Сумраком сражаются бок о бок на одной стороне, какой бы поганой эта сторона ни была. Хотя бы не нужно больше бессмысленно ломать друг другу кости.

Жатва украдкой глянула на него, и он, словно бы прочитав ее мысли, обернулся, коротко улыбнувшись. Они и словом не перекинулись с тех пор, как Сумрак лишился прежнего хозяина и обрел нового. То есть он-то говорить не мог в любом случае, а Жатва всякий раз терялась, стоило только ему появиться поблизости. Обычная болтливость вдруг подводила ее, и даже пропадало желание доводить своими шутками окружающих.

Они просто молча глядели друг на друга в те редкие минуты, когда волей хозяев оказывались рядом. И было в этом что-то захватывающее. Как будто они делят одну тайну на двоих.

Кары бежали через пустые поля, оставляя в мягкой, скользкой от дождей земле глубокие вмятины. Стрелы непрестанно сыпались сверху. Одна из них пробила плечо Жатвы, заставив ее тихо охнуть от неожиданности. Тут же пришла пульсирующая боль. Сумрак отвлекся, взгляд его метнулся к Жатве, затем к стреле, вокруг древка которой уже влажно потемнел дублет. На лице промелькнуло нечто похожее на беспокойство. В следующий миг он и сам получил стрелу в грудь и беззвучно поморщился.

Они уже приблизились к самому подножию стены. С такого расстояния Жатва могла дотянуться до лучников. Она гневно вскинула голову вверх, схватила всю кровь, до которой смогла достать, окутала ее своей волей. И потянула.

Десятки людей показались между мерлонами, крича, ругаясь, дергаясь и извиваясь в попытках остановить непослушные тела. Всего пару мгновений спустя эти несчастные неуклюже выбросились за стену и полетели вниз. Шелест одежд на ветру и отчаянные вопли резко оборвались, завершившись глухими ударами и влажными шлепками – так падает мокрая тряпка на пол. Кровавые брызги и ошметки тел разлетелись в стороны, заляпав стоящих всего в нескольких шагах кар.

Чуть позже полетели к остальным смятые, с ободранной кожей тела тех, кто прятался за узкими бойницами. Черепа их сплющились, плечи и ребра вмялись внутрь. Новая волна брызг окатила Жатву. Она удовлетворенно хмыкнула, подцепила пальцами прилипший к щеке кусочек мозга и отправила в рот.

Стало тихо. Солдаты, глядящие на кровавое месиво под стеной с безопасного расстояния, постепенно осознавали, в какое дерьмо вляпались. Те, кто поумнее, непременно попытаются сбежать или спрятаться, остальные же продолжат жалкие попытки противостоять карам. Но и тех и других ждет один конец: смерть.

Пока кто-нибудь не начал стрелять снова, или кидаться камнями, или поливать горячим маслом, Жатва выдернула стрелу из плеча. Пришлось до скрежета стиснуть зубы, чтобы не застонать, когда наконечник болезненно рвал плоть. Рана затянулась сразу же. Иногда Жатва задавалась вопросом, что будет, если проткнуть тело гвоздем или, например, деревянным колом и оставить так надолго. Сумеет ли ее измененная темной сутью плоть растворить дерево и металл, чтобы вновь стать целой?

Сумрак тоже отбросил в сторону стрелу и обменялся с Жатвой молчаливым взглядом, прежде чем двинуться дальше по влажно чавкающим смятым останкам человеческих тел.

У обоих к перевязи крепились ножны с двумя кинжалами. Идея Жатвы. Они вогнали кинжалы в щели между камнями и с нечеловеческой силой и ловкостью полезли вверх.

Стена была старой, как и все стены захваченного гайстами мира, в котором люди больше не были хозяевами. Скрепляющий раствор крошился даже после тычка пальцем, что уж говорить про клинки. Жатва вонзала клинок в щель над головой, подтягивалась, опираясь носками сапог о крохотные выступы в кладке, и вбивала другой кинжал. Будь она простой женщиной, как когда-то, даже и пытаться бы не стала, но сейчас это получалось легко – не сложнее, чем взобраться на дерево. Маленькие радости измененного сутью тела в промежутках между навязчивым желанием поскорее сдохнуть.

Жатва и Сумрак добрались до края стены почти одновременно. Под открытым небом валялись в беспорядке мечи и шлемы, сломанные луки, кучи нетронутых булыжников и почти полные колчаны стрел. С обеих сторон уже неслись навстречу неминуемой гибели воины со святыми мечами. Но гораздо больше людей мчались прочь, к воротам или к укрытиям, по узким улочкам тесного города с беспорядочно насаженными друг на друга домами.

Если бы Жатва была здесь одна, она непременно сказала бы что-нибудь пафосное этим кожаным мешкам с мясом, костями и напрасной отвагой. Впрочем, какой в этом смысл, если все они скоро обратятся в прах. Останутся только она и Сумрак, которому не нужны слова.

Сумрак скинул черный плащ, слегка заляпанный кровью, аккуратно свернул его и оставил в углу. Его силуэт четко выделялся бледным пятном во тьме, а глаза казались осколками безлунного ночного неба. В каждой руке он сжимал по кинжалу, и их серебристые лезвия ловили на себе тусклые отсветы огней города. Сумрак приподнял уголок рта в улыбке – и у Жатвы перехватило дыхание и защемило где-то внутри.

Не отводя от него взгляда, она опутала волей кровь солдат, что бежали к ней, и заставила их сердца лопнуть. Те повалились с хрипами в предсмертных конвульсиях.

Жатва следила, как тьма сгущается вокруг Сумрака, клубится, расползается во все стороны. В мгновение ока он оказался посреди толпы солдат, бегущих по галерее. Ни один из них даже вскрикнуть не успел. Миг – и раздался звон, с каким мечи падают на камень, а потом и глухие звуки упавших вслед за оружием тел.

Сумрак двинулся дальше, к башне, чтобы убить всех, кто еще не сбежал. А за его спиной остались трупы солдат с аккуратно рассеченными глотками и искаженными ужасом лицами.

Это было прекрасно.

Но Жатва не могла наблюдать за ним вечно. Хозяин отдал приказ, войска кронпринца уже начали окружать город, а она все еще здесь – думает не о захвате крепости, не о крови и криках, а о молчании и черных, как бездна, глазах.

Соберись, кара.

Вернув кинжалы в ножны, Жатва помчалась в противоположную сторону. С ноги выбила дверь в башню и разом схватила кровь находящихся там людей, заставила ее разорвать стенки сосудов, излиться из тел через раззявленные рты, через уши, носы и месиво вместо глаз. Она двигалась вперед, перепрыгивала с одного мерлона на другой, оставляя за собой реки крови и груды трупов.

Толпа напуганных мужчин собралась у ворот, руганью поторапливая тех, кто крутил рукоять скрипучих лебедок. При виде кары несколько из них в отчаянной надежде спастись полезли под ворота, поднятые лишь на шаг над землей. Жатва усмехнулась и волей заставила солдат отпустить лебедки.

Тяжелые ворота с оглушительным грохотом рухнули вниз. Тела смялись под ними, как грязь мнется под сапогом. Одному несчастному придавило ногу, и тот заорал, задергался в безуспешных попытках выбраться. Скрюченные пальцы судорожно впивались в землю, а он все вопил и вопил где-то там, внизу. Остальные молчали.

– Да настанет Великая Кровавая Жатва! – возвестила кара с вершины мерлона.

Она раскинула в стороны руки, словно хотела обнять весь мир. За ее спиной трепыхалось на ветру пламя факела.

– Кричите громче, смертные! Ибо я бог, а крики – ваша молитва!

Жатва широко улыбнулась, блеснув острыми зубами.

И смертные закричали.

Они падали на колени, мочились под себя или пытались бежать, молили о пощаде или проклинали. По приказу хозяина Жатва не могла убивать тех, кто выкрикнет волшебное слово «сдаюсь!», и потому старалась убивать до того, как из искривленных в ужасе ртов вылетит что-то помимо бессвязных воплей.

Покончив с толпой у ворот, где осталось лишь несколько дрожащих солдат посреди багровых луж и частей тел, Жатва прошла сквозь затихшую надвратную башню, в центре которой полыхал в жаровне огонь, вспрыгнула на мерлон и вгляделась в даль. В почти полной темноте города копошились люди. Текли по улицам, огибали дома и щемились в ворота поменьше. Они отпихивали друг друга локтями, пробивали себе кулаками и руганью путь в бессмысленной, но такой ослепляющей надежде, что там, снаружи, их ждет спасение. Однако ждали их только отряды кронпринца, что плотными рядами, не особенно таясь, маршировали по пустошам к частоколу.

Что ж, рыжий и сам справится. Не зря ведь все эти воины протащились через половину королевства. Пусть хоть омоют клинки кровью, пусть испытают себя в бою. Пусть подохнут. Жатва одинаково ненавидела всех людей и не признавала никаких сторон, кроме своей собственной.

Без особой спешки, но все же так, чтобы хозяин не заподозрил неладное, она двинулась дальше по стене, от башни к башне, убивая всех, кто попадался на пути. Она широко улыбалась ночному небу и нагромождению острых крыш, наслаждалась холодным свежим ветром, что обдувал ее покрытое кровью лицо и шевелил волосы, вдыхала всей грудью запахи сырости, камня и смерти, настолько густые, что в них можно было утонуть.

Жаль, все это не могло длиться вечно.

За дверью следующей башни Жатву встретили остатки воинов, что еще сохранили какое-то подобие чести… Или как там это правильно называется у мужчин, когда вместо того, чтобы сдаться или хотя бы бежать в попытке спасти жизнь, они упорно встречают врага с мечами и копьями в дрожащих руках, хоть и понимают, что им не победить. Жатва бы назвала это глупостью, но она ведь не была ни мужчиной, ни солдатом. Лишь оружием, тварью, способной думать только о себе.

Она распахнула дверь – и никто не шевельнулся. Потом медленно, неуклюже воины задергали руками и ногами, развернулись и порубили друг друга, порабощенные волей самой могущественной кары.

Жатва отпустила их, и они повалились на пол, застонали, истекая кровью. Она не стала никого добивать – перешагнула через тела, что извивались в предсмертных корчах и загребали руками пустоту.

Она тоже прошла через это. Много раз умирала. И легче не становилось: все та же боль, тот же страх. Самое паршивое, что страдания ее были бессмысленными. Она не захватывала города во имя своего короля и не защищала их ради своей семьи. Все эти люди знали, за что погибают. За идею, за честь, за золото. Жатву же рубили, полосовали, жгли огнем просто так, ради забавы. И каждый раз она жалела, что темная суть не позволяет ей сделать последний, крохотный шажок к вечному и долгожданному покою.

В полях за стеной и на городских улицах уже затихали бои. Кто-то еще прятался в домах, ведь больше некуда было бежать. С ними разберутся позже, когда воины рыжего начнут прочесывать постройки и укрытия одно за другим.

Город большой. Жатва не могла дотянуться силой даже до его центра. Как Сумраку удалось в одиночку захватить его? Он напал ночью, никем не замеченный. Убил дозорных до того, как те подняли шум. А потом? Если бы он вырезал всех до единого жителей, улицы до сих пор утопали бы в густой смердящей крови, а тела так и лежали бы в ожидании погребальных костров.

Но где же они, живые или мертвые?

Жатва добралась до последних ворот одновременно с Сумраком. Они остановились у стен башни и оглядели друг друга. На теле Сумрака почти не прибавилось следов чужой крови. За его спиной остались аккуратные трупы: мертвецы были похожи на спящих, если не обращать внимания на рассеченные глотки и застывший на лицах ужас. Жатва же была заляпана с головы до ног. А ведь сегодня она даже рук не пачкала: никого не рвала на части и не кусала.

Сумрак одобрительно кивнул. Потом указал рукой с кинжалом на остатки вражеского войска, что из последних сил пыталось пробить дорогу к свободе сквозь ряды королевских латников, и вопросительно поднял брови.

Жатва пожала плечами. Потом заметила в гуще сражения самого́ рыжего на лошади и хозяина. Губы ее разошлись в ухмылке.

Она нащупала волей кровь солдат. Пришлось потрудиться, чтобы не прихватить случайно и «своих». Потом потянула кровь во все стороны.

Головы десятков людей лопнули одна за другой, окатив алым ливнем, осколками костей и ошметками мозгов всех, кто стоял рядом. Всех. Включая рыжего и хозяина.

Кто-то вскрикнул, кого-то стошнило, а потом наступила тишина. Десятки пар глаз обратились к ней, и во взглядах Жатва прочла ужас и благоговение.

Она запрокинула голову и рассмеялась.

Сердце едва не остановилось от страха, когда раздался шум. Кто-то пытался выбить дверь. Мирт вжалась спиной в угол, в который забилась еще несколько часов – или дней? – назад. Ее била крупная дрожь. Она ничего не понимала, только отдельные слова бесконечной молитвы изредка всплывали в вязком, как деготь, разуме.

А потом дверь с грохотом распахнулась. Сквозь слезы Мирт уставилась на расплывчатый силуэт в ореоле света, казавшегося нестерпимо ярким. Женщина. Потом в проходе появилась еще одна тень, и глядеть на них стало проще.

Судорожный всхлип вырвался из ее груди. Это люди…

Люди!

– Смотри-ка, это девчонка, – прозвучал хрипловатый женский голос.

Мирт с трудом поднялась, опираясь рукой о стену. Дрожащие ноги понесли ее прочь из комнаты, из этой тьмы, что стала ей тюрьмой и убежищем. И едва не стала гробницей.

Мужчина шагнул в сторону, освободив проход. Он был высоким и крепким, а в руке держал окровавленный меч с Глазом Видящего. Почему-то у Мирт даже не возникло сомнений в том, что перед ней Истребитель. Счастливая улыбка облегчения уже начала расплываться по ее лицу, как вдруг взгляд упал на пол дальше по коридору. Кровь. Тело.

– Сестра… – слабо прошептала Мирт и пошатнулась.

Мужчина сильной рукой ухватил ее за плечо и не отпускал. Глухо, будто из-под воды, звучали незнакомые голоса. Но она не могла заставить себя оторвать взгляд от кровавого пятна и неподвижного тела. Ряса послушницы, выбритый череп… Лицо оставалось в тени.

Мирт содрогнулась, когда в гудящую голову пришла мысль, что она и сама могла бы лежать сейчас вот так.

Ее вели куда-то, и она покорно переставляла непослушные ноги. Смотрела на кровавые брызги и следы сапог, что разносили эту кровь повсюду. Пришла совершенно неуместная обида: столько времени послушницы провели на коленях, натирая полы до блеска и не обращая внимания на боль в спине и стертые пальцы, – и все зря.

Потом ее усадили на скамью, и только тогда Мирт поняла, что находится в трапезной. Мимо ходили мужчины со святым оружием. Еще здесь была женщина с жутким шрамом на пол-лица, которая молча села прямо на стол и больше не двигалась.

А Мирт все глядела на цепочку следов, тянущихся по когда-то безукоризненно чистому полу, пока с ужасом не осознала, что среди них есть и ее собственные следы.

Скоро народу в трапезной стало больше. Воины заходили, рассаживались за свободные столы и гремели посудой. Мирт вдруг поняла, что ужасно проголодалась.

В конце концов несколько человек окружили ее. Один уселся на скамью напротив и участливо улыбнулся. Он был довольно красивым, с аккуратными рыжими волосами и в богатой одежде. Мирт поглядела ему в глаза и тут же потупилась. Среди шума прозвучал его мягкий голос:

– Как твое имя, сестра?

– Мирт, – тихо откликнулась она.

– Что произошло, Мирт? Ты помнишь, как напали гайсты?

Она качнула головой.

– Я сидела там, в комнате. Слышала крики… – Голос дрожал, и она взмолилась, чтобы хватило сил не заплакать. – Они царапали дверь и бились в нее, но… Как это произошло? Как гайсты попали внутрь?

– Судя по тому, что мы видели, гайсты повалили дерево и по нему перебрались через частокол. Ворота были заперты изнутри. Никто не виноват в этом, Мирт.

Мирт не поверила. Все знают: гайсты не могут объединяться и валить деревья.

– Почему тебя закрыли одну в той комнате?

Нельзя говорить правду. Правда опасна. Если гайстов кто-то запустил внутрь специально… Нет, надо быть осторожнее.

– Я… Это наказание. – Она быстро перебрала в голове правдоподобные варианты и выдавила, почти не испытывая вины: – Я упала во время утренней молитвы, не удержалась на коленях. Я не достойна милости Божией…

– Каждый достоин – или как там у вас говорят? – Рыжеволосый поскреб едва заметную щетину и нахмурился. Видно, ему было так же неловко, как и ей. – Ну что ж… Гайстов здесь больше нет. Ты сможешь провести службу над мертвыми?

Мирт не сразу его поняла. Потом глаза ее округлились. Она вцепилась в рясу и почувствовала, как колени вновь задрожали.

– Службу над мертвыми?.. А… сколько их?

Мужчина, с лица которого не сходила жалость, поискал взглядом кого-то. Мирт тоже оглядела окруживших ее людей, впервые решившись поднять глаза после того, как вышла из комнаты. В основном это были воины в доспехах или камзолах, с оружием у поясов. Их странно одинаковые хмурые лица ничего не выражали.

Ей захотелось обратно в свою темницу.

– Мы насчитали четырнадцать тел, – равнодушно отозвался кто-то из толпы.

Мирт вновь уставилась в пол и прошептала:

– Все…

Все, кого Мирт знала и даже почти любила, все, кто заботился о ней, кто был к ней добр. Икак они умерли – в страшных муках, с криками, которые до сих пор стояли у нее в ушах. Бессмысленно умерли, всего в шаге от заветной цели. А она жива. Единственная, кто не только не смогла очистить душу, но и запятнала ее еще больше.

Холодная и горькая вина разрослась в сердце. Лучше бы это ее забрали гайсты. Еще там, в лесу. Почему же Видящий решил ее пощадить?

Мирт вскинула решительный взгляд на мужчину и сказала:

– Мне нужно в Дертбург.

Эти слова должны были обрести форму, стать целью, клятвой и смыслом. Ответом Видящему, который избрал для нее другой путь и другой конец. Но мужчина развел руками:

– Увы, мы идем на запад, а не на восток. – Кажется, он уже потерял к ней интерес и теперь рассеянно искал среди толпы, кому бы ее перепоручить. – Можем проводить тебя до ближайшего города. Местный епископ поможет тебе.

– Нет! – упрямо и зло воскликнула Мирт. Глава Церкви из Мидфри может помочь ей только добраться до другого монастыря, чтобы там завершили то, за что заплатили ее родителям. – Мне нужно в Дертбург, к архиепископу, к королю! Епископ из Мидфри такой же… Он все знал, я уверена! Они там все в сговоре!

– О чем ты, сестра?

В серых глазах собеседника вновь появился интерес, а все остальные затихли, отвлеклись от разговоров, чтобы послушать глупую, свихнувшуюся от страха девчонку.

Мирт замолчала и прикусила губу. Ответила рыжеволосому хмурым взглядом исподлобья. Когда молчание затянулось, мужчина тяжко вздохнул и стянул с руки перчатку. Тонкие длинные пальцы с ухоженными ногтями украшали золотые кольца и крупный перстень с изображением медведя.

– Видишь это? Королевская печать. Я Эммерих, старший сын короля и вестник его воли. Можешь сказать мне все, что сказала бы ему.

Хмурая складка между бровей ее медленно распрямилась. Мирт растерянно моргнула. Вскочила с места, пытаясь сообразить, стоит ли встать на колени, поклониться, или уже поздно для того и другого. Кронпринц Эммерих небрежно махнул рукой. Рухнув обратно на скамью, Мирт, запинаясь, выпалила:

– Мать Лакифа продает… продавала святые мечи богачам! Я сама видела, как она брала деньги! И того господина тоже видела. Может быть, это он все подстроил, чтобы… чтобы никто не рассказал о нем!

В трапезной на несколько мгновений воцарилась потрясенная тишина. Сердце грохотало в груди, щеки пылали, хоть Мирт по-прежнему было холодно. Она с мольбой, жадно глядела на кронпринца в ожидании его слов.

– Ох, м-м… – пробормотал тот, пробежавшись растерянным взглядом по своим людям. – Мы в этом обязательно разберемся.

– Вы мне не верите?!

Эммерих не успел и рта раскрыть, как сидящая на столе женщина невесело ухмыльнулась, сверкнув пугающе черными глазами:

– Малышка. Он знает про мечи. И король знает. И ваш главный священник, как там его… Я права, рыжий?

Кронпринц промолчал, глядя в сторону.

– Нет… – прошептала Мирт, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Она крепко схватилась за край скамьи. Поглядела на одно лицо, на другое… Многие отводили глаза, но были и те, чьи губы сложились в усмешку.

– Церкви нужны деньги, – безжалостно продолжала женщина со шрамом. – Всем нужны. Но какие-то способы заработка слишком постыдны, чтобы говорить о них вслух. Церковники всегда любили строить из себя святош. Ведь люди не так охотно поклоняются тем, кто слишком похож на них самих.

Эммерих укоризненно покачал головой.

– Вырвать бы твой длинный язык, кара…

– Уже пытались.

– Кара? – опешила Мирт. Все прочее тут же вылетело из головы. – В смысле… кара?!

– Тебе не обо мне нужно беспокоиться, малышка. – Кара изогнула бровь, подалась вперед, практически нависнув над Эммерихом, и вкрадчиво протянула: – А, рыжий? Что будешь делать? Вряд ли в ближайшее время девчонка превратится в меч. Сам знаешь, одно дело – слухи и совсем другое – рот, который не желает закрываться. Если она всем раззвонит…

Кронпринц вдруг грохнул кулаком по столу и рявкнул:

– Заткни уже свою шавку, Вел!

– Шавка, заткнись, – безразлично бросил освободивший Мирт воин с холодными голубыми глазами.

Кара усмехнулась и сложила руки на груди. Кронпринц вновь нацепил участливую, покровительственную улыбку.

– Не слушай кару, сестра. Никто из нас не причинит тебе вреда. Может, отдохнешь немного, поешь? А мы подготовим костры.

Сейчас больше всего на свете Мирт хотелось бы умереть. Внутри было пусто и одновременно полно. Горько, но слезы не текли. Снова она осталась без смысла, без цели, с глубокой дырой в груди и с желанием значить больше горсти монет.

Костры. Мертвые. Это сейчас важно, а после… Нет, сил не осталось заглядывать так далеко.

– Я проведу службу, – глухо откликнулась Мирт, после чего поднялась и побрела, пошатываясь, во двор. В кирху.

***

Ночь озаряло яростное пламя. Под стенами кирхи горели четырнадцать костров. Сильные языки пламени переплетались, выплевывали во тьму раскаленные брызги искр и черный дым, от которого щипало в глазах и першило в горле. И еще этот запах… Мирт никогда прежде не видела, как происходит сожжение. Она и не подозревала, что горящие тела так смердят.

За спиной ее стояли люди, и пламя бросало на них рыжие отсветы, заставляло плясать вытянутые тени. Одни пришли сюда из уважения к служителям Господа, другие просто так, от нечего делать. Мирт было плевать на причины, она была благодарна хотя бы за то, что мужчины сложили костры и перетащили тела, многие из которых пришлось собирать по кусочкам в мешки из-под зерна.

Трупы гайстов сожгли раньше, побросав в кучу, словно мусор, чтобы этот поганый дым не смешивался с дымом погребальных костров. Потом одни воины разошлись по монастырю, выискивая угол для ночлега, а другие расставили в поле шатры и палатки, и теперь с той стороны долетали обрывки разговоров, грубый смех, песни и ругань. Должно быть, многие из солдат видели и нечто похуже обглоданных гайстами трупов послушниц из крохотного разоренного аббатства.

Мирт давно завершила молитву Прощания, состоящую из тридцати пяти строф. Колени болели как никогда, ведь Прощание следовало читать не поднимаясь. Она спокойно выдержала это испытание. Тридцать пять бусин и боль в память о тех, кто ушел навсегда, – ничтожно мало.

И вот, когда долг перед сестрами, отцом-настоятелем Араном и матерью Лакифой был выполнен, пришло время подумать о том, что же дальше.

– Господь, – прошептала Мирт одними губами, глядя на беззвездное небо, озаренное сиянием костров, – я не достойна ни взгляда Твоего, ни милости Твоей, но я стану достойной, клянусь. Я пройду любой стезей, что Ты мне уготовил. Но как понять, что это верный путь?

Трещало объятое пламенем дерево, а сквозь пелену языков и дыма можно было увидеть черные очертания тел. Мирт не смогла опознать большинство из них. Но сестру Юну узнала сразу, по веснушчатой коже. Ни у кого больше не было столько веснушек.

Но теперь нет ни Юны с ее бескорыстной заботой, ни отца Ладана, который мог бы дать совет. Нет вообще никакой цели, ради которой стоило бы продолжать жить.

Вернуться домой, в Мидфри? Исключено! Какой позор: единственная выжившая среди всех послушниц! Насколько же нужно быть недостойной, чтобы Видящий не пожелал ее забрать.

А что, если Бог хочет, чтобы она жила, если раз за разом ограждает ее от гибели?..

– Любой путь верный, и ничто под Твоим взором не случайно. Так ведь?

Мирт украдкой кинула взгляд на кронпринца, который по неведомой ей причине продолжал стоять неподалеку, тогда как его люди уже почти все разошлись.

– Ничто не случайно…

Отец убьет ее, как только увидит, в этом сомнений нет. Здесь, в опустевшем аббатстве, тоже оставаться нельзя. Рано или поздно придут новые служители Церкви и новый настоятель проведет посвящение. В Дертбург теперь идти незачем, раз сильные мира сего знают, что происходит. Впрочем, такое чувство, что знают вообще все, кроме юных послушников и послушниц, чьи души, оказывается, давно уже стали разменной монетой.

Остался лишь один вариант, который не пророчил скорую смерть.

Мирт привычно скомкала пальцами рясу. Руки дрожали от волнения, а сердце ускорилось в трепете перед тем, о чем прежде и помыслить нельзя было.

Она обернулась к кронпринцу. Пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его глаза.

– Возьмите меня с собой. Пожалуйста, ваше… м-м… господин. Я буду полезной, обещаю.

Эммерих удивленно приподнял брови, окинул ее странным оценивающим взглядом, значения которого Мирт не поняла, и произнес тоном, каким обычно разговаривают с ребенком, когда не хотят его обидеть:

– Мы идем на войну, сестра. С нами небезопасно, не говоря уже о том, что ты будешь единственной девушкой среди почти четырех сотен мужчин. Кара не в счет. Если не хочешь оставаться здесь, я выделю людей, которые проводят тебя до другого аббатства. Или до города.

Мирт не обижало подобное отношение. Она прекрасно понимала, как сейчас выглядит: грустная сиротка, до которой теперь никому нет дела. Неразговорчивая, сломленная. Таких, как она, принято сторониться.

Упрямо качнув головой и всеми силами стараясь не отвести взгляд, она произнесла:

– Видящий не примет душу, что отдана недобровольно. Мертвая я бесполезна, но… Видящий спас меня не просто так, я верю в это. Зачем? Думаю, узнать можно только в самом конце. Возьмите меня с собой.

– Ты могла бы затеряться в городе, среди простых людей. Никто не узнает, что ты была послушницей.

Никому не нужна такая обуза. Лишний рот. Еще одна проблема, когда и своих-то по горло. Но Мирт не собиралась сдаваться. Она подступила к кронпринцу почти вплотную. Непозволительно близко.

– Именно вы появились здесь. Что это, если не знак Господа? Пожалуйста. Я не буду мешать. Я… я могу готовить, чистить доспехи, лошадей, могу писать письма! Могу читать молитвы над мертвыми… – Голос ее предательски дрогнул, а уверенность превратилась в отчаянную мольбу. – Только не оставляйте меня здесь одну!

Мирт готова была хоть на колени рухнуть, если это поможет. Она не знала, как вести себя в присутствии высшей власти, можно ли глядеть кронпринцу в глаза, можно ли говорить до того, как спросят. Даже как правильно к нему обращаться, не знала. Но в душе ее горела решимость – почти так же ярко, как погребальный костер в ночи. Решимость, подпитанная безысходностью.

Эммерих со смесью сомнения и жалости глядел на Мирт и молчал. Молчал так долго, что на глазах ее уже готовы были выступить слезы, которые она так ненавидела. Жизнь резко изменилась в последнее время. Сложно, оказывается, принимать решения и идти собственной дорогой, когда всегда только и делала, что исполняла чужие указания.

– Разве можно заставлять служителей Видящего чистить лошадей? – слабо улыбнувшись, сказал кронпринц.

– Труд – это молитва, – убежденно откликнулась Мирт. – Труд, боль и отказ от благ очищают душу, приближая нас к Господу. Мне придется много трудиться, чтобы стать достойной милости Его. – Она помолчала и тихо добавила: – Или много страдать.

Кронпринц протяжно вздохнул. Тени и теплые отсветы костров танцевали на его гладком лице с правильными чертами. Улыбка стала печальной.

– Что ж, сестра… Боюсь, скоро и правда придется читать молитвы над мертвыми, а помощь на кухне уже сейчас лишней не будет. Только найди сапоги получше.

Мирт тихонько выдохнула и неуклюже поклонилась, едва не коснувшись обритой макушкой груди кронпринца.

– Спасибо, добрый господин. Я помолюсь за всех вас сегодня.

Она совсем не доверяла ему – после случая с тем богачом и после всего, что узнала о Церкви и власти. Но верила, что их встреча не была случайной. Мирт не могла знать замыслов Видящего, не представляла, что ей уготовано. Но собиралась просто идти вперед в надежде, что все прояснится, когда придет время.

***

Пока догорали костры, а уставшие после дневного перехода люди занимали свободные помещения монастыря и готовились ко сну, Эммерих собрал командиров отрядов в трапезной для обсуждения планов на завтрашний день. Разошлись они далеко за полночь.

Веллан подождал, пока все покинут трапезную, и только тогда обратился к кронпринцу, чтобы не злить его лишний раз, вступая в спор при всех:

– Эрих, девчонке не место среди толпы грязных мужиков, которые идут умирать.

Они сидели напротив друг друга за длинным столом, потемневшим от времени. Среди посуды с остатками наскоро сваренной похлебки лежала карта, вышитая на тонкой коже. Там же примостился небольшой бочонок превосходного сидра, которым кронпринц любезно поделился с командирами. Алкоголя в кладовых аббатства не нашлось: монахи держали вечный пост для очищения тела и души.

Судя по болезненному виду выжившей девчонки, ее телу пост не пошел на пользу: она была почти на грани истощения. А о душе Веллан судить даже не взялся бы.

Эммерих устало вздохнул и наполнил кубок. Пить из местных деревянных чаш, воняющих старостью и гнилью, он побрезговал.

– Будешь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, наполнил чашу Веллана остатками столичного сидра. – Это не просто девчонка, а послушница. Грех оставить в беде служителя Видящего.

– Ее место в монастыре, – хмуро напомнил Веллан. – А в дороге она только мешаться будет.

Эммерих натянуто усмехнулся.

– Все-то тебе не так, Вел. Дай только повод поворчать. Или ты из принципа против любого моего решения?

– Я против только глупых решений.

Эммерих в притворном возмущении всплеснул руками:

– Не забывай, с кем говоришь.

– Нижайше прошу прощения, ваше высочество, – съязвил Веллан, взял чашу и сделал глоток.

Хороший сидр. Только ради бесплатного столичного алкоголя можно было чуток потерпеть компанию кронпринца, с этой его фальшиво доброжелательной миной.

– Ну, раз мое мнение не требуется, – произнес Веллан, – предлагаю перейти к другой теме. Через пару дней мы подойдем к замку Эрстхейм. Он укреплен гораздо лучше, чем Тайфри, однако его легко отрезать от большой земли, если разрушить мост. Вряд ли Ингольва или кого-то важного следует искать там.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но нам и не нужен Ингольв. Сейчас главное – заполучить Сумрака. Это заставит короля Фаррахая первым просить переговоров.

В этом Веллан сильно сомневался. Вообще вся эта ситуация – нападение на чужую крепость без каких-либо разъяснений – вызывала множество вопросов. Что-то не стыковалось, что-то тревожило, как и любой конфликт с применением силы кары, но он пока не мог понять, что именно.

Задумчиво постукивая длинными пальцами по чаше, Веллан протянул:

– Не думаю, что он напал бы так нагло, имея при себе только один козырь в лице Сумрака.

Протяжный вздох Эммериха говорил, что тот разделяет его сомнения.

– Да, меня тоже сильно беспокоит, что мы почти ничего не знаем о наших врагах. Но ни о каких других карах шпионы не докладывали. Не говоря уж о том, что нам известны почти все владельцы остальных ключей.

– И что же вы собираетесь с ними делать?

Кронпринц помолчал немного, прежде чем ответить. Наверняка размышлял, какую часть правды можно раскрыть без последствий. Он не доверял Веллану, как и Веллан не доверял ему. Но, при всех раздражающих чертах, его высочество никак нельзя было назвать тупым. Видали правителей и похуже.

Эммерих сделал хороший глоток из кубка и произнес:

– Ключи разбросаны по разным королевствам. В частных коллекциях собирателей диковинок, в родовых хранилищах как передаваемое из поколения в поколение сокровище, в руках правителей как дополнительный инструмент устрашения, в церковных тайниках – как зло, что не должно попасть людям в руки. Если мы не сможем заполучить их, то хотя бы должны быть уверены, что и враг их не получит. – Он изогнул рыжую бровь, а в тоне появилась усмешка: – Кстати, о карах и врагах. У тебя уже наверняка есть план, следуя которому ты героически врываешься в Эрстхейм в компании Жатвы и освобождаешь его ровнехонько к приходу моего войска?

– Да, план примерно такой.

– Значит, нелишней будет предосторожность на случай твоей внезапной смерти. Я, конечно, не сомневаюсь, что ты живучий парень, однако ключик лучше оставить в безопасности на нашей стороне. Любой, кто первым грохнет тебя, тут же завладеет силой кары.

Веллан смерил кронпринца презрительным взглядом.

– Я не настолько глуп, чтобы таскать его с собой.

– О, не сомневаюсь, – закатил глаза Эммерих, но быстро сделался вновь серьезным. – Есть же какое-то правило? Я слышал, что кара не может отойти далеко от ключа и его владельца.

Неужели всезнающий принц знает не все? Веллан не был уверен, что тот не притворяется по какой-то причине, и все же решил оставить кое-что при себе. Ответил уклончиво:

– Да. Алхимики и святоши не уничтожили тварей, но постарались связать их правилами и запретами. Кара действительно не сможет уйти далеко.

– Можешь отдать ключ мне. Я как раз буду поблизости.

– Простите, ваше высочество, но я уже подыскал человечка на роль временного хранителя.

– Не доверяешь мне? – Эммерих холодно усмехнулся. – Если бы я собирался забрать ключ, то давно уже приказал бы тебя убить.

– Это лишь предосторожность. Чем меньше людей будет знать, у кого находится ключ, тем лучше.

Веллан выпил еще, стараясь не вдыхать запах сырого подгнивающего дерева. Какое же все-таки кощунство – портить вкус прекрасного сидра вонючей старой посудой. Надо бы обзавестись собственным кубком на случай, если снова придется пить в разоренном аббатстве в свете погребальных костров.