Все время после обеда и до самого вечера послушницы проводили за переписыванием Послания. Каждая из них до посвящения должна была завершить тридцать пять экземпляров – полностью оформленных, без помарок и пятен. Распространение Послания тоже было частью аскезы. Кропотливый труд требовал полной сосредоточенности и твердой руки, но Мирт недоставало ни того ни другого.

Читать и писать ее научили здесь, в аббатстве. Многие часы послушницы проводили за копированием принятого Церковью шрифта, и теперь экземпляры Послания, выходящие из-под их перьев, имели лишь незначительные различия. Сестер обучали всему, что необходимо для изготовления книг. Мирт знала, под каким углом обрезать гусиное перо, как изготовить чернила из дубовых галлов, коры и железных гвоздей, как сварить клей, чтобы сделать обложку из нескольких слоев льняной ткани, которая при высыхании становится твердой. Иногда в монастырь привозили куски кожи, из которых получались богатые обложки. Такое Послание уже не каждый мог себе позволить.

Мирт никогда не доверяли облачать ее образцы Послания в кожу. Хоть она и прикладывала неимоверные усилия, старательно и медленно выводила каждую букву, но подавить дрожь в руках была не способна. Линии у нее выходили неуверенные, и старшая монахиня Лакифа при проверке обязательно находила лишний завиток или утолщение там, где его быть не должно.

Эти мелкие недочеты снова возвращали Мирт к мыслям, что такому бесполезному существу, как она, не место среди усердных послушниц, каждая из которых выводила идеальные, словно самим Господом написанные, буквы.

Мирт нависла над желтоватым листом бумаги, заполненным до половины бурыми буквами. Залу тускло освещали свечи, расставленные по центру длинного стола, за которым друг напротив друга сидели послушницы. Пламя еле заметно дрожало от дыхания сестер, тихонько потрескивали фитильки, скрипели перья. Иногда какая-нибудь из девушек с хрустом расправляла плечи и разминала затекшую шею, но больше ничто не нарушало тишину в эти несколько часов.

Мирт подходила к концу листа и уже успела порадоваться, что не допустила ни одной помарки, как вдруг залу огласил скрежет стула по каменному полу. Она неизбежно вздрогнула и резко втянула воздух, а ее перо оставило длинный росчерк на пол-листа. Послушницы подняли головы и поглядели сначала на возмутительницу спокойствия, потом на Мирт. На лицах одних она прочитала молчаливое сожаление о безвозвратно испорченной работе, на других – недоумение. Старшая сестра Карисса с осуждением поджала губы. И хоть неясно было, на кого оно направлено, Мирт тут же решила, что на нее.

– Прошу прощения, – тихо пробормотала скрежетнувшая стулом сестра, мазнув взглядом по испорченному листу, после чего устроилась поудобнее и вновь склонилась над работой.

Прикрыв глаза, Мирт длинно и тихо выдохнула, едва сдержавшись, чтобы не застонать от разочарования, убрала лист и вытащила новый. К тому времени как прозвенел колокол, возвещающий о скором начале вечерней трапезы, готовых листов Послания у нее скопилось до обидного мало. Некоторые из послушниц, что поступили в монастырь позже Мирт, уже завершили свои тридцать пять книг с божественными заповедями и основными молитвами. Она же пока трудилась над тридцать четвертой. Это не могло не огорчать.

Послушницы задвигали стульями, спешно привели в порядок рабочие места, потушили свечи и потянулись к выходу. Мирт, как обычно, шла позади. Она повертела кистью руки, разминая ноющее запястье, помассировала опухший сустав среднего пальца. Мысли ее все еще были обращены к катастрофической неуспеваемости, так что она не сразу заметила, что кто-то идет с ней рядом.

Мирт повернула голову, и сердце тут же кольнуло от нехорошего предчувствия, которое возникало всякий раз при взгляде на эти сжатые в тонкую полоску губы.

– Что с тобой такое, сестра? – без эмоций произнесла Карисса. Однако Мирт была уверена, что та осуждает ее за недавнее, поэтому вжала голову в плечи и испуганно пролепетала:

– Прости, сестра. Я не достойна милости Божией.

Эти слова давно превратились в мантру.

– Каждый достоин, кто верует и служит, – откликнулась Карисса. – Но не увиливай. Я ведь вижу. Все видят.

Под ее строгим изучающим взглядом Мирт всегда чувствовала себя неуютно и оттого предпочитала глядеть под ноги.

– М-м?..

– Ты и прежде была излишне дерганой и недостаточно внимательной, – безапелляционно отчеканила сестра, – но ныне твою рассеянность уже не спишешь на случай. За два года ты должна была привыкнуть к здешним порядкам, к окружению и своим сестрам, но ты по-прежнему будто чего-то боишься.

Мирт вскинула на Кариссу растерянный, беспомощный взгляд.

Они уже спустились по лестнице и теперь шли к трапезной по длинному коридору, освещенному редкими чадящими факелами. Пламя колыхалось на сквозняке, а за открытыми вытянутыми окнами виднелось подкрашенное гаснущим закатом небо.

Карисса шумно вздохнула, поморщилась и тихо, чтобы не услышали остальные, спросила:

– Тебя часто били, да?

В ответ Мирт лишь хлопнула светлыми ресницами, ошарашенная как догадкой сестры, так и тем, что та решилась поднять тему прошлого. Карисса, видно, тоже чувствовала себя неуютно. Она мельком взглянула на Мирт, отвела глаза и провела ладонью по безукоризненно выбритому черепу.

– Что ж, об этом в первую очередь можно подумать, глядя на то, как ты шарахаешься ото всех. Но мы тебе не враги. Никто из нас. Мы сестры. И делаем одно дело – служим Господу по мере своих сил. Ты ведь тоже за этим сюда пришла.

– Да, я знаю, – выдавила Мирт, не понимая, к чему клонит Карисса.

– Но это ведь не единственная проблема, так? Твое прошлое. Потому я и спрашиваю: что с тобой происходит? Расскажи, и я постараюсь помочь.

– Благодарю, сестра. Нет ничего такого, с чем мне требуется помощь.

Карисса прищурилась и снова в молчаливом осуждении поджала губы.

– Ты ведь не дура, прости, Господи, грубость мою. Почему же ведешь себя, как… Твои рассеянность и медлительность немало досаждают остальным сестрам. Пойми, что каждый слаб в одиночку, но вместе мы скорее достигнем заветной цели.

Сестра Карисса взглянула на нее многозначительно. Может, ожидала какого-то ответа. Но у Мирт по-прежнему стоял в голове туман, и она не смогла придумать ничего лучше, чем просто кивнуть в надежде, что старшей этого будет достаточно.

Шагая рядом в хвосте группы, они вошли сквозь распахнутые двери в просторную трапезную. Лишь один из столов был накрыт к ужину. Остальные пустовали, напоминая о былых временах, когда обитателей в аббатстве насчитывалось в разы больше.

Скромный ужин состоял из жидкой овощной похлебки и кусочка утреннего хлеба. Несмотря на то что монастырская пища не отличалась разнообразием, а монахини и послушницы придерживались строгого поста с самого появления здесь, это все равно было лучше жалких объедков, которые мать не особенно регулярно удосуживалась оставлять для Мирт.

Завершился день очередной молитвой на тридцать пять бусин и тщетными попытками заснуть.

***

Мирт лежала на жесткой койке, глядела в потолок и думала. Когда ворочаешься с боку на бок несколько часов подряд в ожидании сна, ничего другого и не остается, кроме как размышлять о прошлом и будущем.

Удивительно, но в прежние времена, когда она была всего лишь грязной оборванкой, до которой никому нет дела, спалось ей куда спокойнее. Нередко она ночевала на чужих сеновалах, если отец становился особенно невыносим и страшно было попадаться ему на глаза. Мирт знала каждый заброшенный подвал крохотного городка Мидфри, за пределы которого ни разу не выбиралась. Знала, что можно заночевать в конюшне в обнимку с новорожденными жеребятами или в коровнике, если утром улизнуть оттуда до первой дойки. Иногда она забредала на соседскую псарню, где можно было согреться, зарывшись в сено в окружении жмущихся друг к дружке собак.

В любую из этих ночей она могла заснуть. Наверное, в те времена груз ответственности не так сильно давил на плечи, а смерть представлялась чем-то далеким и туманным. Она ни во что не верила и ничего не желала, занятая лишь размышлениями о том, где бы раздобыть еды. Но теперь, когда ей показали, что мир значительно больше грязного, занюханного городка и что жизнь человеческая – даже ее, Мирт, жалкая жизнь – может чего-то стоить, вина постоянно преследовала ее. Вина за прошлое и за то, кто она есть. И страх, что скоро все хорошее закончится.

Такие мысли неизменно крутились по ночам в ее гудящей и тяжелой от недосыпа голове. А еще мысли о том, что будет, если ее душа так и не превратится в оружие.

Как проходит ритуал? Можно ли понять заранее, достаточно ли Мирт очистилась от скверны мирской, чтобы Видящий принял ее жертву? И самый главный вопрос: примет ли Господь душу, что отдана не из желания помочь в борьбе с темной сутью, а от безысходности?

Мирт вдруг осознала, что теперь посвящение кажется уже не таким пугающим. Будто бы что-то изменилось после рассказа Юны. Мирт ни разу в жизни не видела гайстов, а наполовину выдуманные истории других детей или пьяная похвальба очевидцев ничего не значили для нее. Но Юна точно знала, о чем говорит. Может, чужая боль и чужая трагедия помогут принять будущее?

«Нужно будет расспросить остальных», – решила Мирт, ерзая под колючим одеялом и пытаясь устроиться поудобнее.

Прошла, наверное, уже половина ночи. Сложно оценить время, когда минуты тянутся бесконечно долго. Когда кажется, что уже вот-вот накроет сон, но он, будто в насмешку, все ускользает, отдаляется, доводя до отчаяния. Иногда Мирт хотелось плакать от дикого желания поспать и невозможности уснуть. Но чаще она просто лежала и ждала, смирившись, что ничего уже не изменится.

Ночь выдалась на удивление тихая. Ветер по-прежнему шумел за окнами сухими ветками и остатками листвы, которую гонял по каменным дорожкам. Сломанная задвижка на створке пока держалась. И Мирт даже не особенно переживала, что сон не идет, потому что хотя бы полежать в тишине без вздрагиваний из-за резких звуков уже было благом. Но вскоре мысли об отдыхе вытеснило понимание, что придется все-таки вставать и тащиться по холоду в темноте к отхожему месту, которое находилось далеко от кирхи.

Мирт поворочалась в постели еще немного, а потом со вздохом разочарования поднялась, нашарила обувь под койкой, завернулась в одеяло и побрела к выходу.

Благодаря подошвам из мягкого войлока шаги ее были почти бесшумными, и ничто не тревожило ночного спокойствия монастыря, но по оставшейся с давних времен привычке Мирт ступала осторожно, вглядывалась в зияющие чернотой боковые проходы и слушала шорохи. Темноты она не боялась: давно к ней привыкла, да и путь по знакомым коридорам могла бы преодолеть даже с закрытыми глазами. Однако ощущение невнятной тревоги не покидало ее.

Наконец в конце коридора она нащупала дверь. Засов почему-то оказался отодвинут, хотя запирать все двери на ночь было строгим правилом аббатства. Мирт осторожно выскользнула наружу. Холодный воздух тут же забрался под тонкое одеяло, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Мирт зябко повела плечами и вдруг заметила отсветы тусклого пламени, падающие на брусчатку. За углом арки кто-то стоял.

Она замерла и прислушалась. Сквозь шелест ветра можно было различить какую-то возню и тихий звон металла. Собрав волю в кулак, Мирт подобралась к самому углу, затаила дыхание и выглянула.

В нескольких шагах от нее стояла мать Лакифа со свечой в руке. Пламя выхватывало из ночного мрака ежик седых волос, острые, обтянутые кожей скулы, морщины у губ и носа. С легким прищуром монахиня наблюдала за мужчиной в темных одеждах. Мирт впервые видела его, но, судя по всему, он не имел никакого отношения к Церкви.

Мужчина прятал в большую седельную сумку обернутые тряпицей мечи. На крестовинах был изображен круг с широко раскрытым глазом внутри – символ Церкви Видящего, который ставят только на святом оружии.

По телу Мирт прокатилась волна ледяных мурашек. Глаза ее расширились от изумления и пришедшего на ум смутного подозрения, тревожно забилось сердце. Она снова спряталась, пару мгновений судорожно соображала, как поступить, и тихо, на цыпочках, скользнула в противоположную от монахини и ночного гостя сторону. Мирт укрылась за выступающим краем арки в надежде, что когда Лакифа будет возвращаться, то не заметит ее. Просто так уйти и не узнать, в чем дело, она не могла.

Когда звуки возни прекратились, Мирт услышала звон монет, приглушенный мешковиной.

– От лица моего господина выражаю вам благодарность, – произнес мужчина хрипловатым низким голосом. – Как скоро вы сможете выделить еще хотя бы пару клинков?

– А вам все мало? – усмехнулась мать Лакифа.

– Неспокойные времена, сами знаете, – буднично откликнулся незнакомец, будто речь шла не о святом оружии, а о мешках с зерном. – Мы лишь хотим обеспечить себе комфортную жизнь без страха перед тварями и без нужды полагаться на чужую помощь. Вы ведь тоже этого хотите, не так ли?

– Умерьте аппетиты, иначе к нам возникнут вопросы. Один или два меча можно утаить, списав на неудачный ритуал, но если Истребители недосчитаются половины положенных им клинков…

– Вознаграждение вполне соответствует рискам. Итак?

Послышался длинный вздох.

– Посвящение только через две недели. Понадобится время и для проведения прочих ритуалов.

– А нельзя ли как-то ускорить процесс? Скажем, готовить послушниц не два года, а год? Господин готов щедро заплатить вам за поиски новых путей.

– Мы и без того выдерживаем минимально короткий срок, – сухо заметила мать Лакифа.

– Жаль, жаль. Остается надеяться, что в следующий раз желающих будет больше.

– Увеличьте вознаграждение семьям – и желающие потекут рекой. Родители куда охотнее расстаются с детьми за звонкую монету, а не за идею.

– Я непременно озвучу ваше предложение господину.

Звуки удаляющихся шагов возвестили о завершении разговора. Мирт вжалась в стену и затаила дыхание.

Раздался глухой стук копыт и шелест шагов монахини. Крохотный огонек свечи ненадолго осветил пространство напротив двери, но до угла Мирт не достал. Лакифа даже не стала осматриваться. Дверь слабо скрипнула и закрылась за ее спиной, скрежетнул засов.

Мирт так и осталась стоять, дрожа то ли от холода, то ли от услышанного. Ей казалось, что если она отлипнет от стены, то непременно рухнет на землю из-за слабости в коленях. Сырой воздух холодил лицо и голые ноги. Сквозь гул в ушах Мирт услышала чей-то слабый всхлип и поняла, что это ее собственный.

Сначала пришло возмущение: торговать святыми мечами и чужими душами – вопиющее кощунство! Следом нагрянул страх.

Что теперь делать?

В голове царила полнейшая неразбериха. Как долго это продолжается? Каждый год в аббатство приходят девушки, чтобы стать послушницами. Мирт знала тех, кто прошел посвящение до нее. Их души уже давно должны были защищать людей от гайстов. Но если неизвестный явился за клинками только сейчас, означает ли это, что Лакифа заранее скрыла несколько мечей, намереваясь продать их в будущем?

Пришлось долго восстанавливать дыхание и ждать, пока ноющее сердце перестанет выпрыгивать из груди. Немного успокоившись, Мирт добрела до отхожего места и вернулась, вздрагивая чаще обычного от малейшего шороха и криков ночной птицы. В каком-то отупении она подергала дверь, которая, разумеется, оказалась заперта изнутри.

Крадучись и постоянно оглядываясь, Мирт обошла крыло монастыря в поисках окна с разболтанной щеколдой. Цоколь слегка выступал над землей. Она забралась на него, зацепилась пальцами за оконный проем и подергала ставню в попытке расшатать задвижку. Та поддалась, створки со скрипом разошлись в стороны. Мирт с трудом подтянулась на руках и протиснулась внутрь, мысленно возблагодарив Господа за свое худощавое тельце.

Заснуть в эту ночь она так и не смогла.

Специальный отряд армии Хавенгура в народе именовали Истребителями. И единственной их задачей было уничтожение гайстов. Некоторые ученые-алхимики утверждали, что уничтожить темную суть невозможно, а можно лишь отделить от тела, перекрыв ей таким образом доступ в материальный мир. Но подобные тонкости обычным людям казались слишком сложными. Так что даже сами Истребители называли свое дело уничтожением. Ну или изгнанием.

Чуть больше ста лет назад в результате нелепой ошибки первые гайсты оказались на свободе. Они быстро разбежались по континенту и принялись порождать себе подобных с ужасающим рвением. Хотя никто вначале не предполагал, что такое вообще возможно, и уж тем более никто не знал как.

Лишь в результате союза, граничащего с богохульством, – объединения церковных сил и знаний алхимиков, – путем множества проб и ошибок удалось создать оружие, способное противостоять гайстам. Отданная добровольно душа священнослужителя, помещенная в меч, наделяла кусок металла почти божественной силой.

Священники видели в этом открытии Божий Промысел и возможность лишний раз доказать миру, что душа истинно верующего вкупе с добродетелью и самопожертвованием обретает великую силу для борьбы со злом. Алхимики же полагали, что все дело в том, что душа противоположна по свойствам темной сути.

Сотни священнослужителей (которых и так поубавилось после запечатывания кар) жертвовали души для создания особых, святых клинков. По всему континенту, как грибы после дождя, росли монастыри, куда принимали на обучение юношей и девушек, желающих отдать жизни за род людской и превратить свои души в оружие.

Право на владение божественным мечом могли получить только искуснейшие мечники, из которых впоследствии и сформировали отряды для защиты городов-крепостей.

Веллан Родеган командовал одним из таких отрядов. Когда-то их всех – одного раньше, другого позже – после обучения в столичной военной академии перевели в Крайфорт и расквартировали в башнях крепостной стены. Двадцать Истребителей и семьдесят стражников охраняли город, не считая отрядов из призванных на обязательную службу горожан. Примерно столько же было и в Тайфри. По слухам, ни один из них не сумел даже ранить Сумрака, когда тот в одиночку пришел захватывать крепость.

Веллан отлично понимал, что на одной крепости фаррахайцы не остановятся. Все это понимали. И пока король собирал войска, которых все равно было бы недостаточно для противостояния каре, Веллан решил пойти на отчаянный шаг, чтобы обрести хоть какой-то козырь в надвигающейся войне.

Разумеется, он не раз прокручивал в голове ситуацию, что Жатва сможет каким-то образом освободиться от контракта и всех перебить. Однако городу в любом случае грозила неизбежная гибель от рук другого кары. А теперь хотя бы появился шанс защититься.

Этими мыслями Веллан и поделился с остальными Истребителями на общем собрании за два дня до заключения контракта. Разумеется, идея жить под одной крышей с карой пришлась по душе не всем. Но Веллан ни у кого не собирался спрашивать разрешения.

Утром, когда Веллан спустился к завтраку, воины встретили его удивленными взглядами, будто и в самом деле не ожидали увидеть живым. Их опасения основывались на легендах, местами преувеличенных, а местами вообще не имеющих ничего общего с реальностью. Никто из этих мужчин никогда не встречал кару, но Веллана вполне устраивало, что они ее заранее боятся. Нельзя позволять кому-то проявлять к Жатве расположение или сочувствие: она обязательно обернет это в свою пользу.

Скоро за столом к Веллану присоединились Мадмар и Йенс. Первый лишь мрачно кивнул и склонился над порцией ячменной каши. Второй же вместо приветствия указал на бурые повязки на запястьях командира. На ткани, прикрывающей место укуса, темнело внушительное пятно засохшей крови с разводами сукровицы.

– Пора перевязать.

– Займешься перед обходом, – отмахнулся Веллан.

Последним в трапезной появился Никс, со своей всегдашней расслабленной полуулыбкой на гладко выбритом лице. Этим утром он был единственным, кто не глядел на командира с угрюмостью и осуждением.

– Как ночь? – поинтересовался Никс, плюхнувшись на стул.

– Ты про гайстов, кару, горожан или мою скромную персону? – Веллан отодвинул пустую тарелку. Из-за собственных опасений по поводу поведения Жатвы он почти не спал, а когда ему все же удавалось погрузиться в тревожную липкую дремоту, вскакивал от каждого шороха. Но, разумеется, об этом его людям знать ни к чему. – Со стены донесений не было. В городе пока тихо, хотя слухи о каре уже расползлись.

– Народ будет недоволен, – проворчал Мадмар. – Они все пришли сюда только потому, что стена защищает их от тварей. А ты взял и провел одну из них в город. Как бы и правда не начались волнения. Теперь-то люди вряд ли почувствуют себя в безопасности.

– Плевать мне, как они себя чувствуют. И ты, Мад, завязывай с нытьем, надоел уже.

Никс с издевкой хмыкнул:

– Не выспался, а, командир?

Веллан смерил его хмурым взглядом, но утруждать себя ответом не стал.

– Сегодня особое внимание уделите юго-западному сектору. Вчера под вечер в той стороне слышали шум за частоколом.

– Давненько мы гайстов не видели в окрестностях Крайфорта. Даже как-то настораживает.

– Может, это просто дикие животные.

Веллан встал и собирался было покинуть трапезную, как дверь резко распахнулась и с улицы влетел посыльный. Юноша быстро оглядел сидящих за столами воинов, и взгляд его остановился на командире.

– Капитан Родеган! – Посыльный взмахнул рукой, торопливо подошел к Веллану и протянул маленькую полоску бумаги, свернутую в трубочку. – Вам послание. Только что голубь прилетел, и плац-адъютант меня направил прямиком к вам.

– Спасибо, можешь идти.

Веллан развернул послание, пробежался глазами по тонким крохотным буквам и смял бумагу в кулаке.

– Вот же ублюдок, – тихо процедил он сквозь зубы, откашлялся и обернулся ко всем остальным. – Через два дня кронпринц почтит наше захолустье своим присутствием. Приведите себя в порядок и передайте остальным.

– Да, командир! – откликнулись воины нестройным хором и загомонили, обсуждая новость.

Веллан покинул трапезную в еще более мрачном расположении духа.

***

Высокий грубо отесанный частокол щерился острыми зубьями на границе земель Крайфорта. Распорки и цоколь из камня укрепляли толстые бревна. Это была первая линия защиты от гайстов, огораживающая широкую полосу полей и пастбищ у каменных стен города-крепости.

Только так и выглядели поселения. Вырвавшись на свободу чуть больше века назад, твари принялись опустошать незащищенные деревушки и отдельно стоящие фермы на своем пути. Они с легкостью выбивали двери, прорывались сквозь окна, затянутые бычьим пузырем или слюдой. Лишь крепости могли защитить людей от кровожадных существ.

Вскоре немногочисленные укрепленные города оказались перенаселены. Потом начался голод: работать в полях стало слишком опасно. За голодом пришли и болезни, собравшие среди выживших обильную жатву. И только благодаря созданию святого оружия у загнанных в угол людей появился хоть какой-то шанс отвоевать землю обратно.

Истребители денно и нощно патрулировали территорию Крайфорта на случай, если какой-то из тварей все же удастся преодолеть частокол. Ночью часовые в основном наблюдали со стены и делали обходы с внутренней стороны заграждения, а днем выходили за ворота – старались уничтожать гайстов до того, как те станут проблемой.

Никс и Мадмар шагали по утоптанной дороге, что тянулась от ворот каменной крепости к воротам частокола, а дальше вела сквозь леса, рощи и населенные гайстами земли к другому островку относительной безопасности, также обозначенному высоким забором. Изредка выходить за ворота могли позволить себе лишь обладатели святого оружия. Торговля стала слишком рискованным и оттого невероятно дорогим делом, а на путешествие в соседний город могла сподвигнуть разве что крайняя нужда.

Никс лишь дважды бывал в долгой дороге. Впервые – четыре года назад, когда после обучения в столице его вместе с товарищами направили в Крайфорт пополнить ряды Истребителей. Никто из них не выбирал место службы. Они отправлялись туда, где были нужны, и чаще всего там и оставались до самой смерти. Во второй раз он покинул город совсем недавно – для секретной вылазки в аббатство Швайген.

Раньше Никс особо не думал о будущем. Он наслаждался настоящим, пока было можно, и теми привилегиями, которые получают Истребители в обмен на ежедневный риск. Он не хотел ничего другого, лишь бы жизнь не менялась слишком быстро. Но вот фаррахайцы развязали войну, кара покинула гробницу, и неизвестно, чего ждать дальше. Перемены уже начались, и что-то подсказывало, что спокойная жизнь теперь никому не светит.

Хриплый голос Мадмара выдернул его из задумчивости:

– Что это ты притих, а? Волнуешься, что гайстов встретим за воротами?

Никс выдавил беззаботную усмешку.

– Наоборот. Руки чешутся замочить парочку тварей.

Мадмар хмыкнул, провел пятерней по коротким волосам цвета соли с перцем и проворчал:

– Не нравится мне все это. Я шел в Истребители с мыслью, что помогу избавить мир от темной сути. Но все, что мы делаем, – это защищаем каждый свой клочок земли и прячемся в страхе за стенами вместо того, чтобы собрать силы и начать планомерное уничтожение тварей.

Никс удивленно вскинул брови.

– Пла… чего? Ты уже почти старик, Мад. Какие походы, какие сражения? Сидеть бы тебе в кресле на террасе у яблоневого сада, неспешно попивая теплое молочко.

– Не оборзел, малец? – Мадмар отвесил Никсу шутливый подзатыльник, но потом вновь нахмурился. – В одном ты прав. Я старею. Всю жизнь провел за стенами в ожидании, что мы отвоюем подаренную Видящим землю при помощи святого оружия. Похоже, не дождусь.

Мадмар был одним из самых старших членов отряда, а Никс – из младших. Четыре года назад их поставили в двойку, и с тех пор они вместе ходили в патрули. В охоте на гайстов доверие не менее важно, чем мастерство. Иначе как сосредоточиться на битве, если переживать каждый миг, что напарник бросит тебя, испугавшись тварей?

– Брось ты, – легкомысленно отмахнулся Никс. – Чем плоха наша жизнь? Лучше потихоньку делать то, что нам по силам, а не кидаться в битву, которую не выиграть. Уже пытались истребить гайстов, помнишь? Не вышло, хоть даже их было гораздо меньше, чем сейчас. Так называемое великое очищение от темной сути не продлилось и пары недель. Столько народу полегло. Пора смириться, что гайсты – такая же часть мира, как и мы.

– Господь не создавал их. Это сделал человек. А все, что создано руками человека, рано или поздно сгинет. Нужно только найти способ…

– Какой еще способ? Святоши и так жертвуют самым дорогим.

Протяжным вздохом Мадмар выразил согласие с последней фразой товарища. Бережно, любовно даже, погладил рукоять меча со знаком Видящего на крестовине и протянул:

– Вот так за чью-то тягу к мировому господству до сих пор расплачиваются все остальные. Еще и этот Ингольв со своей войной, будто бы мало нам бед… Чую, и за его алчность мы будем расплачиваться.

Война была самой популярной темой для разговоров в последние дни.

– Почему фаррахайцы вообще напали?

– Кто знает. Без объявления, без требований. Говорят, Ингольв даже в переговоры вступать не желает.

– Или не говорят. Может, кто-то просто не хочет, чтобы мы знали.

Мадмар только развел руками.

Они почти дошли до частокола. За его острыми зубьями уже не было видно деревьев – только низкие серые клубы облаков с редкими окнами света. По обеим сторонам дороги тянулись бурые и рыжие квадраты полей, с которых несколько недель назад убрали последний урожай. Теперь лишь стаи птиц копошились на них в поисках забытых зерен.

Тяжелые, укрепленные металлом ворота из толстых бревен открывали только в крайних случаях. Над ними высилась смотровая площадка, откуда дозорные следили за дорогой. И оттуда же во внешний мир спускалась лестница.

Поднявшись на крытую площадку, Никс кивком поприветствовал дозорного:

– Как оно?

– Все спокойно, – привычно отозвался солдат.

Уже несколько месяцев со стены не видели гайстов, и это не могло не настораживать.

Прежде чем снять лебедку со стопора, все трое внимательно оглядели пространство внизу. Сразу за частоколом начиналась широкая открытая полоса, очищенная от деревьев, кустарников и прочих возможных укрытий. Только торчали редкие трухлявые пни с наростами грибов. А дальше, через полсотни шагов, поднимался лес.

Снаружи было тихо. Дозорный схватился за ручку – скрипнула лебедка, и лестница, удерживаемая толстой веревкой, скользнула вниз и с глухим стуком достигла земли. Никс шутливо отсалютовал дозорному и спустился на ту сторону. За ним с кряхтением и хрустом в коленях полез Мадмар.

Первое, что следовало сделать сразу же, – обнажить оружие, пусть даже ни одной твари не было в поле зрения. Гайсты выскакивали неожиданно и подбирались бесшумно, так что осторожность, внимательность и лишняя секунда, которую не придется тратить на вытаскивание меча из ножен, могли спасти жизнь.

Святые мечи внешне не отличались от обычных, только на крестовине был изображен Глаз Видящего. Никс использовал в бою одноручный меч с двусторонней заточкой и лаконичной, чуть изогнутой гардой. Мад предпочитал более легкий вариант в паре с длинным перначом. Хоть пернач и не был святым, но мог раскроить твари череп или переломить хребет.

Не спеша и молча, внимательно приглядываясь к теням за деревьями, Истребители двинулись вдоль частокола. Серые, кое-где растрескавшиеся бревна были покрыты старыми и новыми бороздами – следами когтей. Гайсты постоянно пробовали частокол на прочность, чуя за ним такую желанную, но недосягаемую добычу. Благо твари не могли высоко прыгать и не обладали сверхъестественными силами, какие достались карам. Иначе для человечества все закончилось бы давным-давно.

Второе правило Истребителей – никогда не искать встречи с тварями. Поэтому в лес воины не ходили. Лучше уж биться на открытой местности, чем среди деревьев со множеством слепых зон. К тому же гайсты чуяли людей на большом расстоянии и, если шастали где-то поблизости, обязательно прибегали сами.

Неумолчный шум города остался далеко позади – внутри каменных стен, за пустыми полями, ожидающими озимой пшеницы. Слышались лишь редкие крики птиц. Никса такая тишина нервировала. Казалось, она предвестник чего-то дурного. Хорошо, что его предчувствия редко сбывались.

Но вдруг тишину прорезал резкий, царапающий звук. Никс замер, а миг спустя застыл и Мадмар. Переглянувшись, они перехватили мечи поудобнее и осторожно пошли вперед.

Трава шуршала под сапогами, слабо скрипела кожа портупеи, соприкасаясь с ножнами. Шаг. Еще шаг – тихий, насколько возможно.

Впереди частокол круто поворачивал влево. Пока не подойдешь – не увидишь, что за ним. Отрывистый хруст и скрежет доносились именно оттуда.

Еще несколько медленных, осторожных шагов: у гайстов отличный слух, невозможно подобраться к ним исподтишка.

Внезапно звуки за поворотом смолкли. Мадмар и Никс вновь обменялись быстрыми взглядами. Прятаться больше не имело смысла; они ускорили шаг, а потом побежали.

Из-за частокола показалась часть вырубки. И в то же мгновение длинными резкими прыжками, совсем не похожими на движения животного, навстречу воинам метнулась черная тень.

Темная суть исказила некогда живое тело: десятки лет гайсты пожирали друг друга, людей, зверей и все, что попадалось им на пути, изменяясь до неузнаваемости. Слипшаяся, покрытая слизью черная шерсть влажно блестела на солнце. Толстые мускулистые лапы оканчивались длинными загнутыми когтями. У хищника не было ни хвоста, ни торчащих ушей, зато зубастая пасть могла раскрываться невероятно широко. За несколькими рядами в беспорядке растущих зубов прятался длинный язык. А черные глаза, полные неутолимого голода и ненависти, почти сливались со шкурой.

Никс не раз сражался с гайстами и успел привыкнуть к их кошмарному виду. Однако сейчас, когда прямо на него несся этот громадный сгусток тьмы и клыков, его сердце ускорилось, а кишки предательски свело. Липкой от пота ладонью Никс крепко сжал рукоять меча, вес которого вдруг перестал ощущаться, и ринулся твари наперерез.

Гайст ощерился десятками зубов. Удивительно легко для твари подобного размера он на бегу оттолкнулся от пня, выбивая из него щепки, и отпрыгнул вбок, а потом рванул вперед. Резко сменив направление, гайст помчался на Мадмара так быстро, что секундная заминка вполне могла бы стоить Истребителю жизни.

Однако Мадмар был готов. Крутанувшись на пятках, он выставил перед собой меч, ожидая, что в прыжке хищник сам напорется на острие. Однако гайст скрежетнул когтями по металлу, придавливая клинок лапой к земле, и раскрыл пасть пошире, намереваясь одним махом откусить голову человеку. Мадмар в последний момент извернулся и рубанул тварь перначом, рассекая черную шкуру. Кровь брызнула на жухлую траву, затрещали ребра, а челюсти гайста с жутким клацаньем сомкнулись на пустоте.

Мадмар откатился в сторону и тут же вскочил. Гайст повернулся к нему, сверкая налитыми яростью глазами. Ростом он доходил Маду до пояса, но был жилистым и крупным, к тому же ловким и почти непредсказуемым. Темная суть изменила повадки зверя, о первоначальном виде которого теперь можно было только догадываться, перемолола и собрала из них нечто новое, бесстрашное и хитрое.

Гайст пригнулся перед прыжком, но в этот момент Никс подскочил к нему и с размаху ударил мечом, надеясь перебить хребет. Хищник проворно вильнул в сторону. Из раззявленной пасти показался длинный черный язык, а через мгновение острые зубы щелкнули у самой ноги Никса.

Отпрянув, Никс с силой пнул тварь по морде, направил меч вниз и сделал выпад. Острие вонзилось в землю: гайст опять оказался быстрее. Мадмар напал на хищника сзади, не давая тому вновь кинуться в атаку. Святой клинок вспорол бедро и живот твари.

Никс успел улыбнуться: такая рана уже не затянется. И в эту секунду гайст прыгнул и навалился на него всей своей массой.

Упав на спину, Никс едва сумел прикрыться мечом, будто щитом. Острые зубы сомкнулись у самого носа, когти вонзились в доспех. Всунув клинок в смертоносную пасть, Никс до дрожи в мышцах напряг руку.

Заскрежетал металл: морда твари расползлась под натиском лезвия, обдавая Никса горячей кровью. Черный язык хлестнул его по щеке, оставляя кровавый отпечаток. Гайст замахнулся когтистой лапой, намереваясь вскрыть противнику горло, но тут подоспел Мадмар и воткнул меч твари в бок, прошивая мускулистое тело святым клинком насквозь.

Гайст задергался, отяжелел и обмяк. Никс, напрягшись, скинул его с себя. Дышать было тяжело, руки тряслись, но чувствовал он себя чертовски живым. Гораздо живее, чем вчера или на прошлой неделе. Вот они – мгновения настоящей жизни, когда смерть глядит тебе в глаза и невозможно угадать, чем это закончится.

Мадмар оставил пернач свободно болтаться в петле на запястье и протянул Никсу руку.

– Что, парень, хватку растерял за пару недель безделья?

Никс фыркнул.

– Зато ты, я смотрю, все еще в форме.

Пошатываясь, он поднялся на ноги и глянул на тварь. Неподвижная черная туша валялась на боку в примятой траве. Из сквозной раны вытекала кровь, распоротая пасть с вывалившимся языком тоже окрасилась красным.

– Повезло, что гайсты одиночки и не сбиваются в стаи, – хмуро сказал Мадмар и пнул носком сапога мертвое тело.

– Но как-то ведь они плодятся.

– Может, темная суть – как болезнь. Удручает, что мы так мало знаем о них, хоть и живем бок о бок сотню лет. И все из-за одного высокомерного ублюдка, который решил, что никого нет выше него.

Мадмар резким движением стряхнул с клинка алые капли. Вслед за ними в траву полетел презрительный плевок.

– Кажется, именно Жатва потом убила и сожрала алхимика Хатрифа?

– Поделом.

Истребители двинулись дальше, оставив мертвого гайста позади. Следовало завершить обход и осмотреть частокол – не поврежден ли. Все же именно крепкие оборонные сооружения были гарантом выживания в мире, населенном вечно голодными тварями, для которых человечинка – лучший деликатес.

Несколько десятков шагов спустя они увидели странное. Одно из бревен оказалось настолько сильно погрызено и расцарапано, что в дереве образовалась приличная выемка. Никс и Мадмар озадаченно переглянулись: прежде им не приходилось видеть подобного.

– Что это они – поумнели? – Мадмар провел огрубевшими пальцами по измочаленному бревну. Оно топорщилось множеством размоченных слюной волокон.

– Дело дрянь. Придется заменить.

Никс снял прикрепленную к поясу красную веревку, расправил широкую петлю и закинул на вершину поврежденного бревна – отметка, чтобы и с той стороны было видно. После обернулся к лесу – с его тенями, вечными шорохами и тайнами. Никс не мог избавиться от ощущения, что из глубины чащи за ними кто-то наблюдает.

Разведчики подали сигнал к остановке, как только заметили на горизонте башни Тайфри. Войско, растянувшееся на узкой лесной дороге, замерло. Эммерих рассчитывал повторить трюк, сработавший в Эрстхейме: отправить кару вперед, чтобы та вырезала стражу и открыла ворота. Теперь в его распоряжении было две убийственные силы – Жатва и Сумрак.

Однако на этот раз кронпринц рисковал больше. Никто не знал, сколько врагов в городе и кто ими управляет. К тому же ключи хозяевам кар пришлось прихватить с собой: нельзя было ни оставить их в лагере, ни самим остаться в тылу – слишком велико было расстояние до Тайфри.

Эммерих рассчитывал, что его людям вообще не придется вступать в бой. Тем более армия поредела еще на отряд: часть солдат осталась на защите Эрстхейма. Все еще помнили прогремевшую на все королевство весть о том, как Сумрак в одиночку захватил Тайфри за одну ночь. Вместе с Жатвой дело пойдет в два раза быстрее.

Заходящее солнце тонуло за зубцами крепости. Издалека казалось, что в городе полыхают пожары. Веллан гнал лошадь вперед. Он давно не ездил верхом: держать скакуна было непозволительной роскошью. Да и к чему конь, если за частокол хода нет, а Крайфорт можно было пересечь из конца в конец за какие-то полчаса. Благо в Дертбурге учили держаться в седле.

Веллана лихорадило от предвкушения. Разумеется, эмоции на войне только мешают, но подавить их не получалось – слишком долго он ждал этого дня. И в то же время где-то внутри прятался страх перед тем, что их всех ожидает за стенами.

Вровень с Велланом скакал новый хозяин Сумрака – один из тех заносчивых лордов, которых Эммерих таскал за собой. Герцог Фалькор Зонненхафт приходился королю дальним родственником. И хотя королевская кровь в его жилах была уже совсем жиденькой, Зонненхафты славились богатством и верностью, что высоко ценилось при дворе. Обо всем этом кронпринц рассказал за кубком вина, когда Веллан поинтересовался, почему выбор пал именно на этого человека.

Сам Эммерих связывать себя с карой поостерегся, а Фалькор был достаточно предан короне, чтобы прийти на помощь в темный час. Наверняка у герцога имелись и свои виды на кару, которые вполне устраивали кронпринца.

Фалькор неплохо держался в седле, и это уже обнадеживало. На боку у него болталась сабля и свернутый черными кольцами кнут, о назначении которого Веллан даже не пытался гадать. Пластинчатый доспех герцога, надетый поверх кожаного дублета, был настолько вычурным, что больше походил на парадное облачение.

«Пусть носит что угодно, – раздраженно подумал Веллан, пришпоривая лошадь, – лишь бы не мешался под ногами. Не хватало еще присматривать, как бы его светлость случайно не пришиб сам себя».

Кары следовали за хозяевами – то бежали, то передвигались прыжками, подобно диким животным, учуявшим добычу. За спиной Сумрака развевался черный плащ, длинные волосы метались на ветру. Он был точно крылатый демон из старых легенд или страшных сказок, что рассказывают непослушным детям перед сном. Однако он не вызывал у Веллана особенных опасений. Говорили, что Сумрак не убил ни одного из своих хозяев, тогда как Жатва уничтожила всех.

Даже с обкромсанными волосами и в ничем не примечательной одежде Жатва все же восхищала той грацией, с какой преодолевала немыслимые для человека, зверя или гайста расстояния. С тех пор как Веллан выставил ее ночью под дождь, она то ли обиделась на него, то ли делала вид, что обиделась, однако паясничать стала гораздо меньше.

Лес по обеим сторонам дороги быстро поредел, а потом и вовсе остался позади, и всадники выехали на открытые всем ветрам и вражеским взглядам пустоши. Бурые подгнивающие остатки трав в лучшую пору доходили лошадям до груди, а теперь кренились в разные стороны, как пьяные в переполненной пивной. Сквозь прелый землистый запах все еще пробивался слабый отголосок терпкого аромата полыни.

Первые сумерки окутали пустоши обманчивой серостью, и только узкая полоса на западе багровела кровавой раной. Веллан не тешил себя надеждой, что они сумеют подобраться незамеченными. Но это и не имело значения. Против кар никто ничего не сделает, даже будь защитники хоть сто раз готовы к их появлению. А к тому времени как войско кронпринца выйдет из-под защиты лесов, город уже будет захвачен.

Впереди виден был частокол, за которым высились деревянные дозорные площадки. В обычное время на каждой из них дежурили по двое стражников, но сейчас солдат было намного больше.

Далекий сигнал рога возвестил о том, что всадников заметили. На площадках началось шевеление, а потом десятки стрел со свистом рассекли воздух и вонзились в землю, лишь немного не долетев до всадников. Веллан осадил лошадь. Та всхрапнула и замотала головой, уходя по плавной дуге в сторону.

– Город закрыт! – донеслось с дозорной площадки. – Убирайтесь к хреновой бабушке, кто бы вы ни были, иначе продолжим стрелять!

– Кара, избавься от них и открой ворота, – не теряя времени, приказал Веллан. Фалькор отправил Сумрака вперед небрежным кивком.

Обе кары в несколько резких прыжков преодолели половину расстояния до частокола, прежде чем лучники успели вновь выпустить стрелы, ни одна из которых не попала в цель. Сумрак зигзагами помчался вперед, подобно гайстам, чьи движения невозможно было предугадать. Жатва остановилась, распростерла руки и запрокинула голову к потемневшему небу.

Лучники, едва потянувшись к своим колчанам, разом застыли. А потом раздался отчетливый треск костей и влажное чавканье. Люди не успели даже закричать. Глаза их полопались, внутренности потекли изо рта жидкой кровавой похлебкой. Через миг все как один рухнули на площадку и больше не двигались.

Жатва самодовольно усмехнулась.

Сумрак за это время добежал до частокола и легко перемахнул через него. Веллан и Фалькор не спеша одолели остаток пути, въехали в распахнутые настежь ворота и двинулись через поля к крепости.

Стены из пыльно-бурого камня словно вырастали из-под земли и были ее продолжением. Простые квадратные башни совсем не походили на округлые и изящные строения замка Эрстхейм. Между плоскими мерлонами можно было разглядеть тени часовых. Черные глазницы крепости постепенно заполнялись светом.

Без предупреждения полетели стрелы. Пока еще они вонзались в землю далеко впереди, но Веллан счел за лучшее не испытывать судьбу и натянул поводья.

– Кара, поднимись наверх и убей вражеских солдат, – приказал он. – Начни с лучников. Не дай никому выбраться. Откроешь ворота, только когда войско кронпринца окружит город. Запрещаю убивать и калечить мирных жителей или тех, кто сложит оружие. Командиров тоже оставь в живых.

– Многовато приказов для одного вечера, – проворчала Жатва. – Прости, хозяин, я запуталась уже после слова «убей».

– Хочешь снова спать на улице?

Она отмахнулась:

– Дворняжке вроде меня не привыкать.

Послышался надменный смешок герцога.

– Так и не сумели приручить свою псину? – Фалькор растягивал гласные, будто ему лень было как следует выговаривать слова и вообще шевелить губами. Он вальяжно махнул рукой. – Сумрак, иди в Тайфри, убивай всех подряд.

Веллан нахмурился:

– Ваша светлость, разумнее будет…

– Я что, просил вашего совета, капитан Родеган?

Герцог одарил его многозначительным взглядом человека, не привыкшего выслушивать возражения, и отвернулся с гордо поднятым носом.

Веллану немедленно захотелось ему врезать.

***

Солнце скрылось, и небо над крепостью приобрело тускло-желтый оттенок. Но Жатве не нужно было солнце, чтобы видеть перед собой стену, которую предстояло покорить. Не нужен был свет, чтобы чувствовать кровь врагов и знать, где сейчас каждый из них. Конечно, она не могла накрыть своей силой весь город. Зато могла вдоволь насладиться криками и крупицами свободы в рамках отданного хозяином приказа.

А еще странным образом ее радовала мысль, что теперь они с Сумраком сражаются бок о бок на одной стороне, какой бы поганой эта сторона ни была. Хотя бы не нужно больше бессмысленно ломать друг другу кости.

Жатва украдкой глянула на него, и он, словно бы прочитав ее мысли, обернулся, коротко улыбнувшись. Они и словом не перекинулись с тех пор, как Сумрак лишился прежнего хозяина и обрел нового. То есть он-то говорить не мог в любом случае, а Жатва всякий раз терялась, стоило только ему появиться поблизости. Обычная болтливость вдруг подводила ее, и даже пропадало желание доводить своими шутками окружающих.

Они просто молча глядели друг на друга в те редкие минуты, когда волей хозяев оказывались рядом. И было в этом что-то захватывающее. Как будто они делят одну тайну на двоих.

Кары бежали через пустые поля, оставляя в мягкой, скользкой от дождей земле глубокие вмятины. Стрелы непрестанно сыпались сверху. Одна из них пробила плечо Жатвы, заставив ее тихо охнуть от неожиданности. Тут же пришла пульсирующая боль. Сумрак отвлекся, взгляд его метнулся к Жатве, затем к стреле, вокруг древка которой уже влажно потемнел дублет. На лице промелькнуло нечто похожее на беспокойство. В следующий миг он и сам получил стрелу в грудь и беззвучно поморщился.

Они уже приблизились к самому подножию стены. С такого расстояния Жатва могла дотянуться до лучников. Она гневно вскинула голову вверх, схватила всю кровь, до которой смогла достать, окутала ее своей волей. И потянула.

Десятки людей показались между мерлонами, крича, ругаясь, дергаясь и извиваясь в попытках остановить непослушные тела. Всего пару мгновений спустя эти несчастные неуклюже выбросились за стену и полетели вниз. Шелест одежд на ветру и отчаянные вопли резко оборвались, завершившись глухими ударами и влажными шлепками – так падает мокрая тряпка на пол. Кровавые брызги и ошметки тел разлетелись в стороны, заляпав стоящих всего в нескольких шагах кар.

Чуть позже полетели к остальным смятые, с ободранной кожей тела тех, кто прятался за узкими бойницами. Черепа их сплющились, плечи и ребра вмялись внутрь. Новая волна брызг окатила Жатву. Она удовлетворенно хмыкнула, подцепила пальцами прилипший к щеке кусочек мозга и отправила в рот.

Стало тихо. Солдаты, глядящие на кровавое месиво под стеной с безопасного расстояния, постепенно осознавали, в какое дерьмо вляпались. Те, кто поумнее, непременно попытаются сбежать или спрятаться, остальные же продолжат жалкие попытки противостоять карам. Но и тех и других ждет один конец: смерть.

Пока кто-нибудь не начал стрелять снова, или кидаться камнями, или поливать горячим маслом, Жатва выдернула стрелу из плеча. Пришлось до скрежета стиснуть зубы, чтобы не застонать, когда наконечник болезненно рвал плоть. Рана затянулась сразу же. Иногда Жатва задавалась вопросом, что будет, если проткнуть тело гвоздем или, например, деревянным колом и оставить так надолго. Сумеет ли ее измененная темной сутью плоть растворить дерево и металл, чтобы вновь стать целой?

Сумрак тоже отбросил в сторону стрелу и обменялся с Жатвой молчаливым взглядом, прежде чем двинуться дальше по влажно чавкающим смятым останкам человеческих тел.

У обоих к перевязи крепились ножны с двумя кинжалами. Идея Жатвы. Они вогнали кинжалы в щели между камнями и с нечеловеческой силой и ловкостью полезли вверх.

Стена была старой, как и все стены захваченного гайстами мира, в котором люди больше не были хозяевами. Скрепляющий раствор крошился даже после тычка пальцем, что уж говорить про клинки. Жатва вонзала клинок в щель над головой, подтягивалась, опираясь носками сапог о крохотные выступы в кладке, и вбивала другой кинжал. Будь она простой женщиной, как когда-то, даже и пытаться бы не стала, но сейчас это получалось легко – не сложнее, чем взобраться на дерево. Маленькие радости измененного сутью тела в промежутках между навязчивым желанием поскорее сдохнуть.

Жатва и Сумрак добрались до края стены почти одновременно. Под открытым небом валялись в беспорядке мечи и шлемы, сломанные луки, кучи нетронутых булыжников и почти полные колчаны стрел. С обеих сторон уже неслись навстречу неминуемой гибели воины со святыми мечами. Но гораздо больше людей мчались прочь, к воротам или к укрытиям, по узким улочкам тесного города с беспорядочно насаженными друг на друга домами.

Если бы Жатва была здесь одна, она непременно сказала бы что-нибудь пафосное этим кожаным мешкам с мясом, костями и напрасной отвагой. Впрочем, какой в этом смысл, если все они скоро обратятся в прах. Останутся только она и Сумрак, которому не нужны слова.

Сумрак скинул черный плащ, слегка заляпанный кровью, аккуратно свернул его и оставил в углу. Его силуэт четко выделялся бледным пятном во тьме, а глаза казались осколками безлунного ночного неба. В каждой руке он сжимал по кинжалу, и их серебристые лезвия ловили на себе тусклые отсветы огней города. Сумрак приподнял уголок рта в улыбке – и у Жатвы перехватило дыхание и защемило где-то внутри.

Не отводя от него взгляда, она опутала волей кровь солдат, что бежали к ней, и заставила их сердца лопнуть. Те повалились с хрипами в предсмертных конвульсиях.

Жатва следила, как тьма сгущается вокруг Сумрака, клубится, расползается во все стороны. В мгновение ока он оказался посреди толпы солдат, бегущих по галерее. Ни один из них даже вскрикнуть не успел. Миг – и раздался звон, с каким мечи падают на камень, а потом и глухие звуки упавших вслед за оружием тел.

Сумрак двинулся дальше, к башне, чтобы убить всех, кто еще не сбежал. А за его спиной остались трупы солдат с аккуратно рассеченными глотками и искаженными ужасом лицами.

Это было прекрасно.

Но Жатва не могла наблюдать за ним вечно. Хозяин отдал приказ, войска кронпринца уже начали окружать город, а она все еще здесь – думает не о захвате крепости, не о крови и криках, а о молчании и черных, как бездна, глазах.

Соберись, кара.

Вернув кинжалы в ножны, Жатва помчалась в противоположную сторону. С ноги выбила дверь в башню и разом схватила кровь находящихся там людей, заставила ее разорвать стенки сосудов, излиться из тел через раззявленные рты, через уши, носы и месиво вместо глаз. Она двигалась вперед, перепрыгивала с одного мерлона на другой, оставляя за собой реки крови и груды трупов.

Толпа напуганных мужчин собралась у ворот, руганью поторапливая тех, кто крутил рукоять скрипучих лебедок. При виде кары несколько из них в отчаянной надежде спастись полезли под ворота, поднятые лишь на шаг над землей. Жатва усмехнулась и волей заставила солдат отпустить лебедки.

Тяжелые ворота с оглушительным грохотом рухнули вниз. Тела смялись под ними, как грязь мнется под сапогом. Одному несчастному придавило ногу, и тот заорал, задергался в безуспешных попытках выбраться. Скрюченные пальцы судорожно впивались в землю, а он все вопил и вопил где-то там, внизу. Остальные молчали.

– Да настанет Великая Кровавая Жатва! – возвестила кара с вершины мерлона.

Она раскинула в стороны руки, словно хотела обнять весь мир. За ее спиной трепыхалось на ветру пламя факела.

– Кричите громче, смертные! Ибо я бог, а крики – ваша молитва!

Жатва широко улыбнулась, блеснув острыми зубами.

И смертные закричали.

Они падали на колени, мочились под себя или пытались бежать, молили о пощаде или проклинали. По приказу хозяина Жатва не могла убивать тех, кто выкрикнет волшебное слово «сдаюсь!», и потому старалась убивать до того, как из искривленных в ужасе ртов вылетит что-то помимо бессвязных воплей.

Покончив с толпой у ворот, где осталось лишь несколько дрожащих солдат посреди багровых луж и частей тел, Жатва прошла сквозь затихшую надвратную башню, в центре которой полыхал в жаровне огонь, вспрыгнула на мерлон и вгляделась в даль. В почти полной темноте города копошились люди. Текли по улицам, огибали дома и щемились в ворота поменьше. Они отпихивали друг друга локтями, пробивали себе кулаками и руганью путь в бессмысленной, но такой ослепляющей надежде, что там, снаружи, их ждет спасение. Однако ждали их только отряды кронпринца, что плотными рядами, не особенно таясь, маршировали по пустошам к частоколу.

Что ж, рыжий и сам справится. Не зря ведь все эти воины протащились через половину королевства. Пусть хоть омоют клинки кровью, пусть испытают себя в бою. Пусть подохнут. Жатва одинаково ненавидела всех людей и не признавала никаких сторон, кроме своей собственной.

Без особой спешки, но все же так, чтобы хозяин не заподозрил неладное, она двинулась дальше по стене, от башни к башне, убивая всех, кто попадался на пути. Она широко улыбалась ночному небу и нагромождению острых крыш, наслаждалась холодным свежим ветром, что обдувал ее покрытое кровью лицо и шевелил волосы, вдыхала всей грудью запахи сырости, камня и смерти, настолько густые, что в них можно было утонуть.

Жаль, все это не могло длиться вечно.

За дверью следующей башни Жатву встретили остатки воинов, что еще сохранили какое-то подобие чести… Или как там это правильно называется у мужчин, когда вместо того, чтобы сдаться или хотя бы бежать в попытке спасти жизнь, они упорно встречают врага с мечами и копьями в дрожащих руках, хоть и понимают, что им не победить. Жатва бы назвала это глупостью, но она ведь не была ни мужчиной, ни солдатом. Лишь оружием, тварью, способной думать только о себе.

Она распахнула дверь – и никто не шевельнулся. Потом медленно, неуклюже воины задергали руками и ногами, развернулись и порубили друг друга, порабощенные волей самой могущественной кары.

Жатва отпустила их, и они повалились на пол, застонали, истекая кровью. Она не стала никого добивать – перешагнула через тела, что извивались в предсмертных корчах и загребали руками пустоту.

Она тоже прошла через это. Много раз умирала. И легче не становилось: все та же боль, тот же страх. Самое паршивое, что страдания ее были бессмысленными. Она не захватывала города во имя своего короля и не защищала их ради своей семьи. Все эти люди знали, за что погибают. За идею, за честь, за золото. Жатву же рубили, полосовали, жгли огнем просто так, ради забавы. И каждый раз она жалела, что темная суть не позволяет ей сделать последний, крохотный шажок к вечному и долгожданному покою.

В полях за стеной и на городских улицах уже затихали бои. Кто-то еще прятался в домах, ведь больше некуда было бежать. С ними разберутся позже, когда воины рыжего начнут прочесывать постройки и укрытия одно за другим.

Город большой. Жатва не могла дотянуться силой даже до его центра. Как Сумраку удалось в одиночку захватить его? Он напал ночью, никем не замеченный. Убил дозорных до того, как те подняли шум. А потом? Если бы он вырезал всех до единого жителей, улицы до сих пор утопали бы в густой смердящей крови, а тела так и лежали бы в ожидании погребальных костров.

Но где же они, живые или мертвые?

Жатва добралась до последних ворот одновременно с Сумраком. Они остановились у стен башни и оглядели друг друга. На теле Сумрака почти не прибавилось следов чужой крови. За его спиной остались аккуратные трупы: мертвецы были похожи на спящих, если не обращать внимания на рассеченные глотки и застывший на лицах ужас. Жатва же была заляпана с головы до ног. А ведь сегодня она даже рук не пачкала: никого не рвала на части и не кусала.

Сумрак одобрительно кивнул. Потом указал рукой с кинжалом на остатки вражеского войска, что из последних сил пыталось пробить дорогу к свободе сквозь ряды королевских латников, и вопросительно поднял брови.

Жатва пожала плечами. Потом заметила в гуще сражения самого́ рыжего на лошади и хозяина. Губы ее разошлись в ухмылке.

Она нащупала волей кровь солдат. Пришлось потрудиться, чтобы не прихватить случайно и «своих». Потом потянула кровь во все стороны.

Головы десятков людей лопнули одна за другой, окатив алым ливнем, осколками костей и ошметками мозгов всех, кто стоял рядом. Всех. Включая рыжего и хозяина.

Кто-то вскрикнул, кого-то стошнило, а потом наступила тишина. Десятки пар глаз обратились к ней, и во взглядах Жатва прочла ужас и благоговение.

Она запрокинула голову и рассмеялась.

Сердце едва не остановилось от страха, когда раздался шум. Кто-то пытался выбить дверь. Мирт вжалась спиной в угол, в который забилась еще несколько часов – или дней? – назад. Ее била крупная дрожь. Она ничего не понимала, только отдельные слова бесконечной молитвы изредка всплывали в вязком, как деготь, разуме.

А потом дверь с грохотом распахнулась. Сквозь слезы Мирт уставилась на расплывчатый силуэт в ореоле света, казавшегося нестерпимо ярким. Женщина. Потом в проходе появилась еще одна тень, и глядеть на них стало проще.

Судорожный всхлип вырвался из ее груди. Это люди…

Люди!

– Смотри-ка, это девчонка, – прозвучал хрипловатый женский голос.

Мирт с трудом поднялась, опираясь рукой о стену. Дрожащие ноги понесли ее прочь из комнаты, из этой тьмы, что стала ей тюрьмой и убежищем. И едва не стала гробницей.

Мужчина шагнул в сторону, освободив проход. Он был высоким и крепким, а в руке держал окровавленный меч с Глазом Видящего. Почему-то у Мирт даже не возникло сомнений в том, что перед ней Истребитель. Счастливая улыбка облегчения уже начала расплываться по ее лицу, как вдруг взгляд упал на пол дальше по коридору. Кровь. Тело.

– Сестра… – слабо прошептала Мирт и пошатнулась.

Мужчина сильной рукой ухватил ее за плечо и не отпускал. Глухо, будто из-под воды, звучали незнакомые голоса. Но она не могла заставить себя оторвать взгляд от кровавого пятна и неподвижного тела. Ряса послушницы, выбритый череп… Лицо оставалось в тени.

Мирт содрогнулась, когда в гудящую голову пришла мысль, что она и сама могла бы лежать сейчас вот так.

Ее вели куда-то, и она покорно переставляла непослушные ноги. Смотрела на кровавые брызги и следы сапог, что разносили эту кровь повсюду. Пришла совершенно неуместная обида: столько времени послушницы провели на коленях, натирая полы до блеска и не обращая внимания на боль в спине и стертые пальцы, – и все зря.

Потом ее усадили на скамью, и только тогда Мирт поняла, что находится в трапезной. Мимо ходили мужчины со святым оружием. Еще здесь была женщина с жутким шрамом на пол-лица, которая молча села прямо на стол и больше не двигалась.

А Мирт все глядела на цепочку следов, тянущихся по когда-то безукоризненно чистому полу, пока с ужасом не осознала, что среди них есть и ее собственные следы.

Скоро народу в трапезной стало больше. Воины заходили, рассаживались за свободные столы и гремели посудой. Мирт вдруг поняла, что ужасно проголодалась.

В конце концов несколько человек окружили ее. Один уселся на скамью напротив и участливо улыбнулся. Он был довольно красивым, с аккуратными рыжими волосами и в богатой одежде. Мирт поглядела ему в глаза и тут же потупилась. Среди шума прозвучал его мягкий голос:

– Как твое имя, сестра?

– Мирт, – тихо откликнулась она.

– Что произошло, Мирт? Ты помнишь, как напали гайсты?

Она качнула головой.

– Я сидела там, в комнате. Слышала крики… – Голос дрожал, и она взмолилась, чтобы хватило сил не заплакать. – Они царапали дверь и бились в нее, но… Как это произошло? Как гайсты попали внутрь?

– Судя по тому, что мы видели, гайсты повалили дерево и по нему перебрались через частокол. Ворота были заперты изнутри. Никто не виноват в этом, Мирт.

Мирт не поверила. Все знают: гайсты не могут объединяться и валить деревья.

– Почему тебя закрыли одну в той комнате?

Нельзя говорить правду. Правда опасна. Если гайстов кто-то запустил внутрь специально… Нет, надо быть осторожнее.

– Я… Это наказание. – Она быстро перебрала в голове правдоподобные варианты и выдавила, почти не испытывая вины: – Я упала во время утренней молитвы, не удержалась на коленях. Я не достойна милости Божией…

– Каждый достоин – или как там у вас говорят? – Рыжеволосый поскреб едва заметную щетину и нахмурился. Видно, ему было так же неловко, как и ей. – Ну что ж… Гайстов здесь больше нет. Ты сможешь провести службу над мертвыми?

Мирт не сразу его поняла. Потом глаза ее округлились. Она вцепилась в рясу и почувствовала, как колени вновь задрожали.

– Службу над мертвыми?.. А… сколько их?

Мужчина, с лица которого не сходила жалость, поискал взглядом кого-то. Мирт тоже оглядела окруживших ее людей, впервые решившись поднять глаза после того, как вышла из комнаты. В основном это были воины в доспехах или камзолах, с оружием у поясов. Их странно одинаковые хмурые лица ничего не выражали.

Ей захотелось обратно в свою темницу.

– Мы насчитали четырнадцать тел, – равнодушно отозвался кто-то из толпы.

Мирт вновь уставилась в пол и прошептала:

– Все…

Все, кого Мирт знала и даже почти любила, все, кто заботился о ней, кто был к ней добр. Икак они умерли – в страшных муках, с криками, которые до сих пор стояли у нее в ушах. Бессмысленно умерли, всего в шаге от заветной цели. А она жива. Единственная, кто не только не смогла очистить душу, но и запятнала ее еще больше.

Холодная и горькая вина разрослась в сердце. Лучше бы это ее забрали гайсты. Еще там, в лесу. Почему же Видящий решил ее пощадить?

Мирт вскинула решительный взгляд на мужчину и сказала:

– Мне нужно в Дертбург.

Эти слова должны были обрести форму, стать целью, клятвой и смыслом. Ответом Видящему, который избрал для нее другой путь и другой конец. Но мужчина развел руками:

– Увы, мы идем на запад, а не на восток. – Кажется, он уже потерял к ней интерес и теперь рассеянно искал среди толпы, кому бы ее перепоручить. – Можем проводить тебя до ближайшего города. Местный епископ поможет тебе.

– Нет! – упрямо и зло воскликнула Мирт. Глава Церкви из Мидфри может помочь ей только добраться до другого монастыря, чтобы там завершили то, за что заплатили ее родителям. – Мне нужно в Дертбург, к архиепископу, к королю! Епископ из Мидфри такой же… Он все знал, я уверена! Они там все в сговоре!

– О чем ты, сестра?

В серых глазах собеседника вновь появился интерес, а все остальные затихли, отвлеклись от разговоров, чтобы послушать глупую, свихнувшуюся от страха девчонку.

Мирт замолчала и прикусила губу. Ответила рыжеволосому хмурым взглядом исподлобья. Когда молчание затянулось, мужчина тяжко вздохнул и стянул с руки перчатку. Тонкие длинные пальцы с ухоженными ногтями украшали золотые кольца и крупный перстень с изображением медведя.

– Видишь это? Королевская печать. Я Эммерих, старший сын короля и вестник его воли. Можешь сказать мне все, что сказала бы ему.

Хмурая складка между бровей ее медленно распрямилась. Мирт растерянно моргнула. Вскочила с места, пытаясь сообразить, стоит ли встать на колени, поклониться, или уже поздно для того и другого. Кронпринц Эммерих небрежно махнул рукой. Рухнув обратно на скамью, Мирт, запинаясь, выпалила:

– Мать Лакифа продает… продавала святые мечи богачам! Я сама видела, как она брала деньги! И того господина тоже видела. Может быть, это он все подстроил, чтобы… чтобы никто не рассказал о нем!

В трапезной на несколько мгновений воцарилась потрясенная тишина. Сердце грохотало в груди, щеки пылали, хоть Мирт по-прежнему было холодно. Она с мольбой, жадно глядела на кронпринца в ожидании его слов.

– Ох, м-м… – пробормотал тот, пробежавшись растерянным взглядом по своим людям. – Мы в этом обязательно разберемся.

– Вы мне не верите?!

Эммерих не успел и рта раскрыть, как сидящая на столе женщина невесело ухмыльнулась, сверкнув пугающе черными глазами:

– Малышка. Он знает про мечи. И король знает. И ваш главный священник, как там его… Я права, рыжий?

Кронпринц промолчал, глядя в сторону.

– Нет… – прошептала Мирт, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Она крепко схватилась за край скамьи. Поглядела на одно лицо, на другое… Многие отводили глаза, но были и те, чьи губы сложились в усмешку.

– Церкви нужны деньги, – безжалостно продолжала женщина со шрамом. – Всем нужны. Но какие-то способы заработка слишком постыдны, чтобы говорить о них вслух. Церковники всегда любили строить из себя святош. Ведь люди не так охотно поклоняются тем, кто слишком похож на них самих.

Эммерих укоризненно покачал головой.

– Вырвать бы твой длинный язык, кара…

– Уже пытались.

– Кара? – опешила Мирт. Все прочее тут же вылетело из головы. – В смысле… кара?!

– Тебе не обо мне нужно беспокоиться, малышка. – Кара изогнула бровь, подалась вперед, практически нависнув над Эммерихом, и вкрадчиво протянула: – А, рыжий? Что будешь делать? Вряд ли в ближайшее время девчонка превратится в меч. Сам знаешь, одно дело – слухи и совсем другое – рот, который не желает закрываться. Если она всем раззвонит…

Кронпринц вдруг грохнул кулаком по столу и рявкнул:

– Заткни уже свою шавку, Вел!

– Шавка, заткнись, – безразлично бросил освободивший Мирт воин с холодными голубыми глазами.

Кара усмехнулась и сложила руки на груди. Кронпринц вновь нацепил участливую, покровительственную улыбку.

– Не слушай кару, сестра. Никто из нас не причинит тебе вреда. Может, отдохнешь немного, поешь? А мы подготовим костры.

Сейчас больше всего на свете Мирт хотелось бы умереть. Внутри было пусто и одновременно полно. Горько, но слезы не текли. Снова она осталась без смысла, без цели, с глубокой дырой в груди и с желанием значить больше горсти монет.

Костры. Мертвые. Это сейчас важно, а после… Нет, сил не осталось заглядывать так далеко.

– Я проведу службу, – глухо откликнулась Мирт, после чего поднялась и побрела, пошатываясь, во двор. В кирху.

***

Ночь озаряло яростное пламя. Под стенами кирхи горели четырнадцать костров. Сильные языки пламени переплетались, выплевывали во тьму раскаленные брызги искр и черный дым, от которого щипало в глазах и першило в горле. И еще этот запах… Мирт никогда прежде не видела, как происходит сожжение. Она и не подозревала, что горящие тела так смердят.

За спиной ее стояли люди, и пламя бросало на них рыжие отсветы, заставляло плясать вытянутые тени. Одни пришли сюда из уважения к служителям Господа, другие просто так, от нечего делать. Мирт было плевать на причины, она была благодарна хотя бы за то, что мужчины сложили костры и перетащили тела, многие из которых пришлось собирать по кусочкам в мешки из-под зерна.

Трупы гайстов сожгли раньше, побросав в кучу, словно мусор, чтобы этот поганый дым не смешивался с дымом погребальных костров. Потом одни воины разошлись по монастырю, выискивая угол для ночлега, а другие расставили в поле шатры и палатки, и теперь с той стороны долетали обрывки разговоров, грубый смех, песни и ругань. Должно быть, многие из солдат видели и нечто похуже обглоданных гайстами трупов послушниц из крохотного разоренного аббатства.

Мирт давно завершила молитву Прощания, состоящую из тридцати пяти строф. Колени болели как никогда, ведь Прощание следовало читать не поднимаясь. Она спокойно выдержала это испытание. Тридцать пять бусин и боль в память о тех, кто ушел навсегда, – ничтожно мало.

И вот, когда долг перед сестрами, отцом-настоятелем Араном и матерью Лакифой был выполнен, пришло время подумать о том, что же дальше.

– Господь, – прошептала Мирт одними губами, глядя на беззвездное небо, озаренное сиянием костров, – я не достойна ни взгляда Твоего, ни милости Твоей, но я стану достойной, клянусь. Я пройду любой стезей, что Ты мне уготовил. Но как понять, что это верный путь?

Трещало объятое пламенем дерево, а сквозь пелену языков и дыма можно было увидеть черные очертания тел. Мирт не смогла опознать большинство из них. Но сестру Юну узнала сразу, по веснушчатой коже. Ни у кого больше не было столько веснушек.

Но теперь нет ни Юны с ее бескорыстной заботой, ни отца Ладана, который мог бы дать совет. Нет вообще никакой цели, ради которой стоило бы продолжать жить.

Вернуться домой, в Мидфри? Исключено! Какой позор: единственная выжившая среди всех послушниц! Насколько же нужно быть недостойной, чтобы Видящий не пожелал ее забрать.

А что, если Бог хочет, чтобы она жила, если раз за разом ограждает ее от гибели?..

– Любой путь верный, и ничто под Твоим взором не случайно. Так ведь?

Мирт украдкой кинула взгляд на кронпринца, который по неведомой ей причине продолжал стоять неподалеку, тогда как его люди уже почти все разошлись.

– Ничто не случайно…

Отец убьет ее, как только увидит, в этом сомнений нет. Здесь, в опустевшем аббатстве, тоже оставаться нельзя. Рано или поздно придут новые служители Церкви и новый настоятель проведет посвящение. В Дертбург теперь идти незачем, раз сильные мира сего знают, что происходит. Впрочем, такое чувство, что знают вообще все, кроме юных послушников и послушниц, чьи души, оказывается, давно уже стали разменной монетой.

Остался лишь один вариант, который не пророчил скорую смерть.

Мирт привычно скомкала пальцами рясу. Руки дрожали от волнения, а сердце ускорилось в трепете перед тем, о чем прежде и помыслить нельзя было.

Она обернулась к кронпринцу. Пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его глаза.

– Возьмите меня с собой. Пожалуйста, ваше… м-м… господин. Я буду полезной, обещаю.

Эммерих удивленно приподнял брови, окинул ее странным оценивающим взглядом, значения которого Мирт не поняла, и произнес тоном, каким обычно разговаривают с ребенком, когда не хотят его обидеть:

– Мы идем на войну, сестра. С нами небезопасно, не говоря уже о том, что ты будешь единственной девушкой среди почти четырех сотен мужчин. Кара не в счет. Если не хочешь оставаться здесь, я выделю людей, которые проводят тебя до другого аббатства. Или до города.

Мирт не обижало подобное отношение. Она прекрасно понимала, как сейчас выглядит: грустная сиротка, до которой теперь никому нет дела. Неразговорчивая, сломленная. Таких, как она, принято сторониться.

Упрямо качнув головой и всеми силами стараясь не отвести взгляд, она произнесла:

– Видящий не примет душу, что отдана недобровольно. Мертвая я бесполезна, но… Видящий спас меня не просто так, я верю в это. Зачем? Думаю, узнать можно только в самом конце. Возьмите меня с собой.

– Ты могла бы затеряться в городе, среди простых людей. Никто не узнает, что ты была послушницей.

Никому не нужна такая обуза. Лишний рот. Еще одна проблема, когда и своих-то по горло. Но Мирт не собиралась сдаваться. Она подступила к кронпринцу почти вплотную. Непозволительно близко.

– Именно вы появились здесь. Что это, если не знак Господа? Пожалуйста. Я не буду мешать. Я… я могу готовить, чистить доспехи, лошадей, могу писать письма! Могу читать молитвы над мертвыми… – Голос ее предательски дрогнул, а уверенность превратилась в отчаянную мольбу. – Только не оставляйте меня здесь одну!

Мирт готова была хоть на колени рухнуть, если это поможет. Она не знала, как вести себя в присутствии высшей власти, можно ли глядеть кронпринцу в глаза, можно ли говорить до того, как спросят. Даже как правильно к нему обращаться, не знала. Но в душе ее горела решимость – почти так же ярко, как погребальный костер в ночи. Решимость, подпитанная безысходностью.

Эммерих со смесью сомнения и жалости глядел на Мирт и молчал. Молчал так долго, что на глазах ее уже готовы были выступить слезы, которые она так ненавидела. Жизнь резко изменилась в последнее время. Сложно, оказывается, принимать решения и идти собственной дорогой, когда всегда только и делала, что исполняла чужие указания.

– Разве можно заставлять служителей Видящего чистить лошадей? – слабо улыбнувшись, сказал кронпринц.

– Труд – это молитва, – убежденно откликнулась Мирт. – Труд, боль и отказ от благ очищают душу, приближая нас к Господу. Мне придется много трудиться, чтобы стать достойной милости Его. – Она помолчала и тихо добавила: – Или много страдать.

Кронпринц протяжно вздохнул. Тени и теплые отсветы костров танцевали на его гладком лице с правильными чертами. Улыбка стала печальной.

– Что ж, сестра… Боюсь, скоро и правда придется читать молитвы над мертвыми, а помощь на кухне уже сейчас лишней не будет. Только найди сапоги получше.

Мирт тихонько выдохнула и неуклюже поклонилась, едва не коснувшись обритой макушкой груди кронпринца.

– Спасибо, добрый господин. Я помолюсь за всех вас сегодня.

Она совсем не доверяла ему – после случая с тем богачом и после всего, что узнала о Церкви и власти. Но верила, что их встреча не была случайной. Мирт не могла знать замыслов Видящего, не представляла, что ей уготовано. Но собиралась просто идти вперед в надежде, что все прояснится, когда придет время.

***

Пока догорали костры, а уставшие после дневного перехода люди занимали свободные помещения монастыря и готовились ко сну, Эммерих собрал командиров отрядов в трапезной для обсуждения планов на завтрашний день. Разошлись они далеко за полночь.

Веллан подождал, пока все покинут трапезную, и только тогда обратился к кронпринцу, чтобы не злить его лишний раз, вступая в спор при всех:

– Эрих, девчонке не место среди толпы грязных мужиков, которые идут умирать.

Они сидели напротив друг друга за длинным столом, потемневшим от времени. Среди посуды с остатками наскоро сваренной похлебки лежала карта, вышитая на тонкой коже. Там же примостился небольшой бочонок превосходного сидра, которым кронпринц любезно поделился с командирами. Алкоголя в кладовых аббатства не нашлось: монахи держали вечный пост для очищения тела и души.

Судя по болезненному виду выжившей девчонки, ее телу пост не пошел на пользу: она была почти на грани истощения. А о душе Веллан судить даже не взялся бы.

Эммерих устало вздохнул и наполнил кубок. Пить из местных деревянных чаш, воняющих старостью и гнилью, он побрезговал.

– Будешь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, наполнил чашу Веллана остатками столичного сидра. – Это не просто девчонка, а послушница. Грех оставить в беде служителя Видящего.

– Ее место в монастыре, – хмуро напомнил Веллан. – А в дороге она только мешаться будет.

Эммерих натянуто усмехнулся.

– Все-то тебе не так, Вел. Дай только повод поворчать. Или ты из принципа против любого моего решения?

– Я против только глупых решений.

Эммерих в притворном возмущении всплеснул руками:

– Не забывай, с кем говоришь.

– Нижайше прошу прощения, ваше высочество, – съязвил Веллан, взял чашу и сделал глоток.

Хороший сидр. Только ради бесплатного столичного алкоголя можно было чуток потерпеть компанию кронпринца, с этой его фальшиво доброжелательной миной.

– Ну, раз мое мнение не требуется, – произнес Веллан, – предлагаю перейти к другой теме. Через пару дней мы подойдем к замку Эрстхейм. Он укреплен гораздо лучше, чем Тайфри, однако его легко отрезать от большой земли, если разрушить мост. Вряд ли Ингольва или кого-то важного следует искать там.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но нам и не нужен Ингольв. Сейчас главное – заполучить Сумрака. Это заставит короля Фаррахая первым просить переговоров.

В этом Веллан сильно сомневался. Вообще вся эта ситуация – нападение на чужую крепость без каких-либо разъяснений – вызывала множество вопросов. Что-то не стыковалось, что-то тревожило, как и любой конфликт с применением силы кары, но он пока не мог понять, что именно.

Задумчиво постукивая длинными пальцами по чаше, Веллан протянул:

– Не думаю, что он напал бы так нагло, имея при себе только один козырь в лице Сумрака.

Протяжный вздох Эммериха говорил, что тот разделяет его сомнения.

– Да, меня тоже сильно беспокоит, что мы почти ничего не знаем о наших врагах. Но ни о каких других карах шпионы не докладывали. Не говоря уж о том, что нам известны почти все владельцы остальных ключей.

– И что же вы собираетесь с ними делать?

Кронпринц помолчал немного, прежде чем ответить. Наверняка размышлял, какую часть правды можно раскрыть без последствий. Он не доверял Веллану, как и Веллан не доверял ему. Но, при всех раздражающих чертах, его высочество никак нельзя было назвать тупым. Видали правителей и похуже.

Эммерих сделал хороший глоток из кубка и произнес:

– Ключи разбросаны по разным королевствам. В частных коллекциях собирателей диковинок, в родовых хранилищах как передаваемое из поколения в поколение сокровище, в руках правителей как дополнительный инструмент устрашения, в церковных тайниках – как зло, что не должно попасть людям в руки. Если мы не сможем заполучить их, то хотя бы должны быть уверены, что и враг их не получит. – Он изогнул рыжую бровь, а в тоне появилась усмешка: – Кстати, о карах и врагах. У тебя уже наверняка есть план, следуя которому ты героически врываешься в Эрстхейм в компании Жатвы и освобождаешь его ровнехонько к приходу моего войска?

– Да, план примерно такой.

– Значит, нелишней будет предосторожность на случай твоей внезапной смерти. Я, конечно, не сомневаюсь, что ты живучий парень, однако ключик лучше оставить в безопасности на нашей стороне. Любой, кто первым грохнет тебя, тут же завладеет силой кары.

Веллан смерил кронпринца презрительным взглядом.

– Я не настолько глуп, чтобы таскать его с собой.

– О, не сомневаюсь, – закатил глаза Эммерих, но быстро сделался вновь серьезным. – Есть же какое-то правило? Я слышал, что кара не может отойти далеко от ключа и его владельца.

Неужели всезнающий принц знает не все? Веллан не был уверен, что тот не притворяется по какой-то причине, и все же решил оставить кое-что при себе. Ответил уклончиво:

– Да. Алхимики и святоши не уничтожили тварей, но постарались связать их правилами и запретами. Кара действительно не сможет уйти далеко.

– Можешь отдать ключ мне. Я как раз буду поблизости.

– Простите, ваше высочество, но я уже подыскал человечка на роль временного хранителя.

– Не доверяешь мне? – Эммерих холодно усмехнулся. – Если бы я собирался забрать ключ, то давно уже приказал бы тебя убить.

– Это лишь предосторожность. Чем меньше людей будет знать, у кого находится ключ, тем лучше.

Веллан выпил еще, стараясь не вдыхать запах сырого подгнивающего дерева. Какое же все-таки кощунство – портить вкус прекрасного сидра вонючей старой посудой. Надо бы обзавестись собственным кубком на случай, если снова придется пить в разоренном аббатстве в свете погребальных костров.

Первые мгновения всеобщего замешательства сменились пронзительным сигналом рога, означающим тревогу, и шумом десятков голосов. Бургомистр побледнел и выпучил глаза, отчего стал похож на бородатую жабу. Кронпринц с любопытством приподнял бровь в предвкушении интересного поворота. Истребители повскакивали с мест и уставились на Веллана в ожидании команды. Тот же, ничуть не изменившись в лице, спокойно глянул на вестника.

– Объясни толком.

– Они, ну, плотники… – запинаясь и глотая воздух в попытке отдышаться, затараторил парень. Судя по форме, это был один из башенных стражников. – Вышли наружу, ворота закрыли… Истребители с ними… Стали менять бревно в частоколе… Они кругом стояли снаружи, ну, чтобы от гайстов… А потом, когда бревно сняли, из леса вдруг кинулись целой стаей! Клянусь, десятки их! Половину народа сразу положили, остальные там еще! Они в брешь полезли – и сразу к воротам крепости! Но через поля долго, мы успели ворота закрыть… Я сразу сюда… Но люди там еще, если их не это, не того… И в полях еще были, они не успели добежать…

Послышались сокрушенные вздохи, кто-то испуганно всхлипнул.

– Значит, все ворота крепости сейчас закрыты и гайсты не смогут пробраться внутрь?

– Так точно!

– А что насчет моих людей? Они успели укрыться в городе? – уточнил Эммерих. Большая часть его воинов вместе с лошадьми и обозом осталась за воротами разбивать лагерь, ведь внутри крепостных стен негде было их разместить.

Стражник нервно сглотнул и поклонился.

– Не могу знать, ваше высочество! Ваши солдаты у других ворот, на востоке Крайфорта. И времени у них было больше…

Веллан поднялся и обвел взглядом Истребителей.

– Мне нужно на стену. А вы готовьтесь. – Он глянул на кронпринца. Не хотелось ни о чем просить его, но как же все это не вовремя! – Для защиты города нам понадобятся ваши Истребители, ваше высочество, если тварей действительно десятки.

– Матушкой клянусь! – пропищал вестник.

Эммерих задумчиво оглядел Жатву, которая все еще сидела на столе, а потом обернулся к Веллану.

– Пусть кара этим займется.

– Бесполезно, милый, – тут же протянула Жатва. – Я, конечно, самое могущественное в мире существо, но мне не под силу убивать наделенных темной сутью.

– Дай каре свой святой меч, – приказал Эммерих.

– Сейчас не время для шуток, – нахмурился Веллан.

– А кто шутит? Кара справится с гайстами гораздо быстрее пары десятков Истребителей. Идем, поднимемся на стену и оценим обстановку.

Эммерих по-хозяйски двинулся к выходу первым. Бургомистр и члены магистрата потянулись следом, напуганные и растерянные. Веллан предпочел бы, чтобы они не мешались и сидели внизу, где им самое место, однако инициатива как-то резко выскользнула из его рук. Оставалось лишь скрипнуть зубами и подчиниться воле сумасбродного кронпринца, для которого все вокруг – одно сплошное развлечение.

Веллан кивком разрешил своим людям присоединиться к остальным и бросил каре:

– За мной. И никого не трогай. – Он принялся пробиваться вперед, сквозь толпу пышно разодетых советников и гремящих латами рыцарей.

По опустевшим после сигнала тревоги улицам они быстро добрались до юго-западной башни. По узким лестницам, где тьму слегка разбавляли редкие стрельчатые бойницы, забрались на верхнюю галерею крепости. Боевой ход с внешней стороны ограничивали мерлоны, а с внутренней – лишь хлипкие деревянные перила между поддерживающими крышу опорами. Веллан не удивился бы, если б в такой толкучке какого-нибудь простофилю угораздило бы свалиться вниз. Однако предупреждать об опасности он никого не стал: одним советником меньше, одним больше, всяко они ничего полезного не делают. Сам он отошел подальше от толпы растяп и заглянул за край стены.

Даже отсюда было видно кровавое месиво битвы, завязавшейся возле проема в частоколе. Деталей не разглядишь, но их недостаток с лихвой восполняли фантазия и опыт, ведь не впервые Веллан наблюдал пиршество тварей.

Вывороченное из каменного цоколя бревно лежало на траве. В лужах крови валялись растасканные в стороны веревки кишок, ошметки конечностей и бездыханные тела, изуродованные до неузнаваемости беспощадными зубами и когтями. И среди десятка человеческих трупов – всего лишь парочка черных неподвижных комков. Впрочем, сложно считать людей, когда они разорваны на части.

Двое Истребителей защищали брешь, в которую то и дело совались черные морды. Еще несколько выживших в полях поодиночке пытались противостоять тварям. Веллан заметил с десяток разбегающихся в разные стороны работников, которым не повезло оказаться в этот день снаружи. На его глазах тварь догнала одного из них, вспрыгнула на спину, повалила наземь и принялась рвать когтями плоть. Человек истошно вопил, и от этих криков волосы становились дыбом, пусть звуки и приглушало расстояние. Но он быстро замолк, когда гайст погрузил зубастую морду в разодранную спину, чтобы полакомиться мягкими внутренностями.

Кто-то тихо выругался, остальные или молча наблюдали, осознавая безвыходность положения тех, кто остался внизу, или тихо причитали и охали. Жатва скалилась, глаза ее горели азартом и жаждой.

Веллан, как ни пытался, не смог разглядеть внизу Йенса, которому выпало заступить на смену именно сегодня. Нужно было срочно что-то предпринимать. Остатки Истребителей долго не продержатся против тварей, которых во много раз больше.

Веллан выдернул святой меч из ножен и обернулся к Жатве.

– Приказываю уничтожить гайстов и спасти как можно больше людей.

Она потянулась к мечу, но, едва коснувшись, отдернула руку и зашипела. Кожа на ее ладони покраснела и покрылась волдырями.

– Жжется!

Прежде никто не давал ей святое оружие. Пытались убить с его помощью – да. Но не просили помочь.

Веллан растерянно поискал глазами что-нибудь, чем можно обернуть рукоять, но Эммерих опередил его, протянув Жатве перчатки из мягкой кожи. Надев их, она взвесила в руке меч, неумело взмахнула клинком, едва не снеся голову стоящему рядом бургомистру, и поморщилась.

– Все равно печет. Ну да ладно. Я сделаю это. Жатва всех спасет. Но у меня есть условия.

– Какие еще условия? – Веллан от неожиданности позабыл, что не обязан выслушивать ее. – Я отдал тебе приказ!

– Да-да, не глухая. Но за всякую услугу надо платить. Ты мне, я тебе. Сотрудничество – знаешь такое слово?

– Что же ты хочешь, кара? – с любопытством вмешался кронпринц, как будто это не его люди гибли внизу, пожираемые заживо. Их не было отсюда видно, но крики доносились отчетливо.

Жатва принялась загибать пальцы.

– Во-первых, прогулки на свежем воздухе. Во-вторых, новый матрас, мягкий и необоссанный, а то надоело спать на стуле. И, в-третьих, ножницы.

– Ножницы?

Она тряхнула волосами и раздраженно откинула их за спину.

– Вот это обрезать. Мешает.

– Нет! – рявкнул Веллан. Оба они, кара и Эммерих, знатно выводили его из себя. – Я не собираюсь с тобой нянчиться. Живо иди за стену, уничтожь гайстов и сразу возвращайся. Это приказ.

Жатва дернулась. По лицу ее пробежала тень, а когти яростно заскребли по груди. Сопротивление приказам причиняло ей невыносимую боль, но она уставилась на Веллана с упрямым самодовольством.

– Ты можешь заставить меня. Но сколько это займет времени? Пока ты торгуешься со мной за гребаный матрас, твои люди мрут, хозяин. Подумай, что для тебя важнее – сохранить жизни или настоять на своем?

Тем временем снаружи раздался очередной душераздирающий крик.

– Брось ты, Вел. Она не просит ничего невыполнимого, – тихо сказал подошедший поближе Никс. Должно быть, тоже волновался за жизнь Йенса.

По телу Жатвы снова прошла судорога. Из носа потекла темная, почти черная кровь, однако она продолжала улыбаться.

Три десятка людей пялились на командира и ждали его слов. Если он согласится – покажет себя слабаком. Если продолжит настаивать на своем – безжалостным ублюдком, которому плевать на человеческие жизни.

Веллан понимал, что уже проиграл ей, что сейчас нет иного выбора, кроме как принять условия кары. Но слова почему-то все никак не желали слетать с языка.

– Ладно, – наконец проговорил он глухо и до боли сжал кулаки. Щеки его пылали, несмотря на осенний ветер.

Жатва слизнула отвратительно длинным языком кровавую кляксу из-под носа, картинно скинула плащ на пол и вскочила на каменный парапет между зубцами.

– Кара со святым мечом – вот так поворот! – хрипло рассмеялась она и обвела толпу горящими азартом глазами. – Этот день войдет в историю! День, когда Великая Кровавая Жатва спасла город от неминуемой гибели!

С широкой хищной ухмылкой, от которой натянулся кривой шрам на щеке, кара повернулась к краю и прыгнула.

***

Ветер хлестал ее по лицу и свистел в ушах. В эти несколько мгновений она могла помечтать, что летит. Ощутить отголоски былой свободы и восторга. Но Жатва не умела летать, только падать. Она не была свободна, но с жадностью хваталась за эту иллюзию, потому что быстротечные мгновения подобия жизни, с таким трудом выменянные на боль, – все, чем она располагала.

О, зато боли предостаточно! Было и будет. Жатва не сомневалась, что вскоре хозяин решит поквитаться с ней за сегодняшнее унижение. Однако, что бы ни случилось после, оно того стоило.

Она эффектно приземлилась на пожелтевший склон под стеной. Кости хрустнули, едва не сломавшись под тяжестью тела, но это ничего. Забавно, что прежде она боялась высоты, но всякие страхи быстро исчезают, когда приходит осознание, что ты не сможешь умереть, как ни пытайся.

Жатва быстро окинула взглядом пространство перед собой: по полю тянулись алые полосы, будто следы гигантских слизней. Куски плоти с торчащими из них обломками костей валялись на сырой от крови земле. Несколько почти целых человеческих тушек раскинулись в бороздах, словно гниющие тыквы, которые кто-то забыл убрать вовремя.

***

Крики пронзали воздух, наполняя сердце Жатвы сладким трепетом. Запах крови и ужаса щекотал ее ноздри. Она купалась в нем. Жила им. Любила его. Такой родной и уютный, как запах родительского дома.

Она обнаружила первую цель, оттолкнулась от земли и прыгнула на пару дюжин шагов, зависнув на миг в наивысшей точке. Снова прыжок – стремительный, грациозный. Люди о таком могут только мечтать.

С восторгом ребенка, который видит заветное карамельное яблоко на ярмарке и бежит к нему со всех ног, она подскочила к первому гайсту и одним махом снесла ему голову. Башка, брызжа в разные стороны красным дождем, перевернулась несколько раз в воздухе и покатилась по борозде, а Жатва уже неслась к другому. Святой меч в неуклюжей руке разрубил черную тварь пополам и вошел глубоко в почву. Жатва вырвала его с брызгами земли и крови и устремилась дальше, не обращая внимания на жжение в ладони. Сейчас боль не имела значения, азарт затмевал ее.

Два или три десятка хищников разбежались по полям, пастбищам, садам, виноградникам в поисках живых. Жатва ощущала, как в одной стороне гайсты доедают человека и как в другой, далеко за полями, уже ворвались в загон к овцам. Очень быстро они перегрызут все стадо, приблизив укрывшихся за стенами людей к черте голода.

Она видела, как воин со святым мечом из последних сил отражает атаки двух тварей. Он был весь в рваных ранах, и – о чудо! – его лицо показалось ей знакомым. Жатва чуть усмехнулась самой себе и выбрала воина.

Она ненавидела людей. Те не сделали ей ничего хорошего. Бесконечная боль, бесконечное презрение – все, что она от них получала. Они создали ее, обратив жизнь в затянувшуюся несмешную шутку. Против воли обменяли ее короткий человеческий век на бездну какого-то дерьма. Так что пусть подыхают с голоду. Пусть жрут крыс и себе подобных, пусть дерутся за кусок плесневелого хлеба. Когда-то Жатва прошла через все это – приятного мало. Она надеялась, что гайсты успеют уничтожить как можно больше припасов.

В прыжке Жатва перехватила меч обеими руками и занесла над головой. С радостным криком раскроила череп одному из гайстов – тот даже отпрыгнуть не успел, лишь поднял на нее свою тупую уродливую морду.

Воин на секунду отвлекся, удивленно округлив глаза. Гайст тут же повалил его наземь и сомкнул устрашающие челюсти на руке, защищенной кожаными наручами. Всего миг Жатва помедлила, раздумывая, не поглядеть ли, как тварь раскрошит кость в щепки десятками острых зубов, но все же решила немного погеройствовать в надежде, что это ей когда-нибудь зачтется.

Она потянулась к гайсту своей темной силой. Почувствовала кровь внутри него и заставила ее подчиниться. Челюсти твари медленно расползлись, впившиеся в плоть сквозь наручи зубы выскользнули из проделанных дыр. Хищник бесился и яростно вращал глазами, силясь вернуть контроль над телом, но власть кары всегда была сильнее.

Почувствовав, что святое оружие притупляет ее способности, Жатва воткнула клинок в землю и снова сосредоточилась. Она заставляла челюсти гайста раскрываться, пока они не хрустнули тошнотворно, пока не брызнули багровые капли на лицо воина, пока не вывалился безвольный черный язык. И еще. Пока кости черепа не лопнули в тисках из вывернутых челюстей и не полетели ошметки мозга в траву.

Жатва улыбалась: собственная сила приводила ее в восторг.

Воин выкатился из-под гайста и добил его святым мечом. После глянул на кару, на искореженный труп и вновь на кару.

– Твою мать… – пробормотал он тихо, пошатнулся, но устоял.

В полный рост он оказался на две головы выше Жатвы. Его мускулистые руки покрывали следы укусов, драный жилет едва держался, и загорелая влажная кожа блестела в тусклых лучах. Так и хотелось откусить от него кусочек, но…

Она присела в издевательском книксене: «Всегда пожалуйста!» – подхватила меч и кинулась искать новую жертву.

В общем-то ей было плевать, кого убивать. Жатва давно смирилась с тем, что приказ хозяина стои́т гораздо выше ее собственных желаний. Помнится, поначалу все это вызывало отторжение, ведь она не родилась убийцей, как почему-то все считают. Да, она иногда хотела есть, но, если бы не первый хозяин, никто не заметил бы ее присутствия. Алхимик притащил ее в мир с определенной целью, и именно благодаря ему имя Жатвы покрылось недоброй славой. Но ведь она всего лишь исполняла приказы. Глупо ненавидеть топор, что опускается на плаху, и не замечать руку, держащую его.

Хотя после стольких лет она уже не просто топор. У нее был выбор: бесконечно сопротивляться чужой воле, винить себя за все и в конце концов потерять остатки рассудка… или смириться и начать получать удовольствие. И Жатва приспособилась. Стала такой, какой ее хотели видеть. И даже еще хуже.

Она мчалась по полям, выискивая растекшихся по огромному пространству черных тварей. Те чуяли, откуда несет мясом, и бежали туда. За ними тянулись кровавые следы и трупы, которые гайсты почему-то бросали недоеденными. Это показалось Жатве странным, как и само массовое нападение. Из того, что она знала о гайстах, следовало, что те не сбиваются в группы и не умеют действовать сообща. Бывало, что десяток хищников нападал на какой-нибудь острог, но в их действиях всегда было лишь желание насытиться, соперничество и ненависть. Аэти твари… они словно бы не пожрать пришли, а постепенно захватывали землю. Быстро убивали и быстро искали новую жертву.

Любопытно.

Однако подумать обо всем у нее еще будет предостаточно времени – когда хозяин снова запрет ее в башне. Пока же Жатва собиралась наслаждаться редкой возможностью развлечься, холодными лучами уходящего солнца и свежим воздухом, в котором смешались ароматы сырости, увядания и смерти.

Она резала и колола всякую тварь, что попадалась на пути. Живых людей здесь почти не осталось, только парочка воинов со святым оружием и какой-то работяга, от страха забравшийся на вершину облетевшей яблони.

Жатва проскочила уже не одно поле, простирающееся вдоль крепостной стены, когда вспомнила про людей рыжего. Что там говорил тот тип – собрались у восточных ворот? Понять бы еще, где этот восток. Она с радостью поглядела бы в сторонке, как гайсты рвут на части напуганных, визжащих мужчин, как вскрывают латы, точно панцири речных раков, чтобы дотянуться до сладкой плоти. Но хозяин сказал спасти как можно больше людей. Значит, придется спасать.

Совсем скоро сквозь шум ветра в ушах стали пробиваться истошные вопли. Жатва усмехнулась: сколько прожила на свете, аспасти кого-то ей приказали в первый раз.

За островками плодовых деревьев показались несущиеся ей навстречу испуганные лошади. Остатки костров еще дымились между смятыми палатками. Брошенная в спешке утварь мешалась под ногами. Красно-золотые знамена гордо развевались над трупами, а живые сгрудились у глухих ворот, прикрываясь щитами, ощетинившись своим жалким обычным оружием против зубастой смерти. Некоторые еще долбили кулаками в металлическую створку, сыпали угрозами и мольбами. Иные испускали дух под когтями гайстов. Но, видно, твари не так давно здесь хозяйничали – тех, кого надо спасать, и тех, кому уже ничего не надо, оказалось примерно поровну.

Жатва уже порядком устала от соседства со святым клинком. Его энергия подавляла ее, обжигала даже сквозь перчатки. Нужно поскорее покончить с этим.

Она вклинилась в стаю гайстов и принялась ломать им хребты и сносить головы. Те живо переключили внимание на нее. Один хищник вцепился ей в ногу, другой попытался подобраться со спины. Жатва вогнала меч между лопатками укусившей ее твари, схватила своей силой кровь второго гайста, пока тот был в прыжке, и заставила его свалиться в траву.

После она потянулась к остальным – и гайсты замерли. Длинные языки с чавканьем повываливались из раскрывшихся пастей. Люди замерли тоже и, кажется, даже позабыли, что должны бессмысленно ломиться в закрытые ворота. Кара хохотнула.

– Возрадуйтесь, человеки, ибо я, Великая Кровавая Жатва, бог крови и ужаса, пришла, чтобы вас спасти!

Она заставила гайстов подойти ближе. Те дергались в судорогах и исходили злобой, но не могли освободиться от ее власти. Один нетвердый шаг за другим – и шесть тварей обступили ее черным кольцом. Шерсть их блестела под солнцем, что кидало на мир прощальные лучи из-за рваных облаков. Красотища!

Еще несколько ударов сердца Жатва наслаждалась величественностью и поэтичностью момента, хотя внутренности ее рвались наружу от напряжения, а из глаз брызнули кровавые слезы. Затем перехватила святой меч обеими руками, замахнулась и широкой дугой отрубила сразу несколько голов, одну за другой. Вторым взмахом она покончила с остатками гайстов. Черные тела рухнули почти одновременно. Мерзкие головы покатились в разные стороны, словно горошины из стручка.

Жатва покачнулась, мечтая в этот момент лишь о кусочке свежего мяса, чтобы избавиться от навалившейся вдруг слабости.

В тишине, на несколько секунд зависшей над миром, кто-то пронзительно закричал.

Ранним утром остатки войска кронпринца выстроились на площади. Штандарты королевской семьи уныло трепыхались на колючем ветру, а под крышей ратуши, рядом с мокрым черно-зеленым знаменем Крайфорта, болтался в петле бургомистр. Его лицо посинело, язык вывалился изо рта, выпученные глаза остекленело таращились на восход. Черные вороны потихоньку слетались на поживу. Они сидели на коньках крыш и фигурных фронтонах зданий, окружающих площадь, и их скрипучий грай терялся за голосами сотен людей и звуками труб.

Из всего Эммерих умудрялся сделать зрелище: даже на прощание с войском он согнал, должно быть, полгорода. Тут же, сбившись вокруг единственного штандарта, стоял и крохотный отряд Крайфорта – наспех собранные за ночь добровольцы, половина из уцелевших Истребителей и несколько стражников. Пришлось пожертвовать частью городских защитников, чтобы хоть немного восполнить потери. Оставалось надеяться, что подкрепление из Дертбурга прибудет в Крайфорт через два-три дня.

Веллан вместе со всеми ждал, когда же закончится пафосная речь Эммериха о долге и чести. Вчерашние мальчишки и ни разу не покидавшие стен Крайфорта мужчины шли освобождать королевство от захватчиков. Кронпринц обещал, что их деяния прославят в песнях, имена высекут в камне, а кошели наполнит приятная тяжесть монет. О том, что большая часть из них вскорости станет кормом для червей, Эммерих предпочел умолчать.

Ну и пусть помирают ради глупых мечтаний о славе или из желания поживиться. Главное, чтобы делали свое дело и не мешались под ногами.

Сердце Веллана забилось быстрее, когда прозвучал приказ выдвигаться. Давно пора. Если бы не остатки благоразумия и намертво вбитая в голову дисциплина, он отправился бы в Тайфри еще несколько дней назад. Может, тогда удалось бы избежать захвата Эрстхейма. Или, может, он попался бы в руки врагу, и тогда Эммериху пришлось бы иметь дело уже с двумя карами.

Рядом с любопытством вертела головой Жатва. Теперь она была больше похожа на человека, однако люди по-прежнему шарахались от нее.

Никс, Мадмар и Йенс, разумеется, тоже были в строю. Для каждого из них будет в новинку биться с людьми, а не с гайстами.

***

Они шли на запад. Дорога тянулась сквозь блеклый осенний лес, наполовину заросшая, как и все прочие. Теперь тракты использовали редко. Крупные торговые караваны пару раз в год совершали вылазки в сопровождении вооруженных до зубов отрядов, будто шли на битву, а не на ярмарку. О том, чтобы переселиться в другой город, простой человек не мог и мечтать. Слишком дорого, слишком опасно.

Войско за весь день встретило всего двух гайстов. Подозрительно мало. Поведение тварей менялось. Если они увидят все выгоды совместной охоты, людям придется совсем туго.

Веллан размышлял об этом, вглядываясь в пестрящий всеми оттенками бурого лес. Остальные Истребители равномерно распределились по колонне, держа обнаженные святые клинки наготове.

Еще до заката прозвучал сигнал остановиться. Впереди обозначился серый частокол и шпили монастыря. Птицы взметнулись с веток ближайшего дерева, когда один из рыцарей принялся колотить в ворота, призывая открыть именем его высочества.

– Это что – Мидфри? – Веллан поравнялся с кронпринцем.

Эммерих дернул уголком рта:

– Поразительная наблюдательность!

– Если бы пошли другой дорогой, оказались бы у стен Эрстхейма быстрее.

– Пришлось сделать крюк, зато этой ночью войско будет под защитой стен. Сэкономим на припасах и поспим в кроватях. Если, конечно, в монастырях бывают кровати.

– Это женский монастырь, – хмуро заметил Веллан. – Притащить сюда четыре сотни мужиков – плохая идея.

– А ты невысокого мнения о наших воинах, Вел. Думаешь, набросятся на первую встречную бабу, как кобели на суку?

– А ты за каждого готов поручиться?

Кронпринц картинно вздохнул и закатил глаза.

– Зануд вроде тебя еще поискать надо. Не знаю, как там в вашей глубинке принято, но у нас все уважают и почитают служителей Видящего. Мои люди знают: рука – меньшее, чего можно лишиться за попытку коснуться монашки.

Веллан лишь хмыкнул. Он-то понимал, что вдали от дома люди быстро забывают законы.

Рыцарь впереди все гремел и гремел по воротам – так долго, что начало закладывать уши. Но монахини открывать не спешили. Аббатство молчало, как молчит давно покинутый дом.

Веллан настороженно глянул на кронпринца.

– Что-то не так. Прикажи своим приготовиться.

– Как скажете, капитан, – издевательски отсалютовал Эммерих, однако же приказ отдал.

Веллан поискал глазами Жатву. Кара увлеченно разглядывала одинокий сухой лист на ветке и легонько тыкала в него острым когтем, будто душевнобольная.

– Эй! Посмотри, что с той стороны, и открой нам ворота. Разрешаю говорить по делу.

Жатва немедленно отвлеклась от своего занятия, оттолкнулась от земли, взметнув опавшие листья, и в один прыжок преодолела расстояние до частокола. Рыцарь, который все это время сотрясал деревянные створки, благоразумно посторонился.

Вспрыгнув на гребень ворот, Жатва повернула голову к Веллану под невозможным углом. В тишине отчетливо хрустнули шейные позвонки.

– Трупы и гайсты, – известила она с широкой ухмылкой и юркнула вниз.

Ворота распахнулись со стоном несмазанных петель. Веллан и несколько Истребителей выдвинулись вперед. Их взорам открылись убранные к зиме грядки, ухоженное поле и небольшой сад. Впереди молчаливым каменным исполином возвышался монастырь и стояла шестиугольная кирха с серебряным Даром, который блестел даже в пасмурную погоду.

На ступенях монастыря черные тени терзали чью-то плоть. Гайсты оторвались от трапезы, подняв мокрые морды. Массивные челюсти разошлись в оскале, на камни потекли алые капли. На миг время застыло – люди и твари мерили друг друга взглядами. А затем гайсты резко рванули с места.

– Жатва, запри ворота и помоги нам, – спокойно приказал Веллан. – Никто из людей не должен пострадать.

Сзади лязгнул засов и раздалось тихое бормотание Жатвы:

– Вся жизнь – страдание, но и в смерти покоя нет…

Истребители растянулись цепью, освобождая место для взмахов мечей. Никто не произнес ни слова: воины молча ждали.

Комья сырой земли летели из-под когтистых лап. Твари приближались бесшумно, будто зубастые тени, пришедшие в мир из ночного кошмара.

Веллан давно к ним привык. Они не вызывали в его душе трепета или ужаса. Гайсты – не демоны и не новые боги, как считали скудоумные крестьяне, наслушавшись баек. Это всего лишь зверье. Опасение вызывало только их количество и странная слаженность.

Один из гайстов был уже близко. До последнего Веллан не мог понять, прыгнет на него тварь, кинется в ноги или уйдет вбок.

Хищник прыгнул. Но в сторону, будто избрал новую цель. Стоящий на его пути Истребитель взмахнул мечом и промазал: тварь снова метнулась к Веллану.

Тренированное тело сработало само. Веллан сделал шаг вправо, уводя ногу от челюстей, развернул меч и обрушил его на черную спину. Клинок перерубил позвоночник между лопатками. Гайст рухнул, скребя лапами землю. Веллан не стал добивать его: хищник уже не опасен.

Второй гайст кружил рядом, уклоняясь от клинка королевского Истребителя. Челюсти щелкали почти у самого бока воина, пока на помощь не подоспел товарищ. Зажатая в клещи тварь рухнула, поливая кровью землю.

Следом подступили сразу четверо гайстов. Они двигались синхронно, прыжками, и внезапно всем скопом кинулись на Истребителя с края. Тот замешкался, понимая, что успеет убить лишь одного. Гайсты уже раскрыли пасти, когтистые лапы потянулись к его груди, но… твари оцепенели, словно кто-то пригвоздил их к месту. Замер и Истребитель. В наступившей вдруг тишине прозвучал его захлебывающийся полувсхлип-полустон.

– Что, обоссался? – протянула довольная Жатва. – Нет, ну вы видели эту рожу?!

Она запрокинула голову и хрипло рассмеялась. Воин, придя в себя, с размаху опустил меч на голову ближайшего гайста и с чавканьем вытащил обратно. Истребители – кто с недоумением, кто с осуждением – смотрели на кару.

Жатва развела руками:

– Ну и? Ждете, что остальные сами подохнут?

С тварями, ни одна из которых так и не сдвинулась с места, разобрались быстро. Однако к Истребителям неслись еще четверо гайстов.

Жатва даже не шевельнулась, но бегущие твари резко остановились и разом начали блевать кровью. В этот раз Истребители не стали ждать и споро добили хищников, пока те катались в припадке и раздирали собственную плоть когтями.

– Осмотрим все внутри. – Веллан направился к монастырю. – Кара, за мной.

– Да, мамочка.

– Молча.

С мечами на изготовку Истребители ступили во двор. Было тихо. Никто не кричал, не раздавались предсмертные хрипы. Твари явно хозяйничали здесь давно. Веллан прошел мимо растерзанного тела: среди кровавого месива еще можно было различить остатки коричневой рясы. Чуть дальше еще одна мертвая послушница лежала на животе с вытянутой рукой, будто из последних сил пыталась доползти до дверей монастыря. По бороздкам между булыжников растекались темные блестящие ручейки.

– Как твари попали внутрь? – спросил кто-то из воинов, угрюмо оглядывая остатки пиршества гайстов.

Жатва указала на дерево, упавшее на частокол с той стороны.

– Они использовали ствол как мост. Вот почему мы вырубаем деревья вокруг частокола, – сухо заметил Веллан.

– Они что, специально его повалили?!

Ответа на этот вопрос не нашлось.

Тяжелая дверь монастыря натужно скрипнула под рукой Веллана. В нос ударил густой запах крови и вспоротых кишок. В длинном пустом коридоре полосы света из узких окон чередовались с тенью. Но даже в полумраке на полу и стенах видны были кровавые пятна и брызги.

Еще два тела.

Веллан осторожно двинулся по коридору, надеясь уловить хоть какой-то звук из глубин монастыря. Он обошел мертвое тело, стараясь не наступать в темную лужу.

Впереди обозначился поворот. Черная тень бесшумно метнулась оттуда, и Веллан едва успел повернуть меч и пронзить гайста насквозь. Тот мгновенно издох.

– Разделимся, – приказал Веллан воинам тоном, не терпящим возражений, хотя и не был им командиром. – Осмотрите каждую комнату и каждый темный угол.

Истребители молча кивнули и разошлись. Не осталось и следа их недавнего высокомерия.

Жатва со скучающим видом подошла ближе и пнула гайста носком сапога. Веллан обернулся к ней:

– Ты ведь их чувствуешь? Гайстов. Есть тут еще твари?

– Нет. – Жатва прикрыла глаза и втянула холодный воздух, пахнущий медью и плесенью. – Но есть живые.

Они шли от одного пятна света к другому. Алые капли скользили вниз по мечу Веллана, оставляя на полу неровную дорожку. Жатва замерла у ничем не примечательной двери, исцарапанной когтями.

– Здесь.

Она ударила дверь ногой – с силой, недоступной человеку. А потом еще раз. Замок не выдержал и вылетел с мясом. Дверь с грохотом врезалась в стену и отскочила обратно.

Жатва придержала ее рукой и замерла на пороге. В углу кельи, сжавшись в комок, дрожала заплаканная девчонка в коричневой рясе.

Веллан стремительно шагал по коридору, зажимая окровавленное запястье. За ним тянулась цепочка багровых клякс, блестящая в тусклом свете закатного солнца, что лился сквозь стрельчатые окна. Рукава серой рубахи и штаны, заправленные в высокие сапоги, тоже были заляпаны.

Это раздражало. Не рана, конечно. Рана скоро затянется, оставив очередной шрам. Раздражала своевольная выходка кары. Веллан тщательно подготовился к встрече, прочитал все фолианты, где описывался ее сумасбродный характер и непредсказуемость, но все равно оказался не готов к тому, что с первых же секунд знакомства она покажет зубы.

Наверняка в скором времени кара снова попытается прощупать границы дозволенного. Ну ничего. Он еще покажет этой твари, где ее место.

Веллан навалился плечом на массивную дубовую дверь с металлическими пластинами. Старые петли жалобно скрипнули, и голоса, до этого глухо доносившиеся из помещения, разом притихли.

В комнате было трое. Йенс, флегматичный здоровяк в кожаной безрукавке, сидел за столом с кружкой вина. Никс, смазливый блондин, от скуки качался на стуле и смотрел в потолок. А угрюмый Мадмар, старший из всех, с небрежной многодневной щетиной и бороздами шрамов на лице, мерил шагами комнату.

Едва переступив порог, Веллан тут же поймал на себе их настороженные, выжидательные взгляды.

– Ну, как все прошло, командир? – нетерпеливо спросил Никс.

Йенс, который был в отряде за лекаря, заметил:

– Многовато крови. Ты провел там пару минут, а кара уже успела тебя покусать. Где она?

– Жрет.

Оставив дверь приоткрытой, Веллан сел рядом с Йенсом, который уже выложил на стол полоски ткани.

Здоровяк плеснул спирта из большой бутыли на окровавленные запястья. Веллан поморщился: от едкого запаха слезились глаза, а место укуса словно огнем обожгло. Быстро и плотно перемотав раны тканью, Йенс поднял на командира неодобрительный взгляд:

– Отличное начало крепкой дружбы.

– Пожалей меня еще.

Йенс многозначительно изогнул бровь, сложил руки на груди и опустился обратно на грубо сколоченный стул. Веллан придвинул к себе кувшин с подогретым пряным вином.

– Я все равно считаю, что это слишком рискованно, – подал голос Мадмар. – Не просто так столько лет никто не попытался воспользоваться ключом. Как бы эта кара не принесла нам больше проблем, чем пользы.

– Брось. Она умеет выполнять команды, – откликнулся Веллан. Он заглянул в кружку Йенса, плеснул туда немного вина и сделал большой глоток, игнорируя слабые возражения товарища. – Сейчас пожрет и угомонится.

– Говоришь так, будто она одичавшая псина, – усмехнулся Никс. Он тоже подсел к столу, поставив стул спинкой вперед, и расслабленно уложил подбородок на скрещенные перед собой руки. – Но мы ведь все читали записи. Ее не приручить исправной кормежкой и теплой лежанкой у камина.

– Ага. Мы, вообще-то, за свои души волнуемся, – хмуро напомнил Мадмар. – Стать обедом кары – значит лишиться возможности перерождения. По крайней мере, так говорят священники.

Никс хмыкнул:

– Ну, кто за душу, а кто за жопу…

– Была б кара мужиком, твоя жопа и правда оказалась бы под угрозой.

В комнате висело напряжение, которое не разрядила даже скабрезная шутка. Веллан оглядел товарищей и на лице каждого прочитал сомнение.

Йенс мрачно смотрел на пропитавшиеся кровью повязки на запястьях командира, барабаня пальцами с обломанными ногтями по столешнице. Мадмар следил за приоткрытой дверью, покручивая в ладонях давно опустевшую кружку. Никс же пытался казаться непринужденным, но его выдавала нервная ухмылка.

Веллан сделал еще глоток и вздохнул.

– Кара никому не причинит вреда. Она связана контрактом, и любое нарушение моего приказа вызовет у нее приступ дикой боли. Я разъясню ей правила поведения. И если она не совсем тупая, то поймет, что своевольничать не получится. Все ее прежние хозяева допускали одну и ту же ошибку – недооценивали ее. Она хитра и обязательно попытается найти способ обойти запреты, но я сделаю так, чтобы у нее не осталось и шанса.

Мадмар цокнул языком.

– К чему эти сложности, командир? Мы бы нашли способ справиться с фаррахайцами и без этой твари.

– У противника тоже есть кара – Сумрак. Нам необходимо что-то противопоставить, иначе Фаррахай с легкостью завоюет нашу страну, выкашивая одну крепость за другой. Может, вы уже забыли, как Сумрак в одиночку захватил западную крепость Тайфри? Только кара справится с себе подобным. К тому же расторгнуть контракт и остаться при этом в живых невозможно. Так что пусть кара послужит на благо нашей родины, а там посмотрим. Все равно ничего другого не остается. Раз уж фаррахайцы решили нарушить международное соглашение и применить силу кары для нападения на наши земли, мы должны ответить тем же. Если мы отвоюем Тайфри за один день, это пошатнет их решимость.

– Скорее это заставит их искать новые средства, – задумчиво протянул Никс. – Не удивлюсь, если Ингольв, король Фаррахая, откроет охоту на владельцев остальных ключей. Я бы именно так и сделал.

– Предлагаешь начать искать их первыми? Или тебе так понравилась роль похитителя ключа, что ты подумываешь о смене профессии?

– Одного раза хватило, – ответил Никс. – Я никогда в жизни так не нервничал, как в ту ночь, когда вломился в аббатство Швайген и стянул ключ. Повезло, что святоши защищали его одними только обещаниями гнева Господнего. Кажется, перерождение теперь мне тоже не светит. Спасибо большое, командир.

Мадмар угрюмо заключил:

– Если хоть одна из сторон завладеет бо́льшим количеством тварей, война людей превратится в войну кар. Лучший вариант – спрятать все ключи, чтобы никто ими не воспользовался.

– Мад, когда ты успел стать таким осторожным?

– Я просто не люблю иметь дело с силами, которые невозможно постичь.

Мадмар потянулся к кувшину с вином, кинул взгляд за спину командира и застыл. Веллан, а за ним и все остальные, обернулся.

Кара стояла у стены и улыбалась. Как давно она здесь? Веллан не слышал ни ее шагов, ни скрипа двери.

На несколько мгновений в помещении воцарилась тишина, а потом Жатва хрипло сказала:

– Я смотрю, ты и друзей привел.

Она расслабленно подошла к остальным и уселась прямо на стол. Ее лицо, шея, грудь и руки были в крови. Капли падали на столешницу с кончиков черных волос, отливающих в свете огня красным.

Исходящий от Жатвы смрад заставил всех поморщиться. Мадмар, оказавшийся к ней ближе остальных, чуть отодвинулся, чиркнув стулом по камню. Йенс уставился на нее настороженно, а Никс – с испугом и толикой интереса.

Все с той же гадливой, хищной, пробирающей до мурашек улыбкой, которая казалась одновременно отталкивающей и странно притягательной, Жатва продолжила:

– Неужели ты заключил со мной контракт для этого, м-м? – Кара вскинула бровь и обвела каждого долгим взглядом пугающих черных глаз с ядовито-зелеными радужками. – Решили разделить меня на четверых?

Йенс сдавленно кашлянул, поперхнувшись слюной. А Мадмар снова благоразумно отодвинулся подальше.

– Давненько же у меня не было мужчины… – протянула Жатва и наморщила нос. – Но вы, ребята, выглядите слегка потрепанными, будто вас самих недавно хорошенько отодрали. Жизнь такая, наверно? Имеет всех подряд. Одних больше, а другие просто научились наслаждаться процессом.

Она остановила взгляд на Никсе и подмигнула:

– А вот парнишка вполне ничего. Эй, красавчик, хочешь быть первым?

Никто, включая Никса, не издал ни звука. Только хлопали глазами, ошалело пялясь на кару. А она явно издевалась: реакция мужчин ее забавляла.

Веллан пришел в себя первым, нахмурился и угрожающе рявкнул:

– Заткнись, тварь!

– О, мне удалось смутить тебя, мой господин? Мило. А то надоела уже твоя одинаковая каменная рожа.

Веллан заставил себя успокоиться и вновь принял равнодушно-скучающий вид.

– Не переживай, – бросил он. – Здесь к тебе никто приставать не будет. Ни у одного нормального мужика не встанет на такую отвратительную тварь.

– Как грубо. А прежние мои хозяева были другого мнения. Ты наверняка читал об этом в их записях. Нет? Жаль. Ты бы понял, что не только я могу быть отвратительной.

Жатва перестала улыбаться и прямо взглянула на Веллана. Ее глаза внушали первобытный страх. Что ж, когда-то кара действительно имела власть, но теперь все, что у нее осталось, – это воспоминания о былом величии.

Веллан не привык бояться. Сейчас он был хозяином, а кара – всего лишь непослушной псиной.

– Слезь со стола и встань там. Молча.

Жатва тут же бесшумно спрыгнула на пол, оставив после себя на столешнице кровавые отпечатки. Без возражений она отошла к стене, скрестила руки и замерла, безучастно глядя в сторону. Только размашистый шрам, тянущийся через всю щеку от уголка губ, заставлял ее кривиться в однобокой усмешке.

«Хорошо, – отметил Веллан. – Знает, чем грозит непослушание».

Он подлил себе еще немного вина – оно уже совсем остыло – и обернулся к товарищам. Подождал, пока те оторвут удивленные и настороженные взгляды от кары, и строго сказал:

– Прекращайте подыгрывать ей. Это всего лишь вещь. Инструмент, благодаря которому мы поставим врагов на колени. И пусть вас не обманывает ее внешняя схожесть с человеком. Человеческого в ней ничего нет. Я поселю ее в пятой башне. Всем остальным передайте, чтобы не шатались там лишний раз.

– Да, командир…

Веллан одним глотком осушил кружку, поднялся и махнул каре:

– За мной.

Жатва покорно поплелась следом.

Они шли по коридору крепостной стены. Веллан почти не слышал шагов кары – о том, что она все еще здесь, напоминал лишь густой, тяжелый запах крови.

– Сейчас я отведу тебя в твою комнату, – нарушил он молчание. – Запрещаю покидать ее без моего разрешения. Позже принесут воды – вымойся. Там же лежит одежда. Она твоя. Смотри не запускай ее, другой не получишь. Я не собираюсь бегать по рынку в поисках платьев… или что там тебе еще может понадобиться.

Жатва не ответила, но Веллану было плевать. Даже если тварь продолжит игнорировать его, контракт не даст ей нарушить хоть один из произнесенных вслух приказов.

По крутой лестнице с потертыми и кое-где раскрошившимися ступенями они молча поднялись почти на самый верх башни. Веллан открыл ключом массивную дверь и жестом велел каре войти. Остановившись в центре комнаты, Жатва презрительно фыркнула.

– Не нравится? – спросил Веллан равнодушно.

Жатва обернулась к нему.

– Мочой воняет. Вы запирали здесь старика с недержанием? Можно мне хотя бы другой матрас?

– Как только докажешь свою полезность и послушание. Меня не заботит твой комфорт и благополучие, и я не собираюсь нянчиться с тобой, как с дорогой гостьей. Меня волнует только безопасность моих людей. Если начнешь надоедать мне или кому-то другому, я сделаю тебе больно. Запомни это хорошенько.

– Не представляешь, сколько раз я это слышала, – отмахнулась Жатва. – Вы, люди, будто и не умеете добиваться своего другими способами, кроме запугивания и избиений.

Веллан проигнорировал ее слова.

– Сиди тихо, пока не приду за тобой. Запрещаю тебе как-либо обозначать свое присутствие. Это значит – не стучи в дверь, не кричи, не пой, не ломай мебель…

– Да поняла я! Вот же зануда. А когда я смогу выйти во двор?

– Когда мне это понадобится.

– Но я ведь так давно не видела солнца!

– Из окна посмотришь. А теперь заткнись, сиди здесь и жди указаний.

***

Как только дверь за Велланом и карой закрылась, товарищи многозначительно переглянулись.

– Береги жопу, красавчик, – флегматично предостерег Йенс, нарушив затянувшееся молчание.

Остальные нервно рассмеялись. Пока никто из них не мог понять, как реагировать на кару и ее вызывающее поведение.

– А она вроде… забавная, – пожал плечами Никс. Он привстал со стула, чтобы заглянуть в глиняный кувшин, и, обнаружив там остатки вина, сделал несколько глотков.

– Забавно будет, когда она вырвет твое теплое сердечко и сожрет его, – съязвил Мадмар. Он с самого начала был ярым противником безрассудного плана командира, который мог обернуться гибелью людей от рук взбесившейся кары. – Даже не знаю, что может быть безумнее, чем привести еще одну тварь в мир, где и без того полно всякой жути.

– Да не ссы, – отмахнулся Никс. – Раз Вел говорит, что сможет ее контролировать, значит, уверен в этом. Он несколько дней готовился к тому, чтобы заключить контракт. К тому же он прав: другого способа одолеть Сумрака нет. Что мы сможем сделать, когда он придет по наши души? Ровно то же, что и жители Тайфри: развлечь его предсмертными криками.

Мадмар сложил руки на груди и смерил его хмурым взглядом.

– Есть и другие кары, более послушные.

– Вел берет только самое лучшее, – сказал Йенс. – Если в какой-нибудь паршивой древней книжонке написано, что Жатва лучшая из всех известных кар, он берет ее.

Мадмар скривился.

– Даже если старые пердуны были правы насчет ее силы, то за столько лет заключения в гробнице все могло измениться. В отличие от Жатвы, у других кар были шансы и душами отожраться как следует, и способности развить.

– Если они вообще способны на развитие, – сухо заметил Йенс.

– А почему нет? Даже гайсты со временем становятся умнее, хотя они наполовину звери.

– Может, гайсты и похожи внешне на зверей, а кары на людей, но у всех них одна темная суть. И эта суть всего лишь использует возможности живого тела и разума. Собственно, алхимик Хатриф это и доказал своим безумным экспериментом, вышедшим из-под контроля. Выживание всего человечества теперь поставлено под угрозу. И если кар годы спустя удалось связать контрактами, то десятки гайстов, вырвавшихся на свободу, расползлись по континенту и начали размножаться.

– Как думаешь, кары что-нибудь помнят о своей прошлой, человеческой жизни? – спросил Никс.

Йенс откашлялся и, подавшись вперед, заговорил низким, гудящим голосом:

– Я читал трактаты алхимика. Хатриф был первым, кому удалось провести успешное подселение темной сути в живое тело. Сначала это были крысы, потом кошки, собаки… Он хотел создать неуязвимое оружие, послушное и мощное. Оружие, способное подавить любое восстание, смести чужую армию почти без потерь. Но только использование человека в качестве вместилища для темной сути дало ожидаемый результат. Кара понимала его речь и могла, в отличие от зверей, исполнить приказ. Жатва и есть та самая первая кара. Если верить записям Хатрифа, темная суть поглощает душу человека вместе с его воспоминаниями и преобразует тело. Так что, даже если Жатва и помнит, кем было ее вместилище раньше, не стоит считать ее той же женщиной. Она умело притворяется ради собственной выгоды. Но темная суть всегда была и будет враждебна человеку.

Мадмар и Никс переглянулись.

– Так… если они внутри вроде как одинаковые, – проговорил Никс, – станет ли Жатва сражаться с Сумраком?

– Связанная контрактом, она сделает что угодно, – кивнул Йенс, но в голосе его все-таки промелькнула предательская неуверенность.

– А как именно работает этот контракт, начитанный ты наш?

– Спроси что попроще. Священники умеют хранить тайны. Знаю только, что вначале изобрели святое оружие, убивающее гайстов. При этом карам оно особого вреда не причиняло. Потому стали искать способ хотя бы запереть их где-то, раз не выходит убить. Но вмешались политики. Кары – слишком ценный инструмент, чтобы отказываться от такой силы. Так появились гробницы: некий ритуал открывает проход за границу нашего мира, в искусственно созданную пустоту. Души священников укрепляют это место, не позволяя каре выбраться. Однако открыть гробницу можно – специальным ритуальным ключом. Когда кара пьет кровь нового хозяина, ритуал связывает ее с ним, вынуждая исполнять произнесенные вслух приказы. Пока жив хозяин, кара остается на свободе. А с его смертью гробница вновь поглощает ее.

– Значит, в интересах Жатвы сохранять Велу жизнь, – заключил Никс. – Хоть что-то хорошее.

***

Жатва постояла еще немного посреди комнаты, привыкая к обстановке. Серые каменные стены давили однообразием. На полу валялся соломенный тюфяк, едкая вонь от которого заполняла все помещение. В одной из стен были выбиты три узкие длинные бойницы. Холодный ветер со свистом проникал сквозь них и хоть немного разбавлял зловоние. У другой стены в небольшом углублении красовалась заляпанная засохшим дерьмом щель в полу, не прикрытая ни дверью, ни хотя бы занавеской. Единственным предметом мебели оказался сиротливо стоящий в темном углу стул, на котором лежала стопка одежды.

Сквозь бойницы в башню пробивались и последние лучи уходящего солнца, тусклые и теплые, словно расплавленная медь. Жатва сунула руку в узкую смотровую щель, содрала кожу о шершавый камень, но ей так и не удалось дотянуться до свободы хотя бы кончиками пальцев.

Она не собиралась покидать башню. Хотела только ощутить солнечный луч. Но новый хозяин лишил ее даже такой малости.

Кара со вздохом разочарования выдернула руку из бойницы – царапины моментально затянулись – и прижалась щекой к холодному камню.

Одна темница сменилась другой. Можно было бы разозлиться, но Жатва не ожидала иного. Каждый новый хозяин поступал с ней так же, как и предыдущий. И этот не станет исключением. Люди приходят и уходят, а отношение к карам остается прежним.

Через бойницу Жатве был виден кусочек потемневшего беззвездного неба, черные квадраты полей, обрамленные жухлой травой, и бескрайний лес за ними. Деревья, уже почти без листвы, бурыми пятнами разбавляли тусклую зелень хвои.

Жатва замерла, вдыхая запахи осеннего вечера, пока тихие шаги на лестнице не заставили ее обернуться.

Ключ щелкнул в замке. Женщина в чепце, неброском платье и фартуке оставила у порога таз с водой и чистый лоскут ткани, а затем быстро захлопнула дверь. Боялась.

С мрачным удовольствием Жатва представила, сколько шума наделало ее появление. Ее всегда боялись. Все. Она могла бы поспорить, что и новый хозяин боится, хоть и очень хорошо это скрывает.

Жатва скинула одежду. Подсохшая на коже кровь посыпалась на пол мелкими хлопьями. Кару не слишком заботил внешний вид, но упрямиться по мелочам и злить лишний раз хозяина она не собиралась. А потому тщательно обмылась, расплескав порозовевшую воду, обтерлась ветошью и взяла со стула свежую одежду.

Рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, свободные штаны с высокой талией, мягкие кожаные сапоги – все это походило на часть мужского военного облачения. Не хватало только камзола с рапирой.

Одежда пахла пылью и тленом. Запах крови Жатве нравился больше.

Выполнив все указания человека, кара придвинула к бойнице стул, залезла на него с ногами и стала ждать.

Свобода находилась всего в шаге от нее. В единственном непреодолимом шаге.

Кроваво-красный свет лился сверху. Под ним багрянцем расцветали обточенные временем и чьими-то зубами кости. В расколотых черепах и раскрошенных грудных клетках таилась тьма. Она просачивалась сквозь щербины в зубах и провалы глазниц, проскальзывала через трещины, окружала пятно красного света, такое крохотное посреди бесконечной тьмы, билась о его границы, но никогда не могла подобраться достаточно близко.

Кара лежала на вершине горы из черепов и глядела вверх, на ровное красное свечение, столь похожее на кровь. Язык ее прошелся по сухим губам, давно истосковавшимся по вкусу чужих жизней. Жажда снова напомнила о себе.

Сотня – ровно столько трупов потребовалось, чтобы запечатать гробницу. Сотня душ в обмен на жизни тысяч. Сотня сердец, чтобы унять голод одной-единственной кары – твари, которой не должно было существовать.

Скучно.

Кара перевернулась на бок, схватила первый попавшийся череп и пристально вгляделась в пустые глазницы. Ощерилась, подражая его застывшему навечно оскалу.

За бесконечно долгие годы она десятки раз пересчитывала каждую кость. Снова и снова. Будто это могло хоть ненадолго избавить от смертельной скуки.

– Жаль, – хрипло протянула кара, обращаясь к черепу. – Жаль, что я давным-давно съела тебя. Сколько мы здесь, а? Тоже не помнишь. Ты бы испортился, глупыш, а тухлятину я не люблю. Хотя сейчас… – Она тяжко вздохнула и с грустной улыбкой покачала головой: – Нет, спроси еще лет через десять.

Нахмурившись, кара перевернула череп и заглянула внутрь, чтобы проверить, осталось ли там что-нибудь. Но внутри было пусто. Как и много раз до этого.

Тогда она снова откинулась на спину, прижала череп к груди и уставилась вверх, на никогда не меняющийся багряный свет.

Вот бы можно было умереть от скуки.

Кара закрыла глаза и уже приготовилась погрузиться в сон, как вдруг что-то изменилось. Она резко поднялась, уложив череп на колени. По ее телу побежали мурашки.

Во тьме появилась полоска света. Настоящего, похожего на солнечный. Потом вдруг полоса резко расширилась, образовав проход.

Выход. Выход из гробницы!

От непривычной яркости защипало глаза, и кара зажмурилась, прикрыла их ладонью, а через миг приоткрыла ровно настолько, чтобы увидеть в проходе черный силуэт, из-за которого в гробнице снова стало темнее.

Кара чуть подалась вперед, к свету, что впервые за десятки лет посетил это место. Она нетерпеливо заерзала: хотелось немедленно кинуться туда, к выходу. И неважно, что там, главное – подальше отсюда. Но она не могла.

– Кара по имени Жатва, – раздался низкий уверенный голос, – я хочу заключить контракт.

Человек сделал несколько шагов и остановился на краю багряного пятна. С трудом оторвав взгляд от яркого света, кара посмотрела на представшего перед ней мужчину: суровое лицо в обрамлении доходящих до плеч темных волос, холодные голубые глаза, губы пересекает тонкий шрам, еще один тянется по скуле от самого глаза.

Рукава его свободной рубахи были закатаны, открывая на запястьях неглубокие порезы, из которых сочилась кровь. Кара жадно облизнулась.

– Ты хорошо подумал, прежде чем притащиться сюда, мальчик? – с издевкой протянула она.

Лицо мужчины не выражало ни единой эмоции.

– Наслышан про твой скверный характер, тварь.

– Ох, как невежливо, человек. – Кара оскалилась в усмешке, обнажая заостренные зубы. – Кто ты такой? Очередной королек, желающий захватить соседнюю страну?

– Веллан Родеган, командир четвертого специального отряда армии Хавенгура, – откликнулся мужчина, не сводя с нее жесткого взгляда.

– А, сынок богатенького аристократа, которому звание досталось благодаря папеньке? Что, денег недостаточно, чтобы получить все, чего ты желаешь? Или решил покрасоваться перед друзьями?

– Я не болтать сюда пришел. Мне нужна твоя сила.

– Зачем же?

– Какая разница?

Кара хмыкнула, стиснула ладонями все еще лежащий у нее на коленях череп и с деланым безразличием отвернулась.

– Тогда проваливай.

Мужчина раздраженно дернул бровью. Потом усмехнулся и развернул запястья так, чтобы кара хорошо их видела.

– Брось. Я не слепой. Ты глаз не можешь отвести от моей крови. Подойди и возьми, ну же!

Каков нахал! Человек оказался покрепче всех тех, кто когда-либо заикался о контракте с Жатвой. Она не могла бы сказать, раздражает ее это или забавляет.

– Думаешь, мне не терпится променять одну тюрьму на другую? Что ты можешь предложить мне в обмен на силу?

– Моя страна вступает в войну. Я хочу защитить свои земли и своих людей. И ради этого я готов на все. Даже отдать душу такой твари, как ты. Служи мне – и сможешь вдоволь повеселиться на поле боя.

– Служить тебе? – усмехнулась кара. – Рожа не треснет? Я Великая Кровавая Жатва! А ты, жалкий, слабый человек, даже ногтя моего не стоишь.

– О, разумеется, – протянул он, и в его голосе кара распознала плохо прикрытое отвращение. – О тебе ходит столько легенд. Говорят, ты безумна и неуправляема, но также и невероятно могущественна. Поэтому я и пришел к тебе. Заключи со мной контракт – и я дам тебе насытиться человеческими душами.

Он слегка прищурился и добавил:

– В конце концов, это твой единственный шанс хоть ненадолго покинуть гробницу.

Кара и сама это знала. Давненько никто не появлялся здесь. Наверное, слишком живучи были легенды о судьбах ее прошлых хозяев. Впрочем, кара подозревала, что стоящего перед ней человека не получится провести так же просто, как остальных.

Но выбора все равно нет. Кто знает, сколько еще времени пройдет прежде, чем заявится очередной самоуверенный идиот, ослепленный нечеловеческой силой Великой Кровавой Жатвы?

– Долго собираешься думать, тварь? Мое терпение не безгранично.

– Столько, сколько захочу, мальчик. Тебе этот контракт нужен не меньше, чем мне.

– Жаль. Жертва, приготовленная специально для тебя, изнывает от тоски.

Кара растянула губы в широкой улыбке, бросила череп за плечо – тот покатился с глухим стуком вниз, утянув за собой еще несколько.

– Что же ты сразу про жертву не сказал?

В один стремительный прыжок Жатва преодолела расстояние, отделяющее ее от человека, и приблизилась к самому его лицу на границе красного света. Мужчина даже не вздрогнул, лишь усмехнулся уголком рта и поднял повыше запястье. На ладони и длинных пальцах влажно блестели кровавые дорожки.

Кара провела языком по острым зубам. Она слишком долго не видела крови, не чувствовала ее приятное тепло и солоноватый привкус на губах. И теперь, оказавшись так близко, едва могла сдерживать себя.

– Итак, кара Жатва, станешь ли ты служить мне до скончания дней моих? В награду за службу я отдам тебе свою кровь, свое сердце, тело и душу. Обещаю заботиться о тебе и кормить. Принимаешь ли ты этот контракт?

Голод сделался невыносимым и пересилил отчаянное нежелание Жатвы подчиняться чужим приказам, затмил собой ее гордость и нехорошее предчувствие. Она понимала, что придется действительно служить этому человеку и что ее сила и тело перестанут ей принадлежать.

Кара ненавидела себя за это, но не могла отказать.

– Да, я принимаю, – хрипло прошептала она полоске, сочащейся алым, и без промедления схватила протянутую руку. Вцепившись когтями в мягкую плоть, Жатва поднесла запястье к губам.

По всему ее телу прокатилась волна опьяняющего наслаждения, когда первые капли крови оказались на языке. Вот он – вкус чужой жизни!

Жатва впилась в запястье зубами. Кровь тут же наполнила ее рот и потекла по подбородку. Человек дернулся – то ли от неожиданности, то ли от боли, – но Жатва не собиралась отпускать его так просто. Она сделала еще несколько жадных глотков, потом сомкнула зубы и вырвала кусочек мяса и кожи.

Мужчина с силой выдернул руку, пальцами сжал запястье чуть повыше раны и с неприкрытым отвращением уставился на кару.

– Бешеная сука.

– Ох, не ворчи, неженка. – Жатва провела по подбородку тыльной стороной ладони, но только растерла кровь. – В конце концов, это первый и последний раз, когда я могу навредить тебе по собственной прихоти. Грешно упускать такую возможность.

Он смерил ее долгим хмурым взглядом, в котором по-прежнему не было страха. Лишь презрение. Все они поначалу смотрят так, высокомерно задрав носы. Думают, что лучше ее, кары. Думают, что особенные, поскольку сумели связать столь могущественное существо контрактом и заставить служить себе.

Но даже не подозревают, что ждет их.

Жатва усмехнулась. Перепачканный свежей кровью шрам на ее левой щеке, тянущийся от уголка рта, дернулся.

– Ты еще пожалеешь, что связался со мной, Веллан Родеган. Обещаю, – прошептала она ласково.

– Не думаю, – холодно откликнулся он. – Скорее ты сама пожалеешь. Особенно если попытаешься вытворить что-нибудь, что мне не понравится. Так что давай не усложнять друг другу жизнь, тварь. Я не стану слишком многого от тебя требовать. Просто будь хорошей девочкой – и получишь глоток свободы.

Развернувшись, новый хозяин двинулся к выходу. Жатва немедля последовала за ним, пропустив его глупую угрозу мимо ушей. Ее занимало лишь предвкушение. Как же долго она мечтала, что покинет гробницу и выберется из заточения хотя бы на короткий срок человеческой жизни! Ведь ничего другого не остается таким, как она, – тварям, которых когда-то притащили в этот мир. Им показали свободу и вседозволенность, а потом отняли все и заперли в клетке, потому что они оказались слишком сильны. И теперь им позволено лишь менять клетку на поводок и тешить себя мечтами о возвращении прежних времен. Времен, когда кары были богами.

Свет на той стороне был таким ярким, что слепил глаза и не давал ничего рассмотреть. Жатва зажмурилась, когда переступала через невидимую границу между мирами, обозначенную открытой дверью, но уже в следующий миг оказалась в темной комнате из серых каменных блоков.

Дверь захлопнулась, погасив остатки багрового свечения. Гробница не принадлежала миру людей – вообще никакому миру не принадлежала. Созданную специально для кары темницу можно было отпереть при помощи особого ключа и крови. Дверь же могла быть абсолютно любой.

Хозяин провернул измазанный кровью ключ в замочной скважине и спрятал его за пазуху. Кивком указал в угол:

– Твоя жертва.

В темном углу неподвижно лежал крепкий парень с мешком на голове, в замаранной потом и грязью одежде. На открытых участках его тела красовались следы побоев, а руки были связаны за спиной.

– Спасибо, что не старик, – недовольно проворчала Жатва.

– А ты хотела девственницу? Тебе ведь все равно, кого жрать.

– Это не значит, что можно подсовывать мне всякий мусор.

Кара склонилась над жертвой и сдернула мешок. Давно небритый, изрядно потрепанный парень с непониманием уставился на нее одним глазом. Другой, подбитый, распух и не открывался. Жатва улыбнулась – и парень, вздрогнув, заерзал в попытке отодвинуться.

– Стоять, – холодно скомандовал хозяин, когда кара уже протянула руку к жертве. Жатва замерла и недовольно зашипела. – Ты никого не будешь трогать без моего разрешения. Ни человека, ни зверя. Ни здесь, ни за пределами крепости. Я запрещаю тебе запугивать, калечить и жрать кого вздумается. Ясно?

– Ага, – пробормотала Жатва. Мысли ее занимала только жилка, бьющаяся на толстой шее.

Наслаждаясь новоприобретенной властью, хозяин еще немного помедлил и бросил:

– Давай, заканчивай быстрее, потом найдешь меня.

Жатва одним ударом пробила грудную клетку жертвы, выдернула горячее, все еще трепещущее сердце и вгрызлась в него зубами. Густая темная кровь потекла по ее подбородку, шее, рукам, пачкая и без того не слишком чистую одежду.

Краем глаза Жатва заметила брезгливость на лице хозяина.

Ничем он не отличается от остальных. Все они морщат носы, когда видят, как кара пожирает плоть, хотя сами сотнями убивают себе подобных. Жатва никогда не могла понять их брезгливости, но это ее забавляло.

Наблюдать за трапезой кары – самое безобидное из того, что ждет человека, посмевшего связать ее и себя контрактом.

Всю ночь не затихали крики. Воины кронпринца, разбившись на отряды, прочесывали улицы, проверяли подвалы, чердаки и закоулки, ворошили сено в телегах и заглядывали в колодцы. Искали фаррахайцев и выживших после первого вторжения в Тайфри.

Веллан первым делом подошел к бочке с холодной водой и умылся.

Гребаная кара. Он мог бы поклясться, что перед тем, как взорвать головы врагов, она глянула на него в упор с высоты надвратной башни. Он до сих пор ощущал во рту отвратительный солоноватый привкус чужой крови, которой ему против воли пришлось отведать. Хорошо, если только крови.

Но даже не это злило его, ведь за годы охоты на гайстов он привык ко всякому. Раздражало, что кара продержалась без глупых выходок всего несколько дней. Но вот она почувствовала свободу и тут же напомнила о себе.

Умывшись, Веллан нашел факел и побрел по ломаным узким проходам между домами, выискивая в темноте знакомые ориентиры. Он был здесь всего раз, и память подводила его.

– Что ищешь, хозяин? – раздался хорошо знакомый ехидный голос.

Веллану пришлось повертеть головой, прежде чем он увидел едва различимую в темноте фигурку. Жатва стояла на крыше двухэтажного дома и глядела на него сверху вниз. Глаза и острые зубы ее поблескивали в свете факела.

Следовало наказать ее, раз уж она появилась. Может, чуть позже он так и сделает. Но сейчас ему расхотелось угрожать или спорить.

– Не твое дело, – отмахнулся он и двинулся дальше.

Миновав еще несколько домов, Веллан пригляделся к бледному рисунку на стене, чтобы определить, на какой улице находится. Удивительно, как в таком месте, где нет ни одной прямой дороги, вообще умудрились хоть что-то упорядочить.

Кара в один прыжок перемахнула на соседнюю крышу и неспешно двинулась за ним.

– Сколько крови мне еще нужно пролить, чтобы ты наконец удовлетворился?

Веллан остановился у кривых деревянных опор, что вырастали прямо из центра улицы и поддерживали нависающие куполом верхние этажи здания. Поднял факел повыше, чтобы осветить их, – место казалось знакомым.

Куда проще было бы дождаться рассвета, а не бродить наугад, но он не мог ждать до утра. И без того потерял много времени.

– Когда мне покажется, что уже достаточно, ты узнаешь об этом первой. А пока заткни пасть и поищи здесь живых фаррахайцев.

Жатва опять прыгнула и оказалась на несколько шагов впереди него. Не нужно было обладать особой силой, чтобы скакать в этом городе по крышам: от одной стены до другой в большинстве случаев можно было достать, раскинув руки в стороны.

– Кровь не пахнет врагами, человек. Уверен, что я не убью случайно кого-нибудь не того?

Насмешка в ее голосе заставила Веллана вскинуть голову. Он нахмурился, а Жатва криво улыбнулась ему в ответ. Она пытается таким образом играть с ним, потому что не хочет выполнять работу, или же догадалась о чем-то и издевается?

– Тогда просто заткнись и оставайся поблизости, – холодно бросил он и свернул в следующий узкий проход.

Жатва замолкла, только изредка раздавался шорох ее одежд. Гораздо громче звучали шаги Веллана по утопленным в земле камням. Крики, лязг оружия и громогласные приказы то и дело доносились с разных концов города, приглушенные плотными рядами построек.

Рыжеватое пламя высветило из темноты очередной рисунок на стене – простую, грубо намалеванную птицу. Этот дом Веллан вспомнил. Рассчитанный на несколько семей, он выглядел так, будто каждый владелец хотел привнести в его облик что-то свое. Двери, балкончики с сухими цветами и обрывками бельевых веревок и даже окна отличались друг от друга, указывая на различия между жильцами и их достатком.

Веллан сделал еще несколько медленных шагов, каждый из которых давался тяжелее предыдущего, и замер напротив одной из дверей. В окнах дома не горел свет, и все вокруг было тихо. До сих пор ему не встретился ни один житель Тайфри, живой или мертвый, но все же сердце болезненно сжалось в страхе перед тем, что могло оказаться внутри.

Дверь поддалась с тонким скрипом, открывая взору непроглядную черноту. Веллан переступил порог и огляделся. Трепещущее пламя факела выхватило из тьмы крохотный коридор, доски которого кое-где прогнили. На полу валялись обувь и сметенные с полок вещи, пахло старым деревом, пылью и протухшей едой. Коридор выходил в комнату с очагом. Стол и поваленные стулья занимали центральное место. В одном углу стояла отгороженная занавеской кровать, в другом была узкая лестница, ведущая на второй этаж.

Пол под ногами покрывали темные, давно высохшие пятна. Те же пятна остались на смятой постели, на занавеске и стене, на шаткой лестнице и скрипучих половицах второго этажа. Пустой, покинутый дом, хранящий в себе следы прежних владельцев, но ни намека на них самих.

Веллан знал, что больше не увидит их. Понял это в тот самый миг, как услышал весть о захвате Тайфри. Однако должен был убедиться. Неизвестность причиняла страдания и поддерживала в душе огонек надежды. И вот теперь, когда он увидел все собственными глазами, надежда окончательно умерла, но вместе с тем пришло и облегчение. Больше не нужно гадать, переживать, корить себя за то, что сделал недостаточно.

Оставалось только завершить начатое.

Он покинул дом, теперь уже навсегда. Дверь захлопнулась за его спиной, как закрывается вход в гробницу. А напротив, укрытая тенями, ждала кара. Она не улыбалась.

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза. Веллану отчаянно не хотелось, чтобы она заговорила, но он был уверен, что та не удержится от какой-нибудь колкости.

Однако Жатва молчала.

Веллан двинулся прочь, освещая пустые и тихие улицы гаснущим факелом. Бесшумно держалась позади кара.

Ее молчание стоило дороже тысяч убитых врагов.

***

Когда факел потух, хозяин отшвырнул его прочь, а новый искать не стал. Они куда-то шли в темноте и молчании, и Жатву это вполне устраивало. Еще больше ее устроило бы развалиться сейчас на мягкой постели у горящего очага. Может, хотя бы на этот раз хозяин будет так добр – или рассеян, – что не прикажет ей ночевать у порога.

Жатва почувствовала человека поблизости, но не стала об этом говорить. В конце концов, Веллан сам не так давно велел ей заткнуться. В предвкушении интересного зрелища она следила при помощи темной сути, как неизвестный пробирается от одного дома к другому с явным намерением напасть исподтишка.

Конечно, Жатва не стала бы дожидаться в сторонке, пока убивают хозяина: так скоро возвращаться в гробницу ей не хотелось. Она собиралась героически спасти его в последний момент. Однако когда незнакомец выскочил из переулка с кинжалом наготове, Веллан с удивительной ловкостью вывернул ему руку и врезал под подбородок.

Хрустнула кость, клинок со звоном упал на камни, а погруженные в молчание улицы огласил вскрик.

Не произнеся ни слова, Веллан схватил противника за грудки, толкнул к стене, приложив затылком о камень, и принялся бить, снова и снова. Жатва видела, что чужак уже на грани потери сознания. А еще видела без дела болтающийся на боку хозяина меч. Вместо того чтобы убить врага одним точным взмахом клинка, Веллан колотил его по лицу, ребрам и животу, пока тот не рухнул на мостовую.

Один глаз незнакомца заплыл, нос был свернут на сторону, из открытого рта текла кровавая слюна. Он приподнял дрожащую руку в жалкой попытке защититься, но в тот же миг тяжелый сапог опустился ему на голову.

Кости черепа хрустнули и с чавканьем вдавились внутрь. Бросив долгий, ничего не выражающий взгляд на Жатву, Веллан молча отвернулся и пошел дальше.

Хищная улыбка расползлась по лицу Жатвы. Она отлично понимала сейчас хозяина. Знала, что под этой раздражающей каменной маской кроется злоба вперемешку с горем, которое он скрывал так долго.

Скоро впереди она почувствовала еще людей, и много. Они были рассеяны повсюду, прятались, бежали. Послышались топот и крики, лязг металла. Веллан тоже услышал их и без раздумий пошел на шум.

Над скатами крыш вынырнул острый конус. Он вдавался в черное ночное небо, как наконечник копья. Жатва пригляделась и узнала символ Дара Видящего.

Узкий проход между домами неожиданно вывел на выложенную камнем прямоугольную площадь с шестиугольной кирхой. В центре, над распростертыми телами с перерезанными глотками, неподвижно стоял Сумрак.

– Соизволили явиться на огонек, капитан? – послышался насмешливый голос. – Как видите, ваша помощь не требуется.

Герцог Фалькор подпирал спиной стену с таким видом, с каким, должно быть, следил с балкона своего замка, потягивая дорогое вино, за работой крестьян в полях.

– Вижу, что и ваша тоже, – холодно бросил Веллан.

Жатва, предоставленная самой себе, вспрыгнула на низкую крышу, с которой открывался чудесный вид на площадь. Сумрак проводил ее взглядом и повернулся ко входу в кирху, из которой доносились голоса людей, что пытались укрыться от вражеских мечей и темной сути за святыми стенами.

Воины с королевским гербом на измазанных грязью и кровью сюрко вытолкали за порог кирхи двоих фаррахайцев. Один не удержался на ногах и растянулся у входа с отчаянной мольбой о пощаде. Второй же, увидев Сумрака, попытался бежать.

Щупальца густого черного тумана метнулись к этим двоим и обволокли их, полностью обездвижив. В мгновение ока Сумрак оказался рядом. Плавным и точным движением он вогнал в спину незадачливому беглецу кинжал. А тому, что валялся в ногах, всадил клинок в глаз. По бороздкам между камней потекла теплая свежая кровь.

Из кирхи прямо в объятия Сумрака вытолкнули еще одного фаррахайца, который тут же свалился на мостовую с перерезанной глоткой, даже не успев понять, что происходит.

Жатва, не сдержавшись, презрительно фыркнула. Люди не могли проливать кровь в святых стенах, даже если то была кровь врагов. Любят же они усложнять себе жизнь многочисленными правилами. Все они рабы собственных убеждений и принципов, все обременены запретами и обетами… Но даже у самого жалкого слуги, который выносил ночные горшки, прав было больше, чем у кровавой кары.

Несправедливо.

Она следила за отточенными до совершенства движениями Сумрака. Каждый взмах его руки обрывал очередную жизнь. Капли крови, блестящие в свете факелов, срывались с клинков и терялись в ночной тьме, что обступала площадь со всех сторон.

Жатву переполняли восторг и печаль. Как скоро после перерождения Сумрак смирился с тем, что навсегда останется рабом, призванным уничтожать, губить, отнимать жизни? Единственный смысл существования кар – бесконечная бойня, но лишь потому, что выбора им не оставили. И вот они оба превратились в чудовищ и теперь уже никогда не станут кем-то другим.

Жатва так давно научилась наслаждаться позволенной ей малостью, что теперь и сама не знала, искреннее это наслаждение или всего лишь терпимая форма отчаяния. Наслаждался ли Сумрак, убивая чужих врагов? По его лицу ничего нельзя было прочесть.

Воины кронпринца вытолкнули из радушно распахнутых дверей кирхи последних прячущихся там людей. У порога уже образовалась свалка из тел, мерцающее пламя факелов отражалось в лужах густой крови и затянутых пеленой смерти глазах.

Сумрак вскрыл глотки двоим, а третьего притянул к себе, подцепив за плечо кинжалом. Тот взвыл от боли – это был первый громкий звук, раздавшийся на площади. Быстрым движением Сумрак пробил ему грудную клетку и вырвал пульсирующий комок плоти. А потом вдруг повернулся к Жатве и в два прыжка оказался с ней рядом на крыше. Приподняв уголки губ в улыбке, он протянул ей сердце.

Жатва застыла от неожиданности. Секунды утекали, как горячая кровь из зажатого в тонких пальцах сердца. Сумрак ждал. Длинные волосы падали ему на плечи, прикрывали выступающие ключицы, обрамляли острое лицо с такой удивительно мягкой улыбкой. Жатва смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Не могла улыбнуться в ответ, потому что не умела это делать так же, как он.

Наконец она протянула руку, и Сумрак вложил в ее ладонь скользкий тяжелый ком, от которого поднимался едва заметный пар.

– Спасибо… – сумела выговорить Жатва. От прикосновения его пальцев по телу ее побежали мурашки.

Сумрак вновь дернул уголком рта. Потом спрыгнул вниз, на площадь, чтобы продолжить убивать по приказу нового хозяина.

Жатва вгрызлась в сердце зубами. Кровь брызнула в стороны, потекла по подбородку. Удивительно сладкая на этот раз.

***

Мирт оставалась за крепостной стеной до рассвета в компании молодых парней и мужчин постарше, которым поплохело после первой в их жизни битвы. Здесь же ждали команды вступить в очищенный от врагов город немногочисленные Истребители, оруженосцы и прислуга. Все они разбрелись по утоптанному полю, а кое-кто даже развел костер, чтобы немного согреться в промозглую осеннюю ночь.

Тихие разговоры слышались по эту сторону стены, а по другую – крики. До самого рассвета.

Очередной душераздирающий вопль заставил Мирт вздрогнуть. Сердце ее наполняли горечь и скорбь. Всю ночь она молилась Видящему о милости для всех этих душ, что в великом множестве предстанут сегодня пред Его взором.

– Говорят, первое убийство всегда оставляет самый глубокий след, – проговорил Никс. Он сидел неподалеку, прислонившись спиной к шершавому камню крепостной стены, кутался в плащ и глядел на расползающееся за далекими лесами пятно рассвета. – А еще говорят, что кровь, пролитая на войне, и отнятые ради защиты своих земель жизни не пятнают наши души так, как пятнает их месть или злоба. Но, как по мне, одно не сильно отличается от другого. А что говорит на этот счет Церковь, сестра? Не видать мне божественной благодати?

Тусклая, вымученная улыбка появилась на его губах. Глаза слегка покраснели от недосыпа, но в остальном он выглядел куда лучше многих из тех, кто остался снаружи.

Несколько мгновений Мирт молча приглядывалась к нему, пытаясь понять, что он хочет услышать в ответ, и тихо проговорила:

– Видящий смотрит в душу. Он знает, с какими мыслями человек поднимает оружие, делает ли он это ради защиты или же по собственной прихоти. Что ты чувствуешь перед тем, как убить? А после? Превосходство, стыд или бесконечное раскаяние? Или, может, ничего не меняется? Думаю, когда придет время, Видящий будет оценивать нас не только по нашим делам, но и по мотивам. Иногда приходится совершать страшные вещи с искренней верой, что так будет лучше.

Никс какое-то время разглядывал ее внимательными серыми глазами, потом задумчиво хмыкнул. Кивнул в сторону сгрудившихся у жалкого костерка парней, недавних мальчишек, которые больше не храбрились друг перед другом, не строили из себя начинающих бесстрашных героев. Сегодня они столкнулись с реальностью и узнали о себе кое-что новое.

– Вряд ли хотя бы половина из них явилась сюда ради высшего блага. Куда привлекательнее блага материальные.

– А ты здесь ради чего?

Он протяжно вздохнул, дернул плечами. Улыбка его окончательно потухла.

– Сначала мне казалось, что участие в освобождении города и защита людей – это то, ради чего я и стал Истребителем. Пусть здесь мы защищаем их не от гайстов, но все же. Теперь я уже не уверен в этом.

– Поэтому ты не пошел с остальными в город?

– Добивать запуганных людей просто потому, что по стечению обстоятельств они исполняют приказы не нашего короля, а чужого? Нет уж, пусть этим занимается кто-то другой. На мне и так многовато грехов.

– Грехов? – удивилась Мирт. – Ты противостоишь темной сути со святым клинком в руках, ежедневно рискуя жизнью.

– До того как стать Истребителем, я наделал много глупостей. В юности я частенько присваивал чужое. Порой не ради выживания, а просто так. Казалось забавным, что я могу проникнуть куда угодно и стащить любую понравившуюся вещицу.

Мирт не собиралась его судить.

– Я тоже не раз воровала, когда была ребенком. Но Видящий каждому дает шанс на искупление. Возможно, то, что мы с тобой оба здесь, и есть тот самый шанс.

Небо на востоке светлело, и мир обретал знакомые очертания. Истребитель и послушница сидели рядом, наблюдая, как медленно встает солнце из-за горизонта, затянутого хмурыми тучами. Прежде Мирт не понимала красоты привычных вещей и удивлялась, как сестре Юне удается ее замечать. Но теперь она видела.

Преисполниться благодати и наслаждаться в полной мере чудом, что Бог являл каждый день, не позволяло лишь осознание, что за ее спиной сейчас гибнут люди.

– Никто из нас не знал настоящей войны, – прервал затянувшееся молчание Никс. – Много лет мы боремся в основном только с гайстами, а о великих сражениях прошлого знаем из баллад и сказок. Но барды почему-то не поют о том, как смердят разорванные кишки, как воины мочатся под себя или как смотрят на тебя враги обычными, живыми глазами, как у твоего брата или отца. Это совсем не то, что биться с гайстами. И если бы с нами не было двоих кар, которые сделали почти всю работу, Эммерих не оставил бы нас здесь. Он погнал бы нас в бой, блюющих, со слезами, соплями и мокрыми штанами. И, скорее всего, мы бы все сдохли. Что может быть хуже, чем помереть, испачкав исподнее?

– Думаю, когда умрешь, тебе будет не до штанов…

Никс усмехнулся и протянул:

– И все-таки хорошо, что барды не поют об этом.

Холодный ветер заставил Мирт плотнее закутаться в плащ. Высокий воротник закрывал шею, капюшон свисал почти до подбородка, но весь день и вся ночь на холоде давали о себе знать. Ноги промокли и замерзли настолько, что она их уже не чувствовала. Но был в этом и плюс: боли от кровавых мозолей она не чувствовала тоже.

Мирт откашлялась – в простуженном горле першило – и спросила:

– А где твои друзья?

– Ушли в город вместе с остальными крайфортскими.

Никс, кажется, только рад был поболтать, а Мирт просто хотелось как-то отвлечься от тревог. В нынешней ситуации ничего лучше, чем молитва или беседа с улыбчивым парнем, она не находила.

– Йенс… не представляю, что у него в голове, но он всегда был самым крепким. Духом и телом. Ну, ты сама видела его. Мад просто очерствел за долгие годы. На его глазах множество товарищей померло в зубах гайстов. А Вел – это вообще отдельная история. Иногда мне кажется, что если бы он не стал Истребителем, то подался бы в наемные убийцы. – Никс усмехнулся, желая показать, что его слова не стоит воспринимать совсем уж всерьез. – В нем много злобы, и ему нужно куда-то ее выплескивать. Хотя с людьми из своего отряда он никогда не был жесток.

Припомнив недавнее, Мирт заметила:

– Он жесток с карой.

– Командир так не считает. Кара для него всего лишь инструмент, вещь, с которой можно обращаться как угодно.

Он произнес это легкомысленно, но Мирт уловила в его тоне отголоски осуждения. Она задумчиво проговорила:

– Никто не жесток к вещам. Может, он просто пытается убедить себя в том, что неприязнь гораздо лучше, чем что-либо другое.

– Ну, учить его жить я точно не собираюсь.

Солнце выплыло из-за горизонта и повисло прямо напротив, рассеяв остатки теней. Когда смотреть на него стало почти невыносимо, на вершине надвратной башни затрубили в рог, возвещая о взятии города.

Кто-то бесцеремонно пнул Жатву под ребра. В полусне та инстинктивно попыталась врезать обидчику в ответ, но кулак ее так и не добрался до цели. Зато в центре груди вспыхнула яростная боль, огнем охватившая все тело за мгновение.

Остатки сна как рукой сняло. Проморгавшись, Жатва приподнялась с пола, где уснула в уголке несколькими часами ранее, и уперлась взглядом в хозяина. Тот равнодушно возвышался над ней с мечом в руке.

– Ну и зачем так делать?! – обиженно воскликнула Жатва и провела рукой по лицу, растирая натекшую из носа кровь. – Я, конечно, не прошу будить меня нежным поцелуем и завтраком со свежим хлебом, но простого «Проснись, Жатва!» было бы достаточно.

– Буду делать что захочу. Поднимайся.

Веллан отвернулся и стремительно зашагал прочь.

Она поплелась следом, на ходу обтирая испачканную ладонь о дублет, который и без того был пропитан кровью. Удивительно, что после боя хозяин не погнал ее мыться. Похоже, что-то занимало его мысли настолько крепко, что он даже прекратил к ней придираться. Лучше б так продолжалось и дальше.

На ходу она встряхнула и распушила волосы. Те слиплись от крови, и, стоило провести по ним рукой, в воздух тут же взметнулись сухие красные чешуйки.

С рассветом, когда последних найденных фаррахайцев либо убили, либо схватили и растолкали по темницам, кронпринц распустил почти всех на отдых, оставив только дозорных в башнях и караульных на улицах вновь обретенной крепости. Веллан занял комнату в особняке бургомистра и завалился спать, а Жатву оставил под дверью, как нашкодившую собачонку. Но ее так поглотили собственные мысли, что она даже не попыталась вступить в спор. В итоге уснула на голом полу, и было ей, в общем-то, все равно, но могло бы сложиться и лучше.

В этом же особняке, что окнами выходил на заваленную трупами площадь, разместился Эммерих со своими лордами, некоторые из рыцарей, товарищи Веллана и юная послушница. Комнат хватило на всех. По крайней мере, Жатва не заметила, чтобы кого-то, кроме нее, оставили спать в коридоре.

– Куда мы идем? – без особого интереса спросила она.

Веллан оставил ее вопрос без внимания. Разумеется! Зачем опускаться до разговора с карой? За те несколько дней, что они были знакомы, Жатва не слышала от него ничего, кроме приказов и угроз. Иногда ее это бесило, но все же молчание казалось куда лучше, чем нескончаемые насмешки или бессмысленные размышления вслух, коими грешили некоторые прежние хозяева.

Они поднялись по застеленной ковром широкой лестнице на последний этаж. В просторном зале, залитом тусклым светом послеполуденного солнца, их уже дожидались. Несколько человек из свиты кронпринца – командиры и лорды – расположились вокруг стола и негромко переговаривались.

Жатва закрыла за Велланом дверь и осмотрелась. Рыжий тоже был здесь, как и хозяин Сумрака. Оба выглядели надутыми индюками.

– Невежливо заставлять своего принца ждать, – с укоризной бросил герцог.

Веллан его проигнорировал, но кивнул Эммериху:

– Ваше высочество.

Ветер шевельнул зеленые бархатные портьеры, прикрывающие проход на балкон. Там на широком каменном парапете, свесив ноги, сидел Сумрак. Он глядел на город, на кирху со сверкающим шпилем или, может, на плывущие по серому небу рваные облака. Однако повернул голову, как только Жатва остановилась поблизости.

Несколько мгновений они глядели друг на друга поверх чужих голов. Жатва сразу же перестала замечать направленные на нее опасливые или неприязненные взгляды, перестала прислушиваться к разговорам. Только слова Веллана донеслись до нее, но тоже не сразу и будто издалека:

– Жди там. Молча.

Хозяин неопределенно махнул рукой, а значит, она могла позволить себе ждать его почти где угодно. Обычно на любой приказ Жатва отвечала колкостью или хотя бы подходящей случаю гримасой, но не сейчас. Присутствие Сумрака действовало на нее странным образом: привычные шутки начинали казаться глупыми, а сама она делалась неестественно серьезной.

Жатва обогнула стол и собравшихся вокруг него людей, вышла на балкон и тоже села на плоский парапет, но лицом к залу. Сумрак не сводил с нее глаз. Колючий ветер разметал его длинные волосы – такие чистые и опрятные, каких у нее самой давно не бывало.

А его глаза… Ночь милосердная!

Жатва вглядывалась в эту черную бездну и не хотела ничего иного – только погружаться туда еще глубже и находить отголоски вечного покоя, бескрайнего ничто, пристанища единой темной сути, которую разделили когда-то надвое и поместили в отдельные сосуды. Вырванным из другого мира кускам никогда уже не стать одним целым, но рядом с Сумраком это казалось почти возможным.

Сумрак едва заметно придвинул ладонь ближе. Жатва немного придвинула свою. Они сцепили самые кончики пальцев, осторожно, будто боялись поранить друг друга.

На руках ее оставались бурые пятна, под острыми когтями запеклась кровь. Пальцы Сумрака были чистыми, словно он смывал кровь после каждого убийства. Но Жатва хорошо помнила, как ночью он преподнес ей сердце.

Уголки его губ поползли вверх. По телу Жатвы пробежали мурашки. Прямо как в первый раз… Или, может, это и был первый. Она не могла вспомнить.

Никто не обращал на них внимания. Люди обсуждали что-то всего в каких-то пяти шагах, спорили, строили планы. Но Жатва их не слышала. Ветер доносил запахи сырости и смерти, что прошлась дважды по улицам города. Как хорошо здесь…

Минуло много часов, а может, всего несколько мгновений, прежде чем противный высокомерный голос выплеснулся из зала, как ведро помоев. Голос, от которого, прямо как от вони тухлятины, невозможно было спрятаться.

– Кара, за мной!

Сумрак тут же отдернул руку, развернулся и почти бесшумно спрыгнул с перил на каменный пол балкона, кинув напоследок на Жатву еще один взгляд, говорящий больше всяких слов.

– Живее, я не собираюсь тебя ждать! – нетерпеливо прикрикнул герцог и как бы невзначай погладил свернутый кольцами кнут, прикрепленный к поясу рядом с мечом.

Покорно опустив голову, Сумрак ушел за хозяином, с лица которого не сходило брезгливое недовольство. Как же хотелось Жатве врезать высокомерному ублюдку. И как же она жалела о том, что не может этого сделать. Пока что.

Она пообещала себе, что найдет способ. Убьет его, как убивала всех, кто причинил ей зло. Она сделает Сумрака свободным.

– Кара, идем, – пустым тоном приказал Веллан и вышел в коридор, не дожидаясь ее реакции.

Жатва не успела заметить, когда закончилось собрание. Все разошлись, зал опустел в мгновение ока. Остались только пустые кубки среди бумаг и недоеденные закуски.

– О чем болтали? – догнав его, спросила Жатва, чтобы немного отвлечься от фантазий об убийстве герцога.

Она не ждала, что хозяин удостоит ее ответом, однако тот неожиданно смерил ее странным взглядом.

– Ты была там. Не слышала разве?

– Я не слушала, – пожала плечами Жатва.

– Занята была, что ли? – Искра интереса промелькнула в его глазах, но тут же погасла. – Впрочем, без разницы. Уже хорошо, что ты молчишь и никого не выводишь.

– Вот спасибо! Твое одобрение для меня… – Она замолкла и нахмурилась. Что-то не было настроения для сарказма. – А, к хренам… Хочешь, чтобы кара молчала, – она помолчит.

Никогда в жизни Жатва не подумала бы, что вовсе не боль научит ее покорности.

***

Из комнаты Веллана слышались голоса. Он распахнул дверь, заранее зная, что увидит товарищей, но несколько удивился присутствию среди них Мирт. Послушница тут же опустила глаза и сжалась: она сидела в углу – вроде бы рядом со всеми, но в то же время отдельно.

– О, командир! – Никс улыбнулся и поспешил объясниться: – Я тут покопался в кладовых и отыскал бочонок вина, а сестра Мирт любезно приготовила на всех обед. Постный, правда, как в монастыре, но, к счастью, копченую грудинку я тоже прихватил. Голоден?

Это не объясняло присутствия послушницы, но Веллан предпочел не уточнять. Должно быть, Никс проникся жалостью к бедняжке и не смог оставить ее за порогом. Не счесть, сколько бродячих кошек он тайком проносил в казармы, чтобы накормить и обогреть.

– Выпить не помешает. – Веллан обернулся, чтобы прикрыть дверь, но натолкнулся на Жатву, стоящую на пороге с непривычно пустым выражением лица. – Можешь зайти.

Кара бесшумно прошла через всю комнату, ни на кого не взглянув, распахнула двери на балкон и улеглась на перила.

Когда она не улыбалась, то уже не так сильно напоминала тварь. Перемены последних дней не могли укрыться от Веллана. Эта ее внезапная покорность одновременно радовала и вызывала тревогу. Казалось, Жатва задумала что-то и лишь ждет подходящего момента, чтобы устроить очередную гнусную подлянку. Не могла же она в одночасье стать послушной только из страха перед святым клинком или угрозами. С карой никогда нельзя терять бдительность.

Веллан подсел к столу, за которым с опустевшими мисками и наполненными кружками его ждали товарищи. Никс услужливо поставил перед ним овощную похлебку, остатки грудинки и придвинул свое вино. Кружек не хватало, но к этому все давно привыкли.

– Как собрание?

– Пустая трата времени.

Остывшее варево он проглотил, почти не жуя. Похлебка была густой, но пресной, прямо как жизнь в добровольном отказе от простых человеческих радостей. От нее так и веяло праведностью, но кусок жирной грудинки исправил дело.

– Мы ждем подробностей, командир, – с нажимом напомнил Никс.

А Йенс пробубнил под нос:

– Не нравится мне все это…

Веллан усмехнулся.

– Как и всем. Вы, может, заметили, с какой легкостью мы взяли город? А отсутствие среди пленных хоть каких-то значимых фигур? Не знаю, на что рассчитывал Эммерих, но я надеялся застать здесь Ингольва. Очевидно, зря. Воинов в городе было не так уж много – несколько сотен. И, кроме них, никого, прямо как в Эрстхейме. Непохоже, чтобы они собирались оставаться здесь надолго. А на что похоже – хрен знает.

Остальные обеспокоенно переглянулись. Никто из них не воевал прежде и имел лишь смутное представление о многодневной осаде, обороне города, военной стратегии. С приходом гайстов масштабные сражения остались в прошлом. Ни одна армия не могла позволить себе биться на два фронта.

Фаррахайцы неожиданно изменили привычный порядок. Они захватили две крепости, но никто до сих пор не мог сказать точно зачем. Никаких требований, никаких угроз. Хавенгурские воины без труда отвоевали обе эти крепости, но даже распоследний дурак почуял бы неладное в такой легкой победе.

– Слышно ли что-нибудь из Крайфорта? – поинтересовался Мадмар. Он выглядел угрюмым и уставшим, как обычно, но на руках и лице появились новые порезы и ссадины – следы ночной резни. – Солдаты и Истребители из столицы уже должны были добраться туда.

Веллан доел остатки похлебки, отодвинул миску подальше, а на ее место поставил кружку с вином.

– Нет, ничего. Голубя отправили с рассветом и в Крайфорт, и в столицу. Кронпринц запросил у короля подкрепление, чтобы удержать Тайфри на случай, если нам придется сняться с места. Еще одного голубя отправили к Ингольву с требованием явиться на переговоры.

– Значит, остается только ждать, – заключил Мадмар. Он сцепил на затылке руки, откинулся на спинку стула и кинул быстрый взгляд на послушницу. – И молиться. Только вот за что молиться? Вроде делаем благое дело – освобождаем города от захватчиков. А на душе погано. Не того я ожидал…

– Достойное прощание с мертвыми и пост помогут очистить мысли и снять пелену заблуждений с глаз, чтобы вновь увидеть путь, начертанный Господом, – проговорила Мирт, ни на кого не глядя.

– Пост? Ну, один день на твоей похлебке я бы выдержал… – попытался пошутить Никс.

– Надо еще и от вина отказаться, – кисло добавил Мадмар.

– Ох, не видать мне милости Божией.

Товарищи не слишком искренне рассмеялись и выпили. Видно, беспокойство из-за неизвестности глубоко засело в каждом из них. Мирт же сконфуженно притихла – или не понимала шуток, или не привыкла к подобному обществу.

Веллан нахмурился. Мало того что он в принципе не одобрял решения кронпринца взять эту девчонку с собой, так она еще и умудрилась прицепиться именно к его компании.

– Мне все это не нравится, командир, – вновь проворчал обычно молчаливый Йенс. Остальные мигом замолкли и помрачнели. – Жителей нет, фаррахайцев оставили как будто бы только для вида. Еще и эти голуби… Я вот все думал, кто сообщал о захвате Тайфри и Эрстхейма? Поверю, что письмо в столицу можно накарябать, пока под стенами выстраивается армия. Но враг – кара. Сумрак мог бы первым делом уничтожить голубятню, однако этого не сделал. Разве что специально оставил возможность послать просьбу о помощи.

За столом повисла тишина. Товарищи обреченно смотрели в кружки с вином, словно в надежде увидеть ответ. Только солдатская ругань доносилась с площади и трещали дрова в очаге.

Веллан отпил вина, так и не узрев в нем истины, и задумчиво протянул:

– Зная Ингольва, не удивлюсь, если он решил пожертвовать несколькими сотнями солдат, чтобы загнать нас в ловушку. Вот только в какую? И зачем ему все это?

– Откуда это ты знаешь Ингольва? – удивленно спросил Мадмар.

– Встречались разок, – отмахнулся Веллан. – Мерзкий тип, почти как Эрих.

– Командир! – тут же с притворным укором в голосе воскликнул Никс.

Йенс повернулся в сторону Жатвы, что все еще лежала на плоских перилах и глядела в небо.

– Может, Сумрак знает о планах фаррахайцев? Он захватил этот город. Он был среди них долгое время.

Теперь к Жатве обернулись и все остальные. Та сделала вид, что ничего не замечает.

Никс деликатно кашлянул, отчего Веллана едва не пробрал смех.

– Жатва?..

– Что?

– Сумрак знает что-нибудь о…

Она резко села, заставив Никса замолчать. Черно-зеленые глаза, спрятанные за слипшимися прядями, сверкнули чистейшей ненавистью, а шрам дернулся от кривой недоброй ухмылки.

– Обязательно спрошу у него, как только он отрастит себе новую голову. Но, боюсь, до того момента вы не доживете.

– Ты еще пытаешься с ней поболтать? – Веллан фыркнул. – Бесполезно. Кара, закрой балкон.

Жатва сползла с перил и скользнула в комнату, прикрыв дверцу за спиной. Звуки улицы стихли, и голос ее, сладкий и ядовитый, растекся по помещению:

– Что такое? Тебе холодно, милый? Могу согреть, только попроси! – Она картинно округлила глаза и прикрыла рот ладонями. – Ох, ты вновь недоволен мной!

Поискав глазами, куда бы сесть, но не обнаружив свободных мест, она оперлась о спинку стула Никса и продолжила:

– Прости, хозяин. Жатва честно пыталась молчать. Но как она может оставаться в стороне, когда видит, что людям не обойтись без ее мудрого слова?

Веллан закатил глаза.

– Ну разумеется.

– Вообще-то у Жатвы богатый жизненный опыт. Если, конечно, пустое жалкое существование можно назвать жизнью. Итак, вот моя мудрость…

Она замолчала.

Никс глядел на нее с интересом. Мадмар – с подозрением. Йенс – равнодушно. А Мирт – напуганно. Впрочем, девчонка всегда выглядела так, будто в любую минуту ожидала пощечины.

Когда пауза затянулась, Никс нетерпеливо спросил:

– И?

Кара склонилась к нему и многозначительно ухмыльнулась.

– Молчание есть высшая мудрость, красавчик. Зачем говорить с теми, кому плевать на твои слова? – Она пожала плечами и шумно вздохнула. – К сожалению, Жатва не всегда следует своей же мудрости, а потому вот вам еще повод для размышлений: где гайсты?

Истребители переглянулись, и на каждом лице читалось: «А ведь и правда!»

– Да, я считала их, пока мы шли сюда, – продолжала Жатва, глумливо скалясь. – И даже ни разу не сбилась. Потому что их не было. Где же те полчища, что держат в страхе торговцев и не дают простым путникам выйти за стены? Неужели мир внезапно стал безопасен для людей?

Она обвела каждого долгим недобрым взглядом, после чего взяла кружку, принюхалась, сделала глоток вина и тут же выплюнула обратно.

– Нет, нет и нет. – Жатва грохнула кружку на место, перед возмущенным Мадмаром, и тот брезгливо поморщился. – Я думаю, еще до конца осени вы все умрете.

Кара посмотрела на Мирт и ткнула в нее пальцем:

– А ты, малышка, умрешь первой. Ты не можешь себя защитить, а они не станут. Ты для них всего лишь странная девчонка, которую можно не замечать, пока она не мешается. Когда станет жарко, тебя не спасут твои молитвы. И Господь не спасет, потому что он все это и устроил.

Жатва не улыбалась, пока говорила это, пока смотрела немигающим взглядом в круглые впалые глаза послушницы, и оттого от ее угрозы всем сделалось не по себе.

Но Мирт неожиданно пылко заявила:

– Твоим речам не сбить меня с пути истинного и не пошатнуть веры моей!

– Да не обращай ты на нее внимания… – попытался было вмешаться Мадмар, но Жатва безжалостно продолжила:

– Я уже говорила, малышка. В смерти я не видела Бога. Я увидела его здесь. Их. Нас. Люди сами создали богов, вложили в них все то отвратительное, что нашли в себе, и теперь не знают, что с этим делать. Вот так ирония!

Она рассмеялась жестко и хрипло. Ее смех больше походил на воронье карканье. Он заставил поежиться даже Истребителей, однако в лице Мирт не было страха – лишь скорбь.

– Почему ты смеешься, Жатва? Это ведь… грустно.

Кара склонила голову набок.

– Когда-то мамочка говорила мне, что несчастья и трудности нужно встречать с улыбкой. С тех пор дерьма становилось все больше и больше, пока, наконец, вся жизнь не превратилась в сплошной дерьмовый водоворот. Мамочки давно нет, а привычка улыбаться осталась.

На лицах сидящих за столом людей Веллан заметил тень сочувствия. А потом с удивлением обнаружил его и в своем сердце, самую малость… Но сумел отмахнуться.

Вечером, чтобы немного подбодрить людей, кронпринц Эммерих велел устроить пир. Простым солдатам накрыли столы на главной площади, где булыжную мостовую все еще покрывал слой запекшейся крови. Свита кронпринца, состоящая из немного помятых рыцарей, Истребителей и лордов, расположилась в большом зале особняка бургомистра.

Под окнами воины поднимали кубки за победу и горланили песни, пытаясь заглушить сладким сидром тревогу, а в доме приближенные Эммериха продолжали свое нескончаемое соревнование в подхалимстве. По традиции восхваляли острый ум кронпринца, его невероятный талант и крепкую руку. Тоже пили. И всеми силами делали вид, что все идет как нельзя лучше.

Впрочем, половина из этих людей вообще не ожидала прожить так долго. Так что им было что праздновать.

Но Веллану мало было довольствоваться еще одним прожитым днем. Он прошел полкоролевства, но так и не приблизился к цели, а, кажется, только отдалился от нее. Ингольв затеял какую-то игру, правила которой Веллан понять не мог и потому злился. Еще и слова кары посеяли в его сердце новые сомнения.

Вестей из столицы или Крайфорта по-прежнему не было. Однако голубей могли сбить вражеские лучники или перехватить хищники. Посылать гонцов было опасно и еще менее надежно, чем птиц, а потому оставалось только ждать. Ждать, изнывая от навязчивого нехорошего предчувствия.

На столах исходило манящими ароматами приготовленное на вертеле мясо, блестели вытопленным жирком колбаски в окружении котелков с овощными похлебками. Повара, что сопровождали войско в походе, даже испекли хлеб, основательно подчистив местные кладовые, и без того разоренные фаррахайцами. Своих запасов осталось не так уж и много. И хоть в ближайшее время голод никому не грозил, надолго еды точно не хватит. Кронпринц рассчитывал, что дополнительное войско вскорости прибудет из Дертбурга, а вместе с ним и провизия. Он собирался оставить несколько отрядов в городе, чтобы те защищали крепость, пока переселенцы вновь не заселят Тайфри.

Веллан потянулся к кувшину, чтобы наполнить опустевший кубок, и поймал на себе колючий взгляд Сумрака. Тот неподвижно стоял у стены и почти не привлекал внимания, однако Веллан уже не впервые за вечер заметил, что кара неприкрыто на него пялится. Это бледное лицо покойника не выражало ничего, но под пристальным взглядом черных от края до края глаз становилось неуютно.

– Герцог Зонненхафт, – позвал Веллан, и его голос, резко прозвучавший в стенах зала, заставил соседей заткнуться. – Зачем вы притащили сюда свою ручную тварь? Боитесь, что нападут враги во время ужина, или, может, его присутствие повышает вашу уверенность в себе?

У Фалькора дернулся мускул на лице, однако герцог быстро подавил раздражение и высокомерно ухмыльнулся.

– А что, у вас с этим какие-то проблемы, капитан? Не нужно бояться: Сумрак умеет быть хорошим мальчиком.

Веллан глянул герцогу за спину. Кара все еще пялился глазами дикой твари.

– Бешеному псу не место среди людей. Постарайтесь не забывать, что, стоит только на секунду потерять бдительность, эта собачка отхватит вам руку по плечо.

– Постарайтесь не забывать, – тут же парировал Фалькор, – что обладание карой еще не делает вас равным мне. Так что придержите язык.

Эммерих вальяжно махнул рукой, всем видом показывая, как его утомляют эти склоки.

– Оставь это, Фалькор. Вел – мой старый друг. И я ценю его осторожность и… навыки, хоть иногда он и бывает не в меру груб. В том нет его вины. – Кронпринц усмехнулся уголком рта и с наигранным сожалением протянул: – Какое воспитание может дать сыну дворцовый стражник, лишь милостью моего отца ставший министериалом?

Со всех сторон посыпались одобрительные смешки. Эммерих огладил мех на плече, заметив торчащий клок. С тех пор как Жатва окатила их всех кровавым дождем, воротник из белого превратился в красновато-бурый, но кронпринц продолжал гордо носить шаубе, словно так и надо.

– Благодаря своему упорству, – доброжелательно добавил кронпринц, – Веллан высоко поднялся. За одно это ему многое можно простить. Понятно, что не всё. Так что, Вел, постарайся все же не грубить его светлости. Фалькор тоже мой давний друг.

Веллан молча допил остатки вина, снова наполнил кубок и поднялся, с противным скрежетом отодвинув стул. Лорды поморщились, Фалькор одарил его неприязненным взглядом. Сумрак же неотступно следил из-за плеча хозяина, как капитан с кубком в руках обходит шумных, повеселевших от выпивки людей.

Дверь на балкон была чуть приоткрыта, чтобы разбавить духоту зала. Веллан с тяжелым вздохом оперся о перила, прикрыл усталые глаза и подставил лицо свежему ночному ветру.

С площади доносились песни и смех. Там сейчас пили его товарищи и новобранцы из Крайфорта. Их компания больше устраивала Веллана, чем то сборище надутых индюков и подхалимов, в котором он вынужден был пребывать по просьбе Эммериха.

За спиной чуть слышно скрипнула дверь, и рядом остановился кронпринц. Покровительственная улыбка держалась на его губах, глаза блестели после нескольких кубков вина.

– Что-то ты стал не в меру резок в последнее время, – заметил Эммерих, поставив локти на перила, и перевел взгляд на раскинувшийся впереди ночной город.

– Всегда был.

– Этому есть причина? Ты так стремился в Тайфри. Не нашел того, что искал?

Веллан тоже взглянул на город. В свете десятков факелов и жаровен, что расставили на площади, вырисовывались желтоватые стены зданий и шестиугольная кирха, одиноко и аскетично высящаяся прямо напротив ратуши. А за пределами этого крохотного пятна не было ничего. Улицы тонули в тенях, не горел свет в окнах, как в родном Крайфорте, никто не шлялся по подворотням и не орал в пьяном угаре, не спали под навесами нищие, завернувшись в рванье. Покинутый, молчаливый город внушал необъяснимую тревогу.

Когда молчание стало слишком затягиваться, Веллан глотнул вина, протяжно вздохнул в преддверии непростого разговора и повернулся к кронпринцу.

– Эрих. Теперь мы в ловушке за этими стенами, и неизвестно, что еще нам приготовил Ингольв. Нельзя медлить. Мы должны напасть на него первыми.

– Глупости. У нас две кары, а у него ни одной. Даже если фаррахайцы захотят осадить город, ничего не выйдет.

– Не может быть все так просто… Есть что-то, чего мы пока не знаем, и это меня беспокоит.

Напускное легкомыслие сошло с лица кронпринца, сменившись угрюмой серьезностью.

– А думаешь, меня не беспокоит? Но что мы можем сейчас? Ждать. Пить. Веселиться. Может быть, мы все скоро сдохнем, но от переживаний нет никакого толка.

– Можно ждать, а можно действовать. Я пытался следовать правилам, но теперь вижу, что это ни к чему не ведет. – Веллан помедлил, прежде чем тихо добавить: – Похоже, скоро наши пути разойдутся, Эрих.

– Ты что это задумал?

– Если в ближайшее время мы не получим ответа от короля Фаррахая, я сам уйду искать его. И я не советую меня останавливать.

Брови кронпринца поползли вверх. Однако показная уверенность вернулась на лицо Эммериха так же легко, как и сошла с него.

– Определись уже, Вел, друг ты мне или враг.

– Я был готов стать врагом короны с того самого дня, как заключил контракт. Ты хотел знать, почему я рвался сюда. Я собираюсь убить Ингольва. За этим я и продал душу.

Кронпринц с минуту барабанил пальцами по камню, вглядываясь в лицо Веллана, и в конце концов произнес:

– Смахивает на личные обиды, но что-то я в толк не возьму, когда вы с Ингольвом посраться успели. Или это твое хобби – ссориться с королями?

Веллан шутке улыбаться не стал даже из вежливости.

– Мне не нужно ничего, кроме его жизни. Хавенгур только выиграет от этого. Поэтому я надеюсь, что ты все же не станешь считать меня врагом.

Кронпринц перестал барабанить, отобрал кубок у Веллана и допил вино в один глоток.

– Ладно. Хочешь геройствовать – я не стану мешать. Но напоследок… сделай кое-что для меня.

***

Жатва лежала на кровати и слушала доносящиеся с улицы голоса. Хозяин позволил ей занять пустующую комнату неподалеку от своей. С чего такая щедрость, она не имела понятия, но наслаждалась каждой минутой долгожданного комфорта. Шутка ли – столько лет проспать на горе из костей, без возможности ощутить под ноющей поясницей мягкую перину!

В очаге уютно трещали дрова, желтоватые отсветы пламени танцевали на противоположной стене, а слабые потоки воздуха изредка шевелили ткань балдахина. Красота!

Жатва уже и не помнила, когда в последний раз спала в постели. Спала ли вообще? Большинство хозяев специально делали так, чтобы она ни на миг не ощутила никакого удобства, остальные также считали, что тварям ни к чему человеческие условия.

А нынешний оказался не так уж и плох, при всех своих недостатках. Всего через пару недель разрешил спать на кровати. Пожалуй, еще через пару позволит гулять без присмотра. Если бы она с самого начала притворялась послушной, был бы и хозяин к ней немного терпимее? Кто знает. Главное, чтобы святой клинок держал подальше.

Мягкая подушка, убаюкивающий треск пламени и грубые фальшивые песни под окном сделали свое дело. Навалилась сонливость, и Жатва уже готова была погрузиться в сладкую дрему, как услышала шаги. Дверь в комнату распахнулась.

Она приподнялась на локтях, недовольная, что кто-то посмел нарушить ее долгожданный покой.

– Не вставай, – прозвучал в полутьме знакомый властный голос.

Жатва сразу все поняла. Она вскочила с кровати и замерла посреди комнаты, которая вмиг обернулась тюрьмой.

Рыжий приблизился и окинул ее взглядом, который Жатва видела много раз. За дежурной улыбкой пряталось нетерпение и азарт, как перед первой охотой.

– Что, тяжко стало? – презрительно спросила она. – Ни одной шлюшки в городе, сплошь мужики?

– Да если бы хоть одна и нашлась, кто же в своем уме упустит шанс хоть раз трахнуть кару? Многие втайне думают об этом по ночам, особенно сейчас, вдали от дома.

Мягкий свет пламени лился на него сбоку, создавая глубокие тени на благородном лице. Блестящие напомаженные волосы были аккуратно зачесаны назад, только небольшая прядка свисала на высокий лоб. Улыбка кронпринца стала жесткой, но Жатва знала, что он все еще притворяется.

– Если они все попрутся в мою комнату, как ты сейчас, мне некогда будет врагов убивать.

Она медленно сделала шаг назад, ядовито оскалившись.

– Не переживай, справишься. – Меховая шаубе соскользнула с плеч и упала у его ног. – Скажи-ка, а Вел и правда ни разу не спал с тобой?

– Сама в шоке.

Жатва отступила еще на шаг.

– Всегда знал, что с ним что-то не так.

Еще шаг. Она уперлась в стену между окном и балконом. Комната вдруг оказалась такой маленькой.

– Ну а ты что? Захотелось острых ощущений? – Она обнажила блестящие зубы, а рыжий тихо рассмеялся.

– Почему бы и нет. – Он окинул ее оценивающим взглядом, но любые намеки на фигуру скрывал просторный дублет. – Сними это.

– Ты мне не хозяин.

Эммерих насмешливо следил, как Жатва шарит рукой по балконной двери в поисках ручки.

– Брось. Все равно не сможешь покинуть комнату.

Он подошел к ней, грубо рванут дублет, так что застежки разлетелись в стороны, схватил ее за предплечья, толкнул к столу и развернул к себе спиной. Смел рукой все, что было на столешнице: посуда и писчие принадлежности со звоном попадали на пол, разлетелись бумаги.

– Хозяин знает? – прошипела Жатва и закричала: – Хозяин!

Кронпринц больно схватил ее за волосы, наклонил, прижал к столешнице и прошептал почти в самое ухо:

– Кричи. Мне нравится.

Жатва стиснула зубы, вцепилась в стол в попытке скрыть дрожь. Щека ее касалась шершавого дерева.

Она ощутила, как кронпринц прижался к ней отвердевшим членом. Он дернул вверх ее рубаху, оголяя спину, нетерпеливо потянулся к завязкам на штанах.

Жатва смотрела на тусклые огни за окном, на разбросанные бумаги, вглядывалась в тени по углам, пока ее когти до боли, до скрежета вонзались в дерево. Пока рыжий, скинувший маску кронпринца, резкими толчками входил в нее и медленно выходил. Его ухоженные пальцы глубоко впивались в ее бока, искали что-то на спине среди старых шрамов и выступающих позвонков. Тяжелое дыхание наполнило комнату вонью выпитого вина.

Сердце грозилось выскочить через горло вместе с кишками и остатками человечины. Всем существом Жатва хотела ударить рыжего, выдавить ему глаза, выбить зубы, сломать шею… Но не могла и пальцем его тронуть. Могла только покорно терпеть, как и сотни раз до этого.

Терпеть, пока сердце наливается ненавистью.

Жатва ухватилась взглядом за полоску тусклого света, проникающего через приоткрытую балконную дверь, и сосредоточилась на ней. Если не думать о том, что происходит, станет легче… наверное…

Она вспоминала о крови, криках и смерти, когда толчки стали быстрее и жестче, а рыжий вновь схватил ее за волосы, заставил приподняться над столом и горячей рукой сжал ее грудь. Пыталась представить себя в любом другом месте, лишь бы не здесь. Не особенно выходило. Но это все, что она могла.

За спиной скрипнула дверь, ломая наполненную шумным дыханием тишину.

– Какого хрена?

Хозяин. В его голосе слышались возмущение и отвращение.

Эммерих остановился, выпустил волосы Жатвы, позволив ей вновь уткнуться щекой в столешницу.

– Присоединяйся. Или ты предпочитаешь смотреть?

– Я же сказал тебе нет, Эрих.

– Я твой будущий король, – с угрозой напомнил кронпринц. – Ты ничего не можешь мне запретить.

Как бы в подтверждение своих слов он снова толкнулся. Жатва сжала кулаки и отвернулась, чтобы хозяин не видел ее лица.

– Кара – моя собственность. Иди и трахни своего герцога. Или Сумрака – со спины он тоже на девку похож. Тут не бордель. Это отвратительно.

После короткого раздумья Эммерих все-таки выпустил Жатву. Она соскользнула на пол и забилась под стол, натягивая подол длинной рубахи на голые бедра. Вот бы свернуть шеи обоим!

– Вечно ты объявляешься не вовремя, Вел, – протянул Эммерих, пытаясь скрыть недовольство. – Я почти кончил.

– В кулачок спустишь.

– Сволочь.

Натянув штаны, кронпринц наклонился к Жатве и прошептал:

– Ничего особенного. Наверно, надо было нож прихватить. Для острых ощущений.

Жатва стиснула челюсти и не шелохнулась, хотя с большим удовольствием переломала бы ему ребра.

Послышался легкий смешок и удаляющиеся шаги. Дверь хлопнула. Жатва смогла наконец тихо выдохнуть и опустить напряженные плечи.

– Кара…

– Я звала тебя, – едва слышно проговорила она.

Она не видела лица Веллана, но чувствовала его взгляд. Не знала, о чем он думает, да и не хотела. В комнате висела колючая, неуютная тишина. Только солдаты продолжали фальшивить пьяными голосами похабные песенки.

– Если кто-то полезет к тебе в штаны, разрешаю врезать. Но не калечить и не убивать, – наконец тихо проговорил он.

Жатва рассмеялась. Хриплые лающие звуки летели из ее глотки. От них стыла в жилах кровь.

Постояв у двери еще несколько мгновений, Веллан молча развернулся и вышел. Тогда Жатва поднялась, натянула штаны и побрела к кровати. В воздухе все еще висела вонь – запах чужого тела, вина и беспомощности.

Смешно! И это ее называют самой могущественной в мире карой!

Черная ненависть переполняла ее сердце. Когда-нибудь представится шанс – маленький просчет со стороны хозяина, крохотная небрежность, – и она покажет им свою тьму. Каждому.

Идиот, – с брезгливым торжеством усмехнулся Ингольв. – Какой же он идиот.

На столе перед ним, среди вороха донесений, валялся пробитый стрелой голубь. Длинную полоску бумаги, заполненную убористыми буквами, окрасила птичья кровь.

Советник Вельдемер стоял у распахнутого настежь широкого окна, сцепив руки за спиной. Внизу на окутанных туманом улицах кто-то кричал.

– Всегда знал, что Эммерих – недалекий мальчик. Такой же, как и его папаша, – продолжал король. – Слишком самонадеянный. Ничего не поймет, пока не ткнешь его носом. Должно быть, сидит сейчас с гордо вздернутым подбородком и празднует победу.

Советник обернулся к королю, чтобы тот смог услышать его голос, приглушенный маской.

– Разве вам не жаль своих людей, ваше величество?

– Всегда кто-нибудь умирает, – отмахнулся Ингольв. – Это война. Грязные оборванцы, поднятые из нищеты лишь моей милостью, должны быть благодарны за шанс погибнуть во славу своей страны и ради своего короля.

Вельдемер лишь хмыкнул.

– Что, не согласен? Не этого ли ты сам хотел?

– Мои желания не имеют значения, ведь я всего лишь скромный слуга.

– Знаем, знаем. Все мы чьи-то слуги, пока нам это удобно.

Ингольв наполнил серебряный кубок вином рубиново-красного цвета – настоящая редкость для мест, где растет лишь кислый белый виноград. Унизанными перстнями пальцами он подцепил записку и задумчиво повертел ее перед глазами.

– А вы? – прошелестел голос Вельдемера.

Король отбросил письмо и скупо усмехнулся.

– И я тоже. Слуга своего королевства, борющийся за его величие. Слуга собственных амбиций и мелочных желаний. Например, я очень желал бы посмотреть на рожу Эммериха, когда тот все поймет. Устроим встречу, о которой он просит? Моменты, когда враги осознают свою ничтожность, становятся самыми дорогими моими воспоминаниями.

– Нам нужно еще несколько дней.

– Чем дольше мы тянем, тем выше шанс, что они сами обо всем узнают, а я упущу возможность понаблюдать за их унижением. – Ингольв поднял кубок и пригляделся к отражению в зеркально отполированной поверхности. – Нет. Нужно устроить встречу. Хочу посмотреть ему в глаза. Ну и в глаза Родегана, конечно. Даже не знаю, чья изумленная рожа порадует меня больше.

Король сделал несколько глотков, поморщился и отставил кубок в сторону.

– Слишком сладкое. Какая же это все-таки дрянь.

– Наши воины не готовы, – аккуратно напомнил Вельдемер. – Не стоит забывать, что у врага две кары.

– Великий просчет с твоей стороны.

– Нельзя предугадать все. Если бы не Жатва, и Сумрак, и Эрстхейм остались бы нашими. Следовало заранее вторгнуться в Швайген и выкрасть ключ.

– И кто бы мог подумать, что владельцем станет именно Родеган. С другой стороны, если бы мы с самого начала принялись присваивать ключи, кампания затянулась бы на годы.

Советник в задумчивости постучал затянутыми в перчатки пальцами по подоконнику. Одна небольшая ошибка – великий просчет, по мнению короля, – стоила им Сумрака. Однако вернуть его он мог так же быстро, как и потерял. Если план нельзя подстроить под капризы судьбы, значит, это плохой план. А Вельдемер не привык ошибаться.

– Это ничего не меняет. Я имею в виду кару Жатву. Разве что немного осложняет.

– Боишься? – с любопытством взглянул на него король.

– Нет. Сказки о ней всегда были страшнее реальности. Но, признаюсь, мне бы хотелось поглядеть на Жатву.

Пожалуй, даже из мелочного желания Ингольва можно было извлечь определенные выгоды.

– Вот и посмотришь. Отправь голубя. Здесь ведь остались еще живые птицы?

***

– Убереги нас, Господи, от мыслей греховных, от поступков скверных, пятнающих души наши, что принадлежат Тебе одному и к Тебе вернутся в конце пути земного нашего.

Гладкая круглая бусина, нагретая теплом рук, скользнула с тихим шорохом по нитке, и пальцы потянулись к следующей.

Пахло камнем и сыростью от воды, что просачивалась сквозь крышу во время проливных дождей. Это был хороший запах, чистый, незапятнанный присутствием человека.

Кирха была совершенно пуста, только стоял у одной из стен алтарь с серебряным Даром Видящего, а напротив него на одинаковом расстоянии были прибиты к полу рейки. Городская обитель вмещала гораздо больше людей, чем скромная кирха аббатства Мидфри, но сейчас сюда мало кто приходил.

– Прости нам, Господи, мысли греховные и поступки скверные, какие заслуживают искупления в глазах Твоих, ибо Ты смотришь в души и видишь в них истину, а мы всего лишь слабые, ведомые люди в мире, полном зла, и не всегда умеем разглядеть его.

Серый рассвет сочился сквозь окна на шести стенах кирхи. Этого света вполне хватало, чтобы видеть перед собой серебряное изваяние меча с широко раскрытым оком в центре гарды. Символ борьбы, символ истинной веры, что способна противостоять тьме, получившей воплощение в кровожадных тварях, от которых нет иного спасения.

Но почему же святые мечи почти бессильны против кар?

Мирт часто думала над этим в последнее время. Прежде ей казалось, что темной сути в теле кары слишком много, поэтому одной светлой души недостаточно, чтобы изгнать всю тьму. Но теперь, немного понаблюдав за Жатвой, она больше не была в этом уверена.

Когда все тридцать пять бусин переместились из левой руки в правую, Мирт обернула четки вокруг запястья, поднялась и пошатнулась на затекших ногах. Слабость тела ежедневно напоминала о себе, но Мирт знала, что испытывать боль во время молитвы правильно. Боль очищает душу и приближает к Видящему.

Но не вся, а лишь та, которую покорно принимаешь, к которой идешь сам с верой и желанием стать через нее лучше. А вот боль, что один человек причиняет другому, душу совсем не очищает. Ни одну, ни другую.

С неизменной печалью Мирт вспоминала десятки тел, что лежали с обращенными к небу глазами у порога кирхи. Люди пытались найти убежище в этих стенах, но у них отобрали это право такие же люди, ничем не хуже и не лучше них. Слабым утешением служило лишь то, что воины не стали проливать в святых стенах кровь из уважения к Видящему.

Мирт взяла заботу о кирхе на себя, молилась, читала Прощание над телами, сложенными на погребальных кострах. Терла камень стен внутри и снаружи до кровавых мозолей, пока дожди медленно очищали площадь. Никто не понимал этого. Но одним хватало уважения к служительнице Видящего, чтобы не замечать ее. Другие же обходили ее стороной, словно опасаясь, что тихая молитва девчонки, чистящей кирху, напомнит им о собственных грехах.

Когда с улицы донеслись голоса пробуждающегося города, Мирт двинулась к ратуше, чтобы приготовить порцию утренней каши.

В центре площади все еще стояли столы, заваленные пустой посудой, объедками и мусором. Несколько человек спали прямо на скамьях, а то и под ними. Из ближайших подворотен густо несло мочой и блевотиной. Над входом в ратушу уже висели полотна с гербом Хавенгура взамен сожженных знамен Фаррахая. А сбоку, под окнами одного из этих красивых особняков, прежде принадлежавших местной знати, болтались висельники из числа взятых в плен солдат.

Мирт замерла напротив. Два мертвеца с посеревшей кожей и следами побоев глядели мутными глазами мимо нее. Захарканные, закиданные объедками, они качались в скрипучих петлях, когда птицы садились на их плечи и головы, прицеливаясь к глазницам или выдирая лоскуты кожи. Позже тела вывесят за стенами крепости, чтобы все вокруг узрели, что Хавенгур не прощает врагов.

– Помоги душам этих несчастных обрести покой, – пробормотала Мирт едва слышно. – Суди их по справедливости, ибо Ты видишь истину, а мы слепы.

Она помолчала немного, вглядываясь в изъеденные птицами, искаженные смертью лица.

– Что же я должна сделать, Господи? Как нести волю Твою людям, которые хотят слушать только себя?

***

Большую часть вражеских солдат удалось отыскать в первую ночь, но в городе оставались те, кто смог удачно спрятаться и выпросить у смерти еще один день. Пока никаких новостей не было, воины кронпринца развлекались тем, что прочесывали дома заново. Тем же развлекался и хозяин Сумрака.

Веллан не захотел тратить на это время, и Жатве оставалось только скучать в стороне. Вместо того чтобы наслаждаться криками, она наслаждалась видами на угрюмый город. Хозяин с утра оказался неожиданно добр и позволил ей забраться на крышу с условием, что никуда больше она не полезет.

Жатва лежала, закинув руки за голову, и следила за ленивыми тучами. Прохладная морось щекотала лицо, ветер подсушивал недавно вымытые волосы. Издалека доносилось карканье. Настоящее умиротворение.

Она знала, что продлится оно недолго, и смаковала каждую секунду покоя. Пыталась представить, что сделала бы, если б была свободной от хозяев и контрактов, от гробницы и всех правил, что связывали ее. Не получалось. Вроде бы глупо вот так проводить дни, глядя в небо, но ничего другого ей не приходило в голову.

Совсем близко раздались звуки шагов, слишком тихие и слишком внезапные, чтобы принадлежать человеку. Жатва приподнялась и огляделась. По глиняной черепице к ней шел Сумрак. То, что обитало внутри нее вместо души, вмиг отозвалось тягучей тоской по чему-то давно забытому.

Сумрак остановился. На нем не было плаща – он снимал его то ли чтобы не пачкать, то ли чтобы ткань не мешала клубам тьмы вырываться из тела. На бледной коже блестела влага, а темные штаны и мягкие сапоги покрывали бурые пятна. Черные бездны глаз завораживали, и Жатва не сразу нашла в себе силы оторваться от них. Только потом она увидела, что Сумрак держит за волосы голову, аккуратно отделенную от тела. Гладкий разрез сочился кровью.

С растерянностью и трепетом, едва не переходящим в дрожь, Жатва смотрела, как Сумрак опускается рядом с ней на колени и кладет голову у ее ног.

– Ты так добр, – пробормотала она севшим голосом. – Мне нравятся… мозги…

Жатва прикусила язык в уверенности, что, стоит ей снова открыть рот, из него вылетит очередная глупость, которой она не сказала бы при других обстоятельствах.

Но на лице Сумрака обозначилась слабая улыбка. Он указал на себя и кивнул.

– Столько общего… Да мы просто созданы друг для друга! – нервно усмехнулась Жатва, но тут же поморщилась, мысленно ругая себя. – Ох, прости, я… Я лучше помолчу.

Улыбка Сумрака стала чуть шире. Он протянул руку к лицу Жатвы, мягко коснулся ее щеки, провел пальцем по кривому шраму, тянущемуся от уголка губ. На коже остались алые следы.

От волнения у Жатвы перехватило дыхание. Она сидела, замерев, глядела в его глаза и не могла понять, что с ней происходит. Она чувствовала кровь Сумрака, слышала ритм его сердца. Оно тоже ускорилось, как и ее.

В этот миг для Жатвы имели значение только эти глаза и только это сердце. И темная суть, клубящаяся в нем. Казалось, мир замер, чтобы подарить им еще немного времени.

А потом прогремел мерзкий голос:

– Сумрак!

Улыбка исчезла, он опустил руку, но задержался еще на миг, прежде чем уйти.

– Сумрак! – вновь нетерпеливо взревел герцог. – Сучий ты потрох, а ну живо иди сюда!

Пригнувшись, Сумрак пробежал вперед и спрыгнул вниз там, где хозяин не мог его видеть. Перемахнул на соседнюю крышу, на другую – и только потом опустился на мостовую перед Фалькором. Раздался звук звонкой пощечины.

– Сколько я должен тебя ждать, тварь тупорылая? Где ты шлялся?

Жатва со злостью вцепилась в край черепицы и с трудом сумела удержаться на месте. Не стоит выдавать себя.

Но ничего. Когда-нибудь она вдоволь насладится предсмертными воплями герцога.

Руки ее дрожали. Она разжала кулаки и с удивлением обнаружила в них осколки черепицы. Отряхнула ладони и потянулась к отрезанной голове. Немного человечинки поможет успокоиться. Всегда помогало.

Жатва расколола череп о каменный дымоход, за которым пряталась, и принялась яростно запихивать куски мозга в рот. Глотала, почти не жуя, а кровь снова заляпала недавно выстиранную рубаху. Какая глупость! Почему она должна следить за своей одеждой, когда даже рыжий не требует подобного от воинов?

Мозг закончился слишком быстро, а раздражение все не утихало. Жатва принялась рвать зубами остатки шеи.

На площади в это время началась какая-то возня. Жатва слышала хозяина и других людей, грохот столов, которые разбирали после ночной пирушки.

Потом сквозь прочий шум пробился высокомерный голос:

– Капитан Родеган! Не видел вас сегодня в городе. Неужели считаете себя настолько лучше нас, слуг королевства, что не захотели утруждаться лишней работой? Или это все последствия веселой ночки?

– Свалите на хрен с дороги, герцог, – спокойно отозвался Веллан.

– Грубо. В столице за подобное высказывание вам отрезали бы язык.

– Не раньше, чем вам выбили бы зубы.

Смутное предчувствие конфликта заставило Жатву напрячься. Хозяин непременно позовет ее, если дело запахнет жареным.

– Смотрю, вы уже не скрываете своей гнилой, неблагодарной натуры, – ехидно протянул герцог. – Обзавелись ключом – и считаете себя королем мира? Где ваша тварь, кстати? У нас с его высочеством есть интересное предложение.

Жатва кинула голову в дымоход и бесшумно потянулась к противоположному краю крыши, где оставила распахнутым окно чердака. Ей не хотелось, чтобы гребаный герцог видел, как она прыгает. И тем более не хотелось, чтобы он грохнул Веллана, пока ее нет рядом.

Она ловко скользнула в открытое окно, спрыгнула через чердачный люк на верхний этаж, а оттуда спустилась в комнату. Остановилась в дверях балкона, откуда открывался вид на почти очищенную площадь, виселицы и хозяина. Герцог и рыжий стояли рядом с ним и о чем-то разговаривали, в нескольких шагах сидел на ступенях Сумрак, а все прочие делали вид, что заняты своими делами, пока сами с интересом прислушивались к спору.

Герцог заметил ее, и глумливая улыбка стала шире.

– А вот и она.

Следом на Жатву обратили взгляды и остальные. Веллан сложил на груди руки и хмуро бросил:

– Я что, тебя звал?

Жатва вальяжно прислонилась к перилам балкона и усмехнулась.

– Показалось, что тебя надо выручать, хозяин. Чувствуется, знаешь ли, какое-то напряжение.

– Уже успела кого-то сожрать?

Она оглядела покрытые кровью ладони, обтерла их о рубаху.

– Птичку. Жирную, сочную птичку. В ее кишках осталось немного человечины с трупов, которые вы тут повсюду развешиваете.

С мрачным удовольствием Жатва заметила, как кое-кто из солдат глянул на обсиженных воронами висельников, побледнел и поспешно отвел глаза.

– Предлагаю скрасить досуг небольшим представлением, – громко, чтобы все слышали, заявил Фалькор. – Устроим бой. Поглядим, кто из них лучше.

– Не собираюсь тратить время на эти глупости, – отмахнулся Веллан.

– Не будь занудой, Вел, – вступил в разговор кронпринц. – Разве тебе самому не интересно посмотреть? Хотя это, конечно, не рыцарский турнир. Никто не умрет.

– Вам что, нечем заняться?

Эммерих развел руками и взглянул на Жатву.

– Представь себе.

– Ох, дорогой капитан Родеган, вы ломаетесь, точно девственница! Сумрак, поднимись туда и сломай Жатве руку.

Между бровей Сумрака залегла хмурая морщинка. Он вскинул голову к балкону, где стояла Жатва.

– Живее. Это приказ, – поторопил герцог.

Тогда Сумрак в один плавный прыжок перемахнул через перила и опустился напротив Жатвы. Он смотрел на нее, и все остальные смотрели тоже. Ждали.

Она усмехнулась. Отошла в самый угол так, чтобы оказаться спиной к наблюдателям, и тихо прошептала:

– Не беспокойся об этом. Делай, что говорят.

Сумрак перевел взгляд на своего хозяина, схватил ее за руку и резко надавил. Раздался треск. Жатва не смогла удержать тихого стона, хоть и пыталась. Кость даже не прорезала кожу, только бугорок обозначился под ней, но быстро исчез.

Жатва поморщилась и встряхнула рукой, разгоняя остатки мгновенной и яростной вспышки боли, потом с широким оскалом обернулась.

– И к чему все это, а? Мне плевать на боль. Хозяину плевать на меня. И нам обоим плевать на тебя, говна кусок.

Она громко рассмеялась, наслаждаясь перекошенной миной герцога. Эммерих хмыкнул, Веллан же сохранял хмурое молчание. Жатва не удивилась бы, появись он и на собственной свадьбе с той же каменной рожей.

– Еще раз!

Больше Сумрак не медлил. Одной рукой он прижал Жатву грудью к перилам, другой схватил за запястье. Так быстро, что она даже испугаться не успела. Хруст, всхлип. И еще хруст, с которым плечо встало на место.

– Что, так и будешь смотреть? – обратился герцог к Веллану. – Не дашь своей твари шанса защититься? Сумрак…

– Жатва, защищайся.

Она вмиг спрыгнула с балкона на площадь, где уже собрались привлеченные криками зеваки. Секунду спустя Сумрак встал рядом. С лица его не сходило хмурое выражение, а Жатва всеми силами старалась удержать дерзкую ухмылку. Пусть все видят: у Великой Кровавой Жатвы не бывает слабостей.

– Нападай, – приказал Фалькор. – И не смей проигрывать.

Сумрак стремительно подскочил к Жатве, попытался ударить, но она живо увернулась. Кулак просвистел у самых ее ребер. В ответ она врезала Сумраку в живот. Не понарошку, а со всей силы, чтобы не оскорблять его и не давать хозяину лишнего повода сомневаться в ней. Сумрак спокойно выдержал удар: ее кулак словно в каменную стену угодил. Жатва сразу отскочила назад, потом еще на шаг.

Сумрак наступал, ловко уклоняясь от ее кулаков и локтей. Задел плечо, заставив охнуть. Короткая заминка стоила Жатве еще одного пропущенного удара – в живот. Перехватило дыхание, кишки отозвались жгучей вспышкой боли. Жатва согнулась пополам, но еще до того, как зрение прояснилось, схватила Сумрака за руку, рванула на себя и впечатала колено ему в ребра. Он шумно выдохнул и в следующий миг вывернул руку из захвата, опрокинув попутно Жатву на землю.

Она откатилась в сторону и рывком поднялась, игнорируя треск в затылке. Почувствовала на зубах неизвестно откуда взявшуюся кровь – должно быть, прикусила случайно губу, – облизнулась и сплюнула. Поискала глазами в толпе герцога и крикнула:

– Нравится, малыш? У тебя уже встал?

Смех перешел в сдавленный хрип, когда удары Сумрака обрушились на ее ребра. Жатва немедленно двинула локтем ему под подбородок – брызнула кровь.

Но Сумрак улыбался. Жатва знала почему: он никак не мог задеть герцога, но могла она. Пусть так, пусть глупыми фразами и дерзкими ухмылками, когда от нее ожидали слез и криков. Это всегда бесило хозяев. Как бы они ни старались, как бы ни запугивали и как бы ни ломали, у них так и не вышло ее подчинить.

Сумрак опять оказался слишком близко. Его смоляные волосы нависли на лицо, дыхание со свистом рвалось из приоткрытых губ, за которыми виднелись острые зубы. Жатва увернулась от следующего удара, скользнув вбок, и врезала Сумраку по почкам. Он в ответ отбросил ее в сторону. Жатва собралась было рвануть к нему вновь, но внутри нее будто щелкнуло. Странное чувство – отголосок темной сути или простое чутье – заставило ее отвлечься от боя.

Она быстро оглядела толпу, не до конца осознавая, что пытается увидеть. Всего миг – и она выхватила взглядом хозяина. А еще через секунду оказалась у него за спиной…

Все произошло так быстро, что Жатва и сама не успела удивиться. Она опустила озадаченный взгляд – из ее груди торчал кинжал. А стоящий перед ней человек все еще сжимал рукоять побелевшими пальцами.

Обернулся Веллан и все, кто стоял рядом. Некоторые отпрянули, и вокруг образовалось немного свободного пространства.

Пока прочие ошалело пялились то на кару, то на безумца, рискнувшего напасть на капитана со спины, Веллан выхватил меч и коротким рубящим ударом обрушил сталь на шею убийцы. Клинок застрял, из разрубленной артерии хлынула кровь. Человек захрипел, брызжа алой слюной, и повалился на землю.

На площади воцарилась тишина.

Жатва вытащила из груди нож, смахнула капли и глянула на Веллана. А тот – на нее.

Она хотела сказать, что его жизнь, его кровь, душа и сердце – все принадлежит ей. Что она сама убьет его, когда придет время. И что пока еще не готова покинуть настоящий мир и вновь оказаться в гробнице. Но он и без слов ее понял.

– Ты оставил мне мало возможностей, – протянула Жатва. – Никого не трогай, не применяй силу… В другой раз могу и не успеть.

Потом она обернулась к кронпринцу и подмигнула:

– Уже больше похоже на рыцарский турнир?

Она была почти уверена, что все подстроил рыжий в отместку за вчерашнее оскорбление, когда хозяин не дал ему того, чего он хотел. Или герцог, ведь хозяин оскорбил и его. А может, оба. Нож в спину, когда все отвлеклись на маленькое представление, – очень похоже на этих ублюдков, у которых кишка тонка противостоять хозяину в открытую.

Веллан, глядя на Эммериха в упор, дернул мечом – всего лишь стряхнул кровь, – и зеваки отшатнулись. Никто не понимал, что происходит и что будет дальше. Но вдруг в почти полной тишине зазвучал рог.

Кто-то крикнул:

– Ваше высочество! Враг на подходе!

Едва слышно хмыкнув, Веллан убрал меч в ножны и последовал вместе с остальными к воротам, одарив Жатву напоследок еще одним молчаливым взглядом.

Лучники по команде натянули тетивы, когда на расстояние выстрела к воротам подъехали двое всадников, за которыми следовали шесть рыцарей в начищенных доспехах и крытая повозка. Над ними развевался штандарт Фаррахая – орел на фоне гор и закатного солнца.

С дозорной площадки частокола Веллан видел, как крохотный отряд движется по бурым пустошам. Когда воины подъехали достаточно близко, он сразу узнал Ингольва, хоть тот и не надел корону. А вот лицо второго человека скрывала покрытая замысловатыми узорами деревянная маска с крохотными прорезями для глаз.

Рыцарь со знаменем в руках выехал вперед и прокричал:

– Перед вами его величество Ингольв Второй, король Фаррахая! Откройте ворота!

Эммерих и герцог переглянулись. Лес был далеко, и вероятность, что большой вооруженный отряд выскочит оттуда и кинется к воротам, сводилась к нулю. А несколько жалких рыцарей не причинят особого вреда, даже если попытаются напасть.

Кронпринц повернулся к одному из своих командиров.

– Спроси, что в повозке.

– Что в повозке? – громогласно взревел тот.

– Подарок для кронпринца Эммериха в знак доброй воли нашего короля. Его величество желает говорить с его высочеством.

Эммерих махнул рукой – стрелки́ опустили луки, а солдаты внизу принялись возиться с воротами. Знаменосец вернулся в строй, и вся процессия неспешно преодолела оставшееся расстояние, в то время как кронпринц спустился с дозорной площадки.

В поле между крепостью и частоколом выстроилась половина оставшихся у кронпринца людей: впереди – рыцари со штандартами Хавенгура, пешие копейщики и мечники в латах, дальше – воины в заляпанных грязью и кровью гамбезонах, вооруженные чем попало, но в шлемах и со щитами, и несколько Истребителей в черных бригантинах. Все они выглядели жалко, даже несмотря на численное превосходство.

Эммерих остановился в нескольких шагах перед своим войском. Здесь же встали Веллан с молчаливой, измазанной кровью Жатвой, Фалькор с Сумраком и еще несколько человек. Все напряженно следили, как за фаррахайцами закрываются ворота, как король и его спутник спрыгивают с лошадей и идут вперед, оставив рыцарей и повозку позади. Лучники кронпринца, что стояли на дозорной площадке частокола, обернулись к врагам, готовые по команде стрелять тем в спины. Фаррахайцы оказались окружены, но почему-то в ловушке себя чувствовал именно Веллан.

– Ваше высочество кронпринц Эммерих! Рад снова видеть вас! – проговорил король с улыбкой, которая быстро уступила место чопорной серьезности.

– Не могу сказать того же.

– Странно, ведь вы сами просили меня о встрече.

Веллан мог хорошо разглядеть произошедшие с королем за десять лет перемены: в коротких темных волосах проступила седина, на узком лице появились морщины. Он выглядел подтянутым, если не сказать худощавым. Совсем как отец.

– Нам всем не терпится узнать, с какой целью вы опустошили Тайфри и почему вырезали жителей Эрстхейма.

– И только?

Эммерих нахмурился.

– Вы вторглись в Хавенгур, нарушив мирные соглашения наших отцов. Использовали кару, наплевав на международные соглашения. Разумеется, мы хотим знать причины ваших… поступков.

– Причины банальны. И мы не потащились бы в такую даль, только чтобы поведать вам об очевидном. Не желаете ли узнать что-то новое? Что-то более любопытное?

– Сгораю от нетерпения, – с холодной яростью в голосе сказал кронпринц.

Ингольв удовлетворенно хмыкнул, сделал многозначительную паузу и перевел холодный взгляд на Веллана.

– Дорогой братец! Ты тоже не рад меня видеть?

Взоры всех присутствующих немедленно обратились на Веллана, за спиной его раздались ошарашенные восклицания. Но он не обратил на это внимания. Пустым голосом, сохраняя на лице бесстрастное выражение, за которым крылась накопленная за долгие годы ненависть, Веллан бросил:

– Иди на хрен, ублюдок.

Рыцари за спиной Ингольва мельком переглянулись и медленно, настороженно потянулись к оружию. Сам же король лишь дернул уголком рта.

– Ты что-то путаешь. Не я ублюдок из нас двоих. В прошлый раз, помнится, ты вел себя сдержаннее.

Веллан пропустил укол мимо ушей.

– У нас был договор.

– У тебя с моим отцом. – Король скривился, будто попробовал что-то кислое. – Язык не повернется назвать его нашим. А что я сказал тебе в последнюю встречу, помнишь?

Не дожидаясь ответа, Ингольв вновь посмотрел на Эммериха и снисходительно протянул:

– Вижу, вы в некотором замешательстве, ваше высочество. Это не имеет к общему делу никакого отношения, но я поясню: я сказал Родегану, что, будь моя воля, не стал бы возиться ни с ним, ни с его шлюхой-мамашей, ни со всем его семейством. Я бы просто прикончил их всех. – Взгляд короля вернулся к Веллану, а в голосе зазвучало торжество: – И вот отец мертв. Теперь на все моя воля. Ты последний остался, братец-ублюдок. Только не думай, что я захватил Тайфри, этот занюханный городишко, потому что там жила твоя семья. Это счастливая случайность.

Тонкие губы Ингольва растянулись в победной ухмылке, которая стерла последние крохи самообладания Веллана.

Ему стало плевать на все. На Эммериха, на правила, на то, что будет после. Яростно, до раздирающей изнутри боли Веллану хотелось увидеть, как этот жалкий червь, его братец, вопит и скулит, дергается в грязи в предсмертной агонии, пока его органы лопаются один за другим. Видеть, как стекленеют его паршивые голубые глаза, доставшиеся от папаши. И он приказал:

– Кара, убей его.

– Не смей, Вел! – рявкнул кронпринц.

Тут же дернулись союзники, не зная, остановить им капитана или кинуться на помощь. Рыцари короля приготовились вступить в бой. Только Ингольв и его спутник в маске стояли спокойно.

Мгновения текли, а гребаные голубые глаза все светились превосходством.

– Жатва, немедленно! – взревел Веллан, обернулся и обомлел.

Кровь текла из ее глаз, словно слезы, капала из носа на перекошенные болью губы. Тело Жатвы сотрясала крупная дрожь. Она глядела на хозяина с удивлением и непониманием.

– Я… Я двинуться не могу! Что за дела?!

Веллана прошиб холодный пот, кишки свернулись в тугой узел. Медленно он повернулся к Ингольву.

Тот улыбался.

– Какой шустрый. Неужели ты ради этого заключил контракт? Ну и как тебе, братец, приятно осознать, что продал душу зря?

Зубы Веллана скрежетнули, лицо исказила ярость, какой он прежде никогда и ни к кому не испытывал. Он кинулся вперед, на ходу обнажая меч. Но не успел сделать и пары шагов, как Фалькор крикнул:

– Задержать!

Веллан взревел – Сумрак заломил ему руки за спину, – яростно задергался в попытках высвободиться, но хватка была слишком крепкой.

– Отзови приказ, хозяин, я сейчас сдохну! – жалобно просипела Жатва, будто и правда помирать собралась. Густая темная кровь текла по ее щекам, толчками рвалась изо рта между судорожными вздохами.

– Ему нет до тебя дела, милая, – произнес Ингольв.

Тогда Веллан все понял. Он перестал вырываться, только с бессильной злобой пялился на короля, пока по языку растекалась горечь.

Остановить Жатву могла лишь темная суть. А значит, рядом был некто гораздо сильнее той, что считалась самой могущественной карой на свете.

– Жатва, – процедил Веллан, – просто стой рядом.

– Капля сострадания? – удивился король. – Неожиданно.

Несколько безумно долгих мгновений Ингольв наслаждался победой и властью. Наслаждался собой. Потом шумно вздохнул и развел руками.

– Признаться, я немного обманул тебя, Родеган. Ты почти последний остался.

Он махнул рукой, а у Веллана перехватило дыхание: сердце его объял страх, какого он не испытывал уже много лет. Думал, что навсегда смог избавиться от него, обратив в холодную злобу. Неподвижный в крепкой хватке Сумрака, Веллан следил, как кто-то спрыгнул с повозки.

Медленно фигура в невзрачном сером платье, расцвеченном бурыми пятнами, обогнула рыцарей и остановилась в нескольких шагах, словно боялась подойти ближе. Голова женщины была опущена, худые руки смиренно сцеплены спереди.

– Вел… мне жаль… – прошептала она.

Веллан глядел на нее поверх плеча Ингольва и не желал верить. Но когда женщина подняла голову, сомнений не осталось. На него смотрели черные, как бездна, глаза. Бездушные глаза на знакомом до боли лице.

Хайке. Сестра.

Но Хайке больше не была его сестрой.

– Итак, – вновь заговорил Ингольв, – семейные дела вроде улажены, и мы можем спокойно вернуться к вашим вопросам, ваше высочество. Вы, наверное, гадаете: а где же многочисленные трупы жителей? Почему они не развешаны на стенах, как тела моих людей за вашими спинами? Почему их головы не насажены на пики, а останки не сожжены на братских кострах? Вот ответ. – Он указал на кару, тихо стоящую за его спиной. – Мой советник Вельдемер экспериментирует с темной сутью. Весьма успешно, как видите. Правда, не все могут выдержать… хм… назовем это перерождением. Когда мы пришли в Тайфри, я попросил его начать с твоей семьи, братец. Выдержала только она. Остальные, непригодные, стали первым кормом для моих новых воинов.

Ингольв понизил голос, и каждое слово, вылетающее из его поганого рта, было словно пощечина:

– Твои маленькие племянники. Твоя шлюха-мать.

– Я не хотела, Вел! – вдруг вскричала Хайке. Она закрыла лицо руками, плечи ее задрожали. – Я не хотела…

В нагрянувшей тишине никто не проронил ни звука. Хайке, эта тварь, что поселилась в теле сестры, беззвучно всхлипывала. Воины ошалело пялились на новую кару, на короля, на советника в маске и мысленно прощались с жизнью. Жатва с ненавистью сверлила взглядом Вельдемера, наконец-то почуяв в нем темную суть, которую тот так успешно скрывал.

– Еще вопросы или на сегодня впечатлений достаточно? – деловым тоном прервал всеобщее молчание Ингольв.

Первым взял себя в руки Эммерих.

– И что дальше? Ты просто хочешь захватить – что? Хавенгур? Мир? Зачем?

Король с разочарованием качнул головой.

– Мой отец был слабым. Он терпел, когда начался голод. Каменные пустоши и несколько крохотных клочков оскудевшей земли – вот все, что у нас есть. Он пытался наладить торговлю, снаряжал караваны. Но сколько зерна мы могли купить у тех, кому и самим едва хватает? Вы же живете в клетках, сытые и довольные. А плодородные территории за частоколами обрастают лесами. На что вам они? Моему народу эти земли нужнее, чем вам.

– Строишь из себя заботливого правителя, – брезгливо выплюнул кронпринц и размашистым жестом указал на крепость, где под стеной болтались в петлях смердящие трупы. – А как же люди, которых ты оставил здесь умирать, зная, что у них нет шансов?

Ингольв равнодушно дернул плечами, даже не взглянув на мертвецов.

– Малая жертва. Мне же нужно было как-то выманить королевские войска из-за стен. И теперь отряды твоего отца валяются где-то, растасканные гайстами, а у меня есть кары и возможность завершить начатое.

Эммерих побледнел. За его спиной мешанина голосов превратилась в гул растревоженного пчелиного улья. Король Ингольв только что разгромил их, не шевельнув и пальцем.

– Вот так зрелище! До конца жизни веселиться буду, – скупо усмехнулся Ингольв, развернулся и, уходя, бросил советнику: – Мы здесь закончили.

Тот кивнул. Его безликая маска все еще была обращена к побежденным врагам, к бездомной неприкаянной толпе, какой они теперь стали. Тихим мягким голосом он проговорил:

– Кара Жатва, идем со мной. Я освобожу тебя от уз контракта. Я дам тебе свободу.

Жатва сощурилась. Она все еще не могла шевельнуться, только изредка по телу ее проходила судорога, но всеми силами сопротивлялась невидимым путам.

– Свободу?.. Как?

– Мы не отнимаем голос. Мы не создаем гробниц. Мы не избиваем и не ломаем кости ради забавы.

Несколько мгновений Жатва молчала. Веллан смотрел на нее, даже не заметив, что Сумрак больше его не держит. Он не тешил себя надеждой. Знал, что не сможет остановить ее.

Жатва провела языком по губам и сплюнула кровавый сгусток в грязь. На лице ее проступила безумная улыбка, которая быстро превратилась в яростный оскал.

– Свободу… Ты проник в мое нутро, в мою… суть! Это не свобода, это дерьмо собачье! Катись ты на хрен, гребаный кара! Ты и твой ублюдочный хозяин!

Вельдемер печально вздохнул, а маска превратила этот звук в шипение.

– Ну а ты, Сумрак?

– Стой! Я приказываю тебе стоять! – опомнился Фалькор.

Сумрак сделал робкий шаг вперед и замер, потом взглянул на Жатву.

Жатва тоже смотрела на него – с яростью и тревогой. Веллан наблюдал за ними, и все это казалось ему таким странным. И особенно странно было увидеть, как Сумрак качнул головой, отказывая Вельдемеру.

– Жаль. Ну, как знаешь. Что ж, мы еще встретимся, – сказал советник. – И тогда я спрошу снова.

Он отвернулся, а Жатва закричала ему в спину, дергаясь, как припадочная, и брызжа кровавой слюной:

– Еще как встретимся! И тогда я сожру твои кишки и высру, и ты не соберешься заново! Отпусти меня, кусок дерьма!

Вельдемер не ответил. Подойдя к Хайке, он что-то прошептал ей и нагнал короля, который уже взобрался в седло.

А Жатва так и не могла ничего сделать, только кричать и смотреть, как уходит тот, кто сумел ее одолеть.

Повернув перекошенное гневом лицо к Веллану, она прошипела:

– Не радуйся, это не ради тебя.

– Ты не сможешь отомстить, если я сегодня сдохну.

– Так не подыхай. Дважды за день спасать твою шкуру – это уже перебор. – Жатва сверкнула недобрым взглядом в спину удаляющегося советника и прошептала: – Он не отпустит… Я ничего не могу…

– Стреляйте, мать вашу! Не дайте им уйти! – закричал Эммерих лучникам, что стояли на дозорных площадках.

Но еще до того, как те успели натянуть тетивы, из крытой повозки выпрыгнули с десяток гайстов и метнулись в дозорные башни. Раздались вопли, кровь потекла вниз по ступеням.

– Защищать кронпринца! – взревел один из командиров, вскидывая меч.

Войско неровными рядами рвануло к кронпринцу. В тот же миг гайсты устрашающей черной волной хлынули навстречу воинам, пока скромный отряд фаррахайцев беспрепятственно покидал земли Тайфри.

Перехватив меч поудобнее, Веллан кинул вслед королю последний, полный ненависти взгляд. А потом перед ним возникла Хайке.

– Вел… брат… – Этот голос был так похож на голос его сестры.

Взмахом меча Веллан заставил ее отпрыгнуть. Хайке испуганно округлила черные нечеловеческие глаза.

– Ты что, это же я! Это все еще я!

Веллан до скрипа сжал зубы, чтобы не закричать. Рубанул мечом сверху вниз: лезвие застряло в плече Хайке, и она тонко вскрикнула. Сердце Веллана сжалось, он замер в сомнениях, почти уже готовый поверить…

Но гримаса боли на лице Хайке медленно сменилась безумным оскалом. Обеими руками она ухватилась за святой клинок.

– Жжется! – Голос ее превратился в змеиное шипение. – Как жжется, Вел! Почему ты делаешь мне больно?

Она с силой вытолкнула меч из плеча. Потом кинулась к Веллану, обхватила его голову скользкими ладонями.

– Каждую секунду я жалею, что не умерла вместе со своими детьми, – прошептала она. – А мама… Хорошо, что она потеряла зрение. Она не видела того, что видела я. Но слышала.

Эти слова, подобно холодной стали, резали его сердце. Веллан уже почти желал, чтобы Хайке свернула ему шею. Закончила все это, не заставляла слушать, переживать, прокручивая в голове страшные образы. Но она лишь провела холодными пальцами по его щекам, оставив на коже багряные полосы, и скользнула за спину, в толпу бегущих навстречу гибели солдат.

Веллан позволил себе лишь миг промедления. До хруста костей сжал рукоять меча, крутанулся на пятках и тяжелым ударом разрубил пополам гайста, который готовился свалить с ног Эммериха.

Сумрак и Жатва стояли как вкопанные, удерживаемые силой Вельдемера. Гайсты вгрызлись в ряды воинов. Хайке с нечеловеческой скоростью рвала когтями глотки. Солдаты бились, вопили и падали в грязь. Некоторые тщетно пытались бежать. С каждой секундой оставалось все меньше живых.

Среди мешанины тел Веллан выцепил взглядом гайста и кинулся к нему. Тот в прыжке перекусил голову солдату, оттолкнулся от падающего тела, придавил к земле латника и разорвал ему шею мощными когтями, каждый из которых был подобен кинжалу.

Какой-то воин вонзил в бок твари копье. Прошитый насквозь, с торчащим между ребер древком, гайст извернулся и впился зубами напавшему в ногу. Воин с криком упал на землю, а хищник уже подскочил к следующему.

Истребителей было слишком мало, а простые солдаты не привыкли сражаться с тварями. Они пытались рубить и колоть их, но тщетно: раны на шкуре гайстов затягивались быстрее очередного взмаха меча.

К тому моменту как Веллан подскочил к гайсту сзади, вокруг уже валялись поверженные воины. Одни испустили дух, иные стонали, хрипели, хватали ртами воздух, доживая последние мгновения. Тварь почуяла опасность и ловко увернулась от святого меча. Веллан нанес несколько коротких стремительных ударов и перерубил когтистую лапу. Гайст припал к земле, и святой клинок немедленно опустился на его голову.

Руки Веллана подрагивали, дыхание участилось, пот заливал глаза. Он огляделся в поисках следующей твари и побежал на крики. Кто-то вдруг врезался в него сбоку и сбил с ног. В глазах потемнело, ребра отозвались огнем, из легких выбило воздух. Почти вслепую он выдернул из-под себя меч и ткнул в сгусток черной осклизлой шерсти.

Скинув с себя тело мертвого гайста, Веллан с трудом поднялся. Голова трещала, каждый вдох откликался болью. Он провел рукавом по глазам и огляделся.

Жалкие остатки Истребителей пытались убить гайстов, рыцари сгрудились вокруг кронпринца и герцога, выставив перед собой щиты. Хайке без устали резала всех подряд. Ее покрытое кровью и грязью платье пестрело дырами от десятков мечей, но ни простое железо, ни святые клинки не могли остановить ее. Сквозь толпу мечущихся в панике людей Веллан направился к ней.

Хайке заметила его и замерла. Какой-то храбрец тут же проткнул ей грудь. Она всхлипнула, вцепилась в руку солдата, перекинула его через себя. Выдернула из своего тела меч и вогнала по самую рукоять в лежащего на земле.

Веллан подошел ближе, сделал выпад, но Хайке увернулась в последний момент. Движения ее казались неловкими. Она не успела привыкнуть к темной сути, к сражениям и новой жизни, на какую обрек ее эксперимент советника.

– Я очень голодна, брат, постоянно… – проговорила она. – Новая жизнь, новые правила, а беды прежние. Но тебя я не съем. Мы же семья.

Меч Веллана едва не задел ее. Хайке в один прыжок перемахнула через головы солдат, опустилась кому-то на плечи и повалила наземь. Веллан кинулся за ней, распихивая локтями людей. На ходу Хайке взрезала глотки еще нескольким и снова прыгнула – так далеко, как могла.

Трупы устилали поле, и все больше солдат пытались бежать к закрытым воротам крепости в глупой надежде, что кто-то поступится законом и откроет их.

***

В ушах звенело от криков, но это впервые не радовало ее. Жатва следила при помощи кровавого чутья, как удаляются фаррахайцы. От глаз их скрывал частокол, а от ее мести – чужая воля, что проникла в нее, схватила и обездвижила.

Собственное тело не подчинялось ей. Жатва чувствовала присутствие чуждого разума и не могла противостоять ему.

Это ужасно злило.

Несколько бесконечно долгих минут она смотрела, как кровь течет из глаз Сумрака, а по лицу его бегут мучительные судороги, и ничего не могла сделать. Фалькор приказами пытался заставить его сдвинуться с места. Жатва знала, как это больно, когда одна сила вынуждает стоять, а другая – действовать. Хуже обжигающих ран от святого клинка, хуже, чем когда в кости ввинчивают сверла или когда пилят ржавой пилой. Поводов ненавидеть всех и без того было предостаточно, но хозяева всякий раз подкидывали новые.

Когда же наконец инородная власть начала таять, Жатва дернулась и выдавила из себя ее остатки. Сразу стало легче дышать.

Сумрак рухнул на колени, его била крупная дрожь. Герцог, растолкав окружающих рыцарей, выдернул из-за пояса кнут и со свистом обрушил на спину кары.

– Тварь неблагодарная! Поднимайся и защищай меня! – закричал он, в ярости брызжа слюной, и снова взмахнул кнутом. Сумрак дернулся под ударом. – Поднимайся! Убей гайстов, уничтожь ту тварь! Ну!

Когда Фалькор занес руку в третий раз, Жатва уже была перед ним. Приняв удар на плечо, она перехватила кожаный хвост кнута. Удивление на лице герцога быстро сменилось гневом.

– А ну отойди! Что ты себе…

– Отзови приказ. – Она приблизилась к нему почти вплотную. – Отзови, иначе я затолкаю тебе эту штуку в зад.

Герцог испуганно сглотнул.

– Сумрак, убери ее!

Но тот не двинулся, лишь скорчился в очередном спазме.

Жатва стояла так близко к Фалькору, что чувствовала кислый запах его пота, видела, как взмок его лоб, а щеки покрылись красными пятнами. Она не могла коснуться герцога, не могла причинить ему вред, но даже самые строгие приказы оставляют лазейки.

Жатва резко выдернула кнут из его руки, взмахнула и с силой хлестнула по земле, взметнув вверх комья грязи.

Фалькор взвизгнул, отпрянул и торопливо пролепетал:

– Сумрак, можешь отдохнуть! – А потом метнулся под защиту рыцарей и крикнул: – Тварь! Сука! Я этого так не оставлю! Ты за все ответишь!

Жатва усмехнулась:

– Сначала попробуй выжить.

Словно в подтверждение ее слов, крупный гайст в прыжке врезался в щиты. Рыцари пошатнулись под его весом, но устояли. Отлетев от щитов, гайст припал к земле и прыгнул снова. Рыцари сдвинулись на полшага назад, так что пространства вокруг кронпринца и его свиты почти не осталось. Они жались друг к дружке, как запуганные детишки, а Жатва глядела на них и улыбалась. Она не собиралась им помогать.

– Сумрак, убей этого гайста! – вскричал герцог.

Прыжок. Загремели доспехи, двое рыцарей не устояли на ногах и повалились на спины, задев стоящих в центре. Гайст вспрыгнул на один из щитов, готовясь сцапать добычу, но в тот же миг щупальца черного тумана опутали его, заставляя замереть.

Сумрак поднялся на ноги, подобрал с земли святой меч убитого Истребителя, обрушил клинок на хребет гайста и выронил обжигающее кожу оружие. Рыцари спешно выползли из-под останков твари и заляпанных щитов.

Когда Эммерих и Фалькор тоже поднялись на ноги, ошалело глядя на едва не прикончившего их хищника, Жатва неспешно приблизилась к ним. Кулак с зажатой в нем рукоятью кнута замер перед носом герцога.

– Твоя жизнь принадлежит мне. – Она перевела угрожающий взгляд на кронпринца. – И твоя тоже. Вспоминайте об этом перед сном.

Жатва с треском переломила деревянную рукоять и бросила кнут в грязь. Несколько мгновений позволила себе насладиться ужасом в их глазах, а затем оттолкнулась от земли и помчалась к Веллану, пока никто из них не додумался приказать Сумраку напасть на нее.

***

Веллан преследовал Хайке по всему полю, но та ускользала, не желая сражаться с ним. И всюду на ее пути падали замертво люди – остатки хавенгурской армии.

Так не могло продолжаться.

– Хайке! – взревел Веллан, стараясь перекрыть общий стон и лязг. – Зачем ты это делаешь? Зачем помогаешь тем, кто убил твоих детей?

Хайке замерла, а юнец, которому она собиралась снести голову, кинулся прочь. За время этой краткой заминки Веллан наконец сумел догнать ее. Меч отяжелел и дрожал в онемевших пальцах, ноющие ребра не давали вздохнуть, кровь и пот текли по лицу.

– Разве ты не хочешь отомстить? Или темная суть изменила тебя настолько, что заставила полюбить своих хозяев и простить их?

Она резко обернулась к нему. Искаженное гневом и болью лицо не принадлежало его тихой заботливой сестре. Это было лицо твари.

– Ты не знаешь, каково это. Тебя не было рядом! Может, будь ты с нами, он обратил бы тебя, а мне не пришлось бы терпеть все это!

Веллан наставил на нее меч, упер острие в шею.

– Это не ответ. Почему ты помогаешь им?

– Он обещал… обещал избавить меня от боли.

– Как?

Хайке пожала плечами.

– Мне все равно как.

– Он обманул тебя. Боль придает жизни смысл. Помоги мне отомстить за нашу семью!

Она печально смотрела вниз, на меч, и Веллан мог бы поклясться, что она больше всего в этот момент жалеет, что сталь не способна убить ее.

– Никому не победить…

Хайке вскинула испуганные глаза, глядя за плечо Веллана. Он тоже оглянулся.

Жатва стояла в нескольких шагах от них с подсохшими на щеках кровавыми дорожками и в упор смотрела на Хайке. Та вздрогнула, отступила и резкими прыжками помчалась прочь, в сторону ворот.

– Останови ее, – потребовал Веллан, устало опустив меч.

– Нет.

– Нет?

– Что ты собираешься делать? Убить ты ее не сможешь. Закуешь в цепи и будешь колоть святым мечом? – Жатва нахмурилась, стерла ладонью кровь из-под носа и чуть тише добавила: – Первое время после обращения очень тяжелое. Ты пытаешься бороться со своей новой сутью, не можешь примириться с ней. Еще этот постоянный голод. Но потом станет легче. Твоя сестра – все еще твоя сестра. Темная суть меняет нас не так сильно, как то, что происходит после.

Веллан долго глядел на Жатву, пытаясь понять, можно ли верить ее словам или это очередная попытка использовать его. Хайке в это время успела скрыться за частоколом, и не было смысла преследовать ее.

– Ладно. – Он обвел угрюмым взглядом полоску деревьев на горизонте и пасмурное небо. – Ладно…

Шум битвы постепенно начал стихать. Кто-то из Истребителей добил последнего гайста. Люди, увидев, что опасность миновала, смогли наконец выдохнуть. По-прежнему стонали раненые, а те, у кого еще остались силы, пытались помочь им.

Веллан и Жатва стояли посреди поля трупов. Стая гайстов и одна не вошедшая в полную силу кара за несколько минут перебили бо́льшую часть войска. Страшно представить участь мирных жителей тех городков, что решит захватить Ингольв.

Отряд рыцарей во главе с кронпринцем подошел к ним. Эммерих выглядел непривычно угрюмым и растрепанным. Герцог Зонненхафт держался чуть позади, опасливо косясь на Жатву.

Эммерих оглядел Веллана с ног до головы и произнес с таким выражением, что непонятно было, рад он этому или не очень:

– Ты жив.

– Рано мне еще помирать.

– Мог бы и предупредить о своих… претензиях к королю.

Веллан тяжело вздохнул, поморщился – бок опять прострелило, – вытер меч о гамбезон убитого и убрал в ножны. На споры у него сейчас не было сил.

– И что бы изменилось?

Эрих долго глядел на него усталыми глазами.

– Оставим разногласия. Нужно позаботиться о раненых.

– Что же нам теперь делать? – спросил кто-то из командиров, такой же грязный и потерянный, как и все вокруг.

– Самое время начать молиться. Может, Видящий проявит милость – и мы все тихо умрем во сне.

Опустив в скорби голову, кронпринц побрел к воротам крепости, откуда навстречу уже бежали остатки войска. Из тех пяти сотен, что выдвинулись из столицы, рассчитывая на легкую славу, осталось меньше половины.

Йенс с иглой в руках сосредоточенно склонился над распоротой рукой Никса: когти гайста оставили глубокие борозды, из которых на столешницу текла кровь. К тому моменту как в крепость удалось перетащить всех раненых, опустились сумерки, и работать приходилось при свете свечей.

– Не дергайся, – строго сказал Йенс, в очередной раз прошивая иглой кожу.

Никс поморщился:

– Больно же.

– Ни одна твоя встреча с гайстами не обходится без шрамов, – хмыкнул Мадмар. – Ты так скоро на Вела станешь похож.

– Ладно хоть жив остался. Да ты и сам весь в ссадинах.

– Да потому что эти молокососы под руку лезли, – проворчал Мадмар, разливая по кружкам вино из запасов бургомистра. – Никакого проку от них, только зря померли. Понабрали крестьян, которые не знают, с какой стороны за меч хвататься. Войско кронпринца, ага.

Йенс сделал последний стежок, стянул края раны и в довершение плеснул сверху спиртом, заставив Никса жалобно ойкнуть. На покрасневшей коже остались три неровных рубца, грубо сшитых темными нитками.

Перевязав рану полоской ткани из пущенных на лоскуты простыней, Йенс сполоснул руки в ведре с водой и повернулся к командиру:

– Что там у тебя, показывай.

Веллан скинул бригантину и камзол, с трудом стянул рубаху. На боку уже начало проступать крупное фиолетовое пятно. Ребра горели так, будто их непрерывно жгли раскаленным железом.

– Везет тебе, командир. Переломов нет, хотя насчет трещин не уверен, – заявил Йенс, ощупав бок Веллана. – Стоит поберечься, иначе станет хуже. Приложи холодное, чтобы снять отек.

– Например, твое сердце?

– Язвишь. Хороший знак.

Йенс смочил в воде тряпку, подал ее командиру и, пока тот аккуратно прижимал ее к ребрам, занялся порезом на его щеке.

Никто не вышел невредимым из побоища, которое и боем-то назвать было сложно. У Мадмара осталось несколько синяков и ссадин, полученных, правда, от других воинов в толчее и неразберихе, когда одни пытались бежать, а другие сражаться. Внушительные мышцы на руках Йенса покрывали новые раны, костяшки были сбиты в кровь о клыки гайстов.

Могло быть и хуже. Повезло, что Хайке не успела добраться до них.

Жатва сидела все это время на сундуке в углу, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. За вечер она не сказала ни слова, лишь сверлила хозяина угрюмым взглядом, от которого невольно пробегал холодок по коже. Блики пламени плясали на ее лице, отражаясь в черных глазах.

– Что? – спросил Веллан.

– Ты меня бесишь, хозяин, – заявила она, чем вызвала усмешку у Никса. – Но еще больше меня бесит, что какой-то выродок вздумал разводить кар, как породистых овец.

После битвы что-то изменилось между ними. Возможно, в тот момент, когда Веллан решил уступить ей и не преследовать Хайке. Или раньше, когда Жатва отказалась уйти.

Веллан привык считать, что кара ненавидит его и больше всего на свете желает освободиться. Да и репутация ее говорила сама за себя. Но, похоже, у нее имелись какие-то собственные принципы, о которых он пока понятия не имел. Единственное, в чем Веллан был уверен,  – Жатва не на его стороне.

Но и не на стороне Вельдемера.

– Боишься, что другие кары отнимут твой кусок? – предположил Веллан, внезапно для себя осознав, что его впервые интересует, о чем она думает.

– Нам здесь не место, – тихо вздохнула Жатва и опустила голову. В ее голосе звучала затаенная злоба. – Можешь не верить, но я была когда-то человеком. Я жалею, каждый день жалею, что пережила обращение. Никто из вас понятия не имеет, что значит быть карой. Но со своей жизнью я ничего не могу сделать. Зато могу помешать продолжаться той дряни, что происходит сейчас.

– Поэтому ты осталась? Или потому, что даже контракт не подчиняет тебя полностью, как это удалось ему?

– Тебе что за дело? – проворчала Жатва. – Радуйся, что не убили. И радуйся, что я не собираюсь. До тех пор, пока ты мне полезен.

Веллан хмыкнул и тут же поморщился: любое резкое движение и даже простой неосмотрительно глубокий вдох сразу же отзывались яростной вспышкой боли.

Жатва проследила, как Йенс протирает ссадины и раны хозяина смоченной спиртом тканью, и как бы между прочим обронила:

– Если дашь мне чуть больше прав, я смогу защитить тебя. Там, на площади, тебе повезло, что я оказалась неподалеку. Будь у меня возможность применить силу, я справилась бы гораздо раньше.

Закончив, Йенс бесцеремонно отобрал у Веллана мокрую тряпку, которая уже нагрелась от жара кожи, указал жестом, чтобы тот приподнял руки, и принялся туго бинтовать ему грудь.

– Ясно, чего ты добиваешься, – сквозь зубы сказал Веллан, стараясь не стонать от боли. – Фалькор уже жаловался на тебя. Требует наказания.

Жатва зло усмехнулась.

– Кто бы сомневался.

Веллан не знал, что произошло, пока он пытался поймать Хайке. Он даже не был бы против, если б кара смогла каким-то образом обойти запреты и убить герцога. Но говорить он ей об этом, конечно, не собирался.

– Тебе повезло, что я терпеть не могу урода и на первый раз закрою глаза. Но если посмеешь тронуть кого-то из моих…

– Твои дружки мне пока ничего плохого не делали. Пусть продолжают в том же духе – и мне будет так же плевать на них, как и раньше. Кроме красавчика, конечно. Красавчик мне нравится.

Она подмигнула Никсу. Тот смущенно отвел взгляд, немало позабавив товарищей. Даже вечно угрюмый здоровяк Йенс хмыкнул, потом дернул повязку в последний раз, закрепляя узел, и хлопнул командира по плечу. Веллан с облегчением опустил руки и аккуратно откинулся на спинку стула.

– Короче. Просто будь поблизости. Ты и без своей кровавой силы отлично справляешься.

– Что я слышу! – в притворном восхищении округлила глаза Жатва. – Похвала от самого хозяина? Вот так сюрприз.

Левой рукой, которая болела не так сильно, Веллан потянулся к кружке. Вино всегда было лучшим лекарством от любых ран.

– Мне больше нравилось, когда ты молчала, – протянул он и сделал большой глоток.

Жатва фыркнула и отвернулась, однако послушно замолкла. А ведь он даже не приказывал ей. Но Веллан настолько вымотался за день, что не хотел обременять себя лишними размышлениями о каре. И без того проблем достаточно. Следовало решить, что делать дальше, и как можно скорее.

Дверь без стука отворилась. Появившийся на пороге Эммерих махнул рукой, когда Истребители поднялись поприветствовать его.

– Смотрю, тебе тоже досталось, – кивнул он на стягивающую ребра капитана повязку. – Похоже, твой друг теперь единственный оставшийся в живых лекарь.

– А ты, смотрю, отделался легким испугом, – ответил Веллан.

– И глубокими душевными травмами. Но у вас тут есть отличное лекарство.

Эммерих занял пустующий стул, на котором иногда сидела молчаливая послушница Мирт, и налил себе вина. Под глазами кронпринца залегли глубокие тени, а на рукавах рубахи остались пятна засохшей грязи. Даже его обычное высокомерное самодовольство куда-то делось.

«Видно, виной всему горький вкус первого в жизни поражения, если не считать того случая с нужником», – усмехнулся про себя Веллан.

– Итак.

– Что?

– Не терпится послушать историю о том, как сын короля Фаррахая стал командиром отряда Истребителей.

По лицам товарищей Веллан видел, что им тоже интересно узнать кое-что новое о своем командире. Прежде он не затрагивал темы прошлого или семьи на редких посиделках за кружкой вина по вечерам, да и сейчас особого желания не испытывал. Они бы допытываться не стали, но вот Эммерих, со своим талантом ковырять старые раны, не отстанет.

–Ублюдок короля Фаррахая, ты хотел сказать. – Веллан в несколько мелких глотков осушил кружку и потянулся к кувшину. – Что ж, раз это больше не тайна, а ты не заподозришь меня в шпионаже и не казнишь… Мой отец – приемный отец – служил во дворце стражником, а мать работала на кухне. Как-то раз прежний король Граймунд прибыл с визитом в Дертбург и после утомительных деловых переговоров решил развлечься. Надеюсь, не нужно уточнять, какие именно развлечения его интересовали. У себя-то он такого не позволял: не стоит срать там, где спишь. Но здесь, за сотни миль, уверенный, что никогда больше не вернется…

Истребители, не привыкшие к личным темам, неловко уставились в свои кружки. На лице кронпринца отразилось понимание.

К хренам эту жалость. Сожаления – пустая трата времени.

Веллан продолжал безучастно, словно говорил совсем не о своей семье:

– Матушка попалась ему на глаза. Она не могла отказать – это была не просьба. И не могла никому пожаловаться, ведь ее в лучшем случае просто выкинули бы. Отец, конечно, тоже ничего не мог сделать. К тому моменту у них было трое детей, и всех надо кормить. Так что он решил выдать ребенка за своего. Он был хорошим отцом, не делал различий между мной и родными детьми. Даже пропихнул в военную академию, надеясь обеспечить мне нормальное будущее. А о настоящем отце я узнал случайно, во время второго визита Граймунда.

Веллан сделал еще несколько глотков.

– Мать все еще работала на кухне, отец уже лишился руки и больше не мог служить в страже. Они едва сводили концы с концами. Матушка хотела попросить немного денег в обмен на обещание сохранить мое происхождение в тайне. – Он невесело усмехнулся, указав на свое лицо. – Сложно не заметить сходство, когда знаешь, кто мой папаша, да? Спустя столько лет дело не обошлось бы убийством одного безымянного младенца. Это уже был бы скандал, учитывая, что Граймунд привез с собой все свое поганое семейство. Король оказался невероятно щедрым и предложил помочь моей семье с переездом в Тайфри, что как раз на границе с землями Фаррахая. Не знаю, может быть, у него проснулась совесть. Или он просто решил подстраховаться на случай, если Ингольв вдруг умрет. Вот так моя семья оказалась здесь. Граймунд обещал, что позаботится о них, что не причинит вреда. Ну а Ингольв затаил обиду.

В комнате стало тихо: товарищи то ли ждали продолжения, то ли просто пытались подобрать слова сочувствия.

– Ого. А я-то все это время был уверен, что твои родичи на окраины Дертбурга переехали, – проговорил Эммерих.

Веллан сомневался, что его высочество хоть раз думал о них. Людям вроде него плевать на всех. Лорды не утруждают себя запоминанием имен прислуги, которую легко можно заменить.

– Если с копанием в моем прошлом – всё, предлагаю посмотреть правде в глаза. Мы в полной жопе. Не знаю, что собираешься делать ты, но я найду Ингольва и прикончу. Надеюсь, ты не станешь мешать мне снова.

Кронпринц состроил кислую мину.

– Поверь, я уже не раз пожалел, что приказал остановить тебя. Может, это был единственный шанс… Но сейчас нам не стоит разделяться. Нужно идти в столицу, если еще не поздно, и попытаться спасти как можно больше людей. Нужно защитить монахов и священников, ведь в первую очередь Ингольв захочет избавиться от тех, кто создает святое оружие. Мне понадобится твоя помощь.

– И каким образом ты собираешься ему противостоять? Ты слышал его. Видел, на что способен его кара, которого он называет советником, и как мало можем сделать мы. Это конец, Эрих.

Каждый, кто уцелел в бойне сегодня и видел своими глазами силу Вельдемера, понимал это. Высказанная вслух истина легла на их плечи неподъемной тяжестью. Она означала безысходность, отчаяние, крах. Истребители понурили головы, будто провожая минутой молчания известный им мир.

Эммерих сжал и разжал кулаки, а потом возразил, упорно не желая сдаваться:

– Мы договоримся. Отдадим захваченные города, что-нибудь придумаем.

– Ага, и будем мирно жить в соседстве друг с другом в ожидании, когда новые кары явятся по наши души. – Веллану тоже не хотелось сдаваться так просто, но вот она – правда. И следовало смотреть ей в лицо. – Надо убить его.

– Это было бы прекрасно, но в одиночку ты ничего не сделаешь. А Жатва, как мы видели, бесполезна, пока с ним Вельдемер.

Жатва недовольно фыркнула из своего угла. Похоже, ей тоже все это не нравилось.

– Однако командир прав: Ингольва нужно убить. Раз Вельдемер кара, то единственный способ избавиться от него – уничтожить его хозяина, – подал голос Йенс. – Жатва, а ты вообще знаешь этого Вельдемера?

– Не-а.

– Я тоже не слыхал о карах с подобной силой, – подтвердил Эммерих. – Знал только, что фаррахайцы хранят ключ Сумрака.

– Значит, гробница – наша единственная надежда.

Сомнительная надежда, надо сказать. Но сейчас все готовы были уцепиться даже за минимальный шанс предотвратить падение мира, каким они его знали.

Йенс продолжал, искоса глядя на Жатву:

– Как они вообще сумели воссоздать ритуал обращения? Записи алхимиков давно уничтожены Церковью.

– Значит, не все уничтожены, – хмуро сказал Веллан. – Или сам Вельдемер мог что-нибудь запомнить.

– Жатва, ты помнишь что-то про ритуал? – спросил Никс.

– Не-а, – безразлично отозвалась она, ковыряя когтем кровь на щеке. – Я была слишком напугана. А часто и без сознания.

Вопросов по-прежнему оставалось слишком много, чтобы составить хоть сколь-нибудь приличный план. Угроза приобрела поистине глобальные масштабы, и Веллану пришлось признать, что его претензии к Ингольву давно вышли за рамки личной мести.

Он допил вино, обвел всех мрачным взглядом и подытожил:

– Замечательно. Все, что у нас есть, – две почти бесполезные кары, сотня с чем-то человек и слабая надежда на то, что нам удастся отправить Вельдемера в гробницу до того, как нас всех перебьют.

–Нас? – Эммерих поднял на него удивленный взгляд. – То есть ты решил оставить свой путь одинокого воина-мстителя?

– Только пока от вас будет какая-то польза.

***

Время перевалило за полночь, тусклый полумесяц едва пробивался сквозь бесконечные тучи, пламя редких уличных факелов клонилось в сторону и дергалось под порывами ветра. Жатва вслепую карабкалась по выступам стены.

Остатки войска спали или ворочались без сна, вспоминая пережитое. Только редкие стоны раненых просачивались в ночную тишь сквозь приоткрытые окна. Еще Жатва чуяла дозорных в башнях. Те кутались в одеяла и вглядывались в обступившую крепость тьму со страхом и одновременно с болезненной уверенностью, что вот-вот увидят там движущихся к городу тварей.

Но тварей она не чувствовала. И была уверена, что советник в маске не станет тратить на них силы. Должно быть, сейчас он занят завоеванием очередного городка, стоящего на пути хозяина. А значит, и у нее есть время заняться другими делами.

Жатва оттолкнулась от узкого карниза, прыгнула и зацепилась за край бойницы. Подтянулась на руках, пролезла боком в узкий проем и спрыгнула на пол квадратной башни.

Под ногами захрустела солома, а у стены звякнула цепь. Темная фигура поднялась и замерла в ожидании. Жатва едва сумела сдержать ярость, когда разглядела в полутьме тусклый отблеск на голой шее – тяжелый железный обруч – и короткую кованую цепь, что крепилась к стене. Но для ярости еще будет время.

– Разбудила? – спросила она, хотя и так знала ответ.

Сумрак качнул головой.

– Идиот-герцог и правда считает, что это удержит тебя, если ты задумаешь уйти? – Жатва хмыкнула и поджала губы.

В бойнице свистел ветер, выстуживая крохотную комнатушку. Пахло сыростью и заплесневелой соломой. Вряд ли герцог оказался добр настолько, чтобы велеть принести ее сюда. Скорее она осталась с тех времен, когда прежние власти держали здесь пленников.

Она медленно приблизилась к Сумраку и опустилась на пол напротив.

– Почему ты не ушел? Ты ведь хотел, я знаю. Тот хрен в маске обещал свободу. Но ты остался, хоть и не должен ничего своему хозяину. Не должен ничего и мне.

Сумрак взял Жатву за руку и приложил ее ладонь к своей обнаженной груди. Уголки его губ приподнялись в улыбке.

Жатва провела пальцами по его твердым мышцам и ребрам. Странное чувство ворочалось внутри, пугая своей новизной: оно не требовало крови, оно просто… было.

Она сжала его руку в ответ, наклонилась вперед, соприкоснувшись с ним лбом, и прошептала:

– Я рада, что ты остался.

Несколько мгновений молчания подарили ей спокойствие, какого она давно не испытывала.

– Ты знал о нем? – прошептала Жатва. – Знал, что он придет? Маска.

Сумрак отстранился и виновато опустил голову. Хотел выпустить ее руку, но Жатва не разжала пальцы.

– Я не сержусь. Просто… горько. Я больше не самая могущественная кара в мире.

Он поднял на нее удивленный взгляд, потом усмехнулся и провел ладонью по ее щеке.

– Глупо, да? Всю жизнь сила тяготила меня и одновременно приводила в восторг, а теперь вдруг оказалось, что я отчаянно желаю большего.

Жатва видела в его бездонно-черных глазах, по сравнению с которыми окружающая полутьма казалась совсем тусклой, понимание. Она не помнила, чтобы ее хоть кто-то когда-то понимал. Это немного пугало.

Но еще больше пугало, что впервые за много лет никогда не покидающее ее желание умереть растаяло, уступив место чему-то иному.

– Это ведь была ложь – про свободу? Никто не способен освободить кару от оков контракта или разрушить гробницу.

Он пожал плечами.

– А… убить кару он может? Изгнать темную суть… или что там обычно происходит с гайстами? Я слышала слова той, новенькой. Маска пообещал ей что-то. Вдруг… вдруг он и правда может?

Сумрак вновь пожал плечами, указал жестом на нее, а затем – в пустоту над головой, как обычно обозначают уход в иной мир.

– Я? Я часто думаю об этом.

Сумрак с укоризной свел брови.

– Ну теперь уже не так часто, – добавила Жатва. – А ты жаждешь смерти?

Он помедлил, прежде чем качнуть головой.

Почему-то сделалось невероятно грустно от этого его взгляда, от упрямой решимости и полного принятия, которые в нем были.

Жатва коснулась пальцами обруча на его шее.

– Разве же это жизнь?

Он бережно накрыл ее руку своей и вновь приложил к сердцу.

Жатва поняла. Не было никакой решимости. Только смирение, только бесконечное отчаяние, посреди которого зажглась капля надежды, что все еще может быть по-другому. Когда-нибудь.

Она не знала, что еще сказать. Сидела, опустив голову, и слушала кожей и сутью стук его сердца. Пыталась задавить ту же надежду в своей душе, потому что понимала, как это чувство опасно.

Время, наполненное молчанием и мрачными мыслями, шло, но Жатва не спешила уходить. Тогда Сумрак указал на нее, на себя, обвел рукой башню и поднял бровь.

– Хочешь, чтобы я осталась?

Он кивнул. И Жатва кивнула в ответ.

Хозяин не знал, что она здесь. Он не разрешал ей уходить, но и не запрещал, рассеянный после боя или просто слишком уставший, чтобы повторять приказы.

Сумрак скинул плащ, расстелил его на соломе и улегся с краю. Жатва примостилась рядом, уткнулась лбом в его широкую грудь и закрыла глаза.

Не хотелось думать о Маске и его обещании, о том, что нет никакой надежды справиться с ним, и о том, что скоро снова придется вернуться к хозяину. И тем более не хотелось думать о мире снаружи, который никогда не будет принадлежать ей.

Сейчас она наконец-то была целой.

Жаль, что это ненадолго.

Наутро, когда тяжело раненные скончались, а у тех, кто пережил ночь, появилась надежда пережить и следующую, кронпринц Эммерих объявил на общем собрании о своем решении оставить Тайфри и двигаться к столице. Ночью он отправил последнего голубя в Эрстхейм с новостями и приказом присоединиться к войску по дороге, но ответа из замка не последовало. Возможно, там уже все были мертвы, а крепость на острове снова захватили для своего короля новые кары. Отчасти по тем же причинам кронпринц не видел смысла оставлять отряд для охраны Тайфри, тем более что людей было катастрофически мало.

Мирт с грустью покидала кирху, к которой успела привыкнуть за эти несколько дней, и со скорбью оставляла за спиной висящие над воротами трупы фаррахайцев, которые не стали снимать для погребения, несмотря на ее просьбы. И без того всю ночь горели братские костры, на которых жгли тела павших в бойне воинов. Эти костры сложили из телег и мебели, из пустых винных бочек и досок.

До самого рассвета Мирт читала молитву Прощания, стоя на коленях в холодной грязи. Несколько часов беспокойного сна едва ли могли вернуть изможденному телу силы. Мирт с трудом держалась на ногах, но упорно шагала вместе со всеми. Однако и остальные не отличались особенной прытью. Это уже не было похоже на бодрый марш вышколенных отрядов. Люди брели вперемешку, сохраняя лишь подобие строя. Знамена повисли, а раненые стонали, стоило повозкам подпрыгнуть на кочке или угодить в выбоину.

Веллан вручил Жатве и Сумраку по паре перчаток и по святому мечу, чтобы защищали войско от гайстов вместо погибших Истребителей. Первым порывом Мирт было выкрикнуть обвинение в святотатстве, но потом, когда Жатва прикончила хищника еще до того, как его успели заметить люди, ей открылась истина. Кара – всего лишь оружие в руках своего хозяина. И только от хозяина зависит, как его применить. Если бы хоть кто-то додумался использовать кар во благо, кто знает, возможно, мир был бы совсем иным. Ведь достаточно всего одного меча и одной кары, чтобы заменить целый отряд Истребителей. Лишь одна жертвенная душа вместо двадцати…

Мирт так крепко задумалась, что не заметила толстый корень, выступающий из земли, споткнулась и, коротко ойкнув, полетела в грязь. Чья-то крепкая рука подхватила ее, не позволив растянуться на влажной земле.

– Плохо выглядишь, сестра, – заметил Никс, когда она восстановила равновесие и подняла на него озадаченный взгляд.

– Спасибо… В смысле – за помощь, – пробормотала она.

Парень ответил ей широкой улыбкой.

– Разобьешь лоб – некому за меня помолиться будет.

– А ты помолишься за меня, если я умру первой?

– Конечно, если тебя устроит молитва Благодарности за пищу, потому что других я не знаю.

Мирт тихо рассмеялась.

Молодой Истребитель был одним из немногих, кто обращал на нее внимание не только в стенах кирхи. Никс чем-то напоминал ей сестру Юну. Возможно, своей добротой и открытостью, готовностью поддержать, не требующей ничего взамен. И пусть его шутки часто казались ей грубоватыми, он все же мог заставить ее улыбнуться.

– О, что я вижу! – раздался издевательский голос Жатвы. Мирт от неожиданности вздрогнула и едва не споткнулась снова. – Развеселил грустную монашку. Я-то думала, твое сердце принадлежит только мне, красавчик.

Жатва обнажила в улыбке острые зубы. Ее святой меч болтался в ножнах на поясе, рукоять с Глазом Видящего торчала из-под накинутого на плечи плаща, а кисти рук скрывали длинные перчатки, чтобы благословение Господа не жгло кожу.

– Э-э… сердце? Мне становится страшно, когда ты так говоришь.

– Не нужно бояться. Из вас двоих первой я съела бы девчонку. Она явно нежнее, хоть и с привкусом праведности.

От взгляда черно-зеленых глаз кары, устремленных, кажется, прямо в душу, бросало в дрожь, но Мирт твердо решила не поддаваться страху:

– Ты и сама сейчас не так далека от Господа. В твоих руках святое оружие.

– Ох, как же приторно, – скривилась Жатва. – Я-то надеялась немножко побесить тебя тем, что держу чью-то чистую душу в своих грязных лапах.

– Душа сейчас всего лишь оружие. Как и ты. А разница между вами в том, что ты не выбирала стать им.

– Откуда знаешь? Может, я всю жизнь мечтала крошить людишек и жрать человечинку.

В голосе Жатвы звучала издевка, но Мирт чувствовала, что за этим кроется многолетняя боль, которую кара пыталась выплеснуть единственным доступным ей способом. Жалость окончательно вытеснила страх из души послушницы.

– Зачем ты притворяешься?

– Кем я, по-твоему, притворяюсь – человеком или тварью?

Мирт помолчала в задумчивости. Все то, что внушали ей в монастыре о карах и гайстах, о темной сути и Господе, в последнее время вызывало все больше сомнений. Разочаровалась она и в самой Церкви, а потому пришла к выводу, что должна найти истину сама.

– Темная суть исказила твою душу, но я знаю, что она еще есть у тебя. А раз есть душа, то есть и шанс вернуться к Видящему.

– А может, я и есть Видящий? Если он вездесущ и многолик, может, Жатва – всего лишь одно из его лиц, а ее суть – всего лишь одна из его сущностей?

Жатва с легким прищуром и неизменной ухмылкой, придающей любым ее словам привкус своеобразной шутки, пытливо смотрела на Мирт. Та озадаченно нахмурилась:

– Пытаешься задеть меня?

– Нет, что ты. Просто хочу кое-что уточнить. Когда алхимику Хатрифу удалось вырвать из иного мира кусок неизвестной материи и поместить в живую плоть, он назвал это темной сутью лишь потому, что не смог ее обуздать. Тогда он решил, что раз есть темная суть, то должна быть и светлая. Но сколько бы ни пытался, так и не сумел ее выделить. А что, если нет никакой светлой сути, да и темной тоже? Есть просто суть – одна. Та, что и составляет бога. И мы все – кары и гайсты – просто кусочки этого бога, помещенные в чужие тела, обреченные постоянно бороться с собственными душами и не способные примириться с ними.

С последними словами ухмылка Жатвы потухла, сменившись пугающей серьезностью. Сердце Мирт забилось чаще. Это было страшное, немыслимое богохульство. Она чувствовала, как рушатся сами основы ее мира, заложенные еще в монастыре. Но что вообще может быть доподлинно известно людям о материях, которые невозможно постичь? Вера без доказательств всегда остается лишь верой, но не истиной.

Ощущая, как почва уходит из-под ног, как трещит по швам целый мир, Мирт цеплялась за обломки своих убеждений, как за последнюю соломинку.

– Если бы это было так, то хоть одна кара получила бы способность исцелять или созидать, но вы только разрушаете, – заметила она и сама поразилась тому, как неуверенно прозвучал ее голос.

– Думаешь, Господь не разрушитель? Всякая жизнь – это лишь путь к смерти, – отрезала Жатва. – Мило поболтали, но мне пора. До скорого, красавчик. – Она подмигнула Никсу и окинула Мирт многозначительным взглядом. – А ты, малышка… Скоро ты поймешь, что я права.

Плащ взвился за ее спиной, когда Жатва унеслась вперед.

– Она не перестает удивлять, – тихо сказал Никс, провожая кару взглядом, пока та не скрылась из виду, затерявшись в толпе бредущих по узкой лесной дороге воинов.

***

Путь к Дертбургу лежал через Крайфорт, к стенам которого войско должно было подойти через несколько дней. На этот раз крюк не делали, а на ночь планировали расположиться прямо на развилке, где условились встретиться с отрядом из замка на озере.

Никто не питал особых надежд увидеть товарищей живыми. Однако вдалеке между деревьями, как раз там, где сходились дороги, скоро стали заметны походные костры. Солнце клонилось к закату, но в лесу стемнело гораздо раньше, а потому огни казались особенно яркими. Их рыжий свет пробивался сквозь густой подлесок и низкие ветки, но ничего другого с такого расстояния разглядеть не удавалось.

Первые ряды солдат слегка приободрились, и совсем скоро весть о том, что впереди уже ждут свои, пронеслась по всему войску. Даже Эммерих с высоты седла обратил к Веллану полный облегчения взгляд. Капитан же не спешил разделять общую радость.

Оба они шли впереди колонны. Веллан выдал некоторым воинам святые мечи, взятые из холодных рук прежних владельцев. Но теперь, когда две кары охраняли поредевшее войско, никто не ожидал, что с гайстами придется сражаться обычным солдатам. Кроме того, всех беспокоили новые твари, созданные Ингольвом и его темным советником.

Отправляться в путь вот так, не имея понятия, как справиться с недавно обращенными карами, у которых не было ни гробниц, ни хозяев, – невероятно рискованно. Однако сейчас даже высокие стены не могли обеспечить безопасность. Поэтому лучше умереть в попытке хоть что-нибудь сделать, чем погибнуть, не сделав ничего.

Эммерих говорил об этом перед строем – вдохновенно и горько, пытаясь убедить людей в единственно верном решении. Впрочем, выбора у них все равно не было.

Веллан напряженно вглядывался в просветы между деревьями, положив руку на рукоять меча. Ушибленные ребра ныли, правая рука почти не слушалась, и он не знал, сможет ли защититься, если придется вступить в бой.

– Жатва, – негромко позвал он, и через мгновение кара возникла рядом. – Чуешь впереди что-нибудь?

– Людей – да, тварей – нет.

Это не особенно помогло унять тревогу, как и гаденький смешок Жатвы.

Огни все приближались. За плавным поворотом дороги уже стали видны темные фигуры людей, сидящих вокруг костров. Полутьма скрывала их, только тускло поблескивал металл нагрудных пластин.

Чем ближе Веллан подходил, тем отчетливее понимал: что-то не так.

– Слишком тихо, – проговорил он, бросив предостерегающий взгляд на кронпринца.

Тот уже и сам все понял: фигуры сидели неподвижно и молча. Никто не обернулся на звуки тяжелых шагов и звон доспехов, которые невозможно было не услышать. Когда же кто-то из воинов окликнул застывших товарищей, стая ворон взметнулась с дороги и с недовольным карканьем расселась на ветках ближайших деревьев.

Превозмогая боль, Веллан вытянул меч из ножен, махнул Эммериху, чтобы тот оставался на месте, а сам пошел вперед вместе с Жатвой и несколькими рыцарями.

К тому времени как они добрались до отряда, на лес опустились плотные сумерки, а костры стали постепенно угасать. Но и их слабого света хватило, чтобы разглядеть мертвенно бледные лица, остекленевшие взгляды и корки запекшейся крови у ртов. Одних людей оставили сидеть с разорванными грудными клетками или свернутыми головами, других поставили на ноги и проткнули копьями. Чуть дальше в глубине леса Веллан заметил и другие тела. Те просто лежали, скрытые высокой травой. А посреди дороги торчал штандарт, увенчанный отрубленной головой. Пропитанная кровью ткань с гербом Хавенгура тяжело обвисла на древке.

– Гляньте, какой высокопоставленный, – протянула Жатва.

Веллан одарил ее мрачным взглядом.

– Поблизости точно никого нет? Напоминает засаду.

– Засада не для нас. Сейчас мы здесь одни. Пока что.

Позади раздался звук приближающихся шагов, и вскоре рядом остановился Эммерих. Он тоже мрачно уставился на поклеванную воронами голову.

– Это что – знак какой-то? Предупреждение?

– Не-а, – беззаботно откликнулась Жатва. – Просто баловство. Новообращенные кары – почти как маленькие дети, которые обрывают крылья бабочкам из чистого любопытства.

Кронпринц сглотнул, отвел взгляд и с тяжелым вздохом проговорил:

– Надо было идти через Эрстхейм. Потеряли бы день пути, но…

– Поздно об этом думать, – заметил Веллан.

Эммерих повернулся к нему и тихо сказал:

– Столько людей погибло. Я привел их сюда. Я подвел их. Как с этим справиться, Вел?

Веллан ответил молчанием. Эммерих никогда ему не нравился. Кронпринц был высокомерным говнюком, любил власть и наслаждался ею. Но вот на плечи его легла настоящая ответственность, он познал поражение и увидел последствия своих решений. Скорбь и вина в его голосе были искренние. Веллан хлопнул кронпринца по плечу и оставил одного.

Лагерь пришлось разбивать в темноте, в нескольких сотнях шагов от места гибели отряда. Пока одни ставили палатки, другие рубили деревья, чтобы сложить очередной братский костер.

Разгоревшись, пламя поднялось так высоко, что стало светло как днем. Жар согревал озябших людей, пришедших отдать последние почести товарищам и вознести молитву Прощания, слова которой уже въелись в память.

Мирт произносила ее охрипшим от бесконечных повторений голосом, перебирая четки, и мужчины вторили ей. Каждый в этот момент со страхом глядел на ревущее во тьме пламя как в собственное будущее.

***

Когда с молитвами было покончено, Эммерих собрал вокруг себя лордов и командиров, чтобы обсудить планы и выпить немного сидра, запасы которого стремительно таяли с каждым днем. Все присутствующие расселись на земле у крохотного костерка, а за их спинами вдалеке все еще бушевало погребальное пламя. Запах жареного мяса и паленых волос распространился повсюду и сумел перекрыть даже вонь, исходящую от тел пока еще живых солдат.

Жатва лежала на крыше повозки неподалеку, глядела в небо и вполуха слушала, о чем говорят командиры.

– Выставим нескольких человек вокруг лагеря, остальные пусть отдыхают.

– Пусть все отдыхают, а дежурить оставим кар.

Услышав это, Жатва повернула голову и встретилась глазами с Сумраком, который стоял за спинами людей с другой стороны костра. Языки пламени выхватывали из темноты его силуэт. Как всегда, отвести от него взгляд оказалось невероятно сложно.

– Не думаю, что полагаться только на них – хорошая идея, – встрял герцог, который с недавнего времени сделался излишне осторожным. – Неизвестно, что им может прийти в голову. И не стоит забывать про того советника в маске.

– Скорее всего, они с королем уже на пути в столицу. Но мы не будем полагаться на предположения и тварей, – рассудил кронпринц и обвел каждого командирским взглядом. – Выставим часовых, а кары пусть несут дозор на разных концах лагеря.

– Просто стоять на месте – глупо, – бесцеремонно влезла в разговор Жатва.

Командиры и лорды обернулись к ней.

– Просто молчать – тоже глупо? – спросил Веллан.

Она села, свесив ноги с края крыши, и изобразила на лице скуку.

– Нет никакого смысла торчать в лагере, когда можно ходить дозором по лесу. Вам же лучше, если мы узнаем о чьем-то приближении как можно раньше. А еще я голодная. Поймаю себе белку или птичку. Или могу сожрать одного из раненых, все равно долго не протянут.

Она облизнулась, представив вкус теплой человеческой крови, и с удовольствием заметила, как кое-кто поморщился от отвращения.

– Ну уж нет! – Фалькор возмущенно уставился на Эммериха. – Вы же не послушаете эту тварь? Она явно что-то задумала.

– Я задумала поужинать. И я это сделаю в любом случае, посреди лагеря или в лесу.

Жатва скрестила на груди руки и с вызовом глянула на кронпринца. Вряд ли он хорошо видел ее лицо в темноте, но прекрасно слышал обещание в голосе.

– Ладно, пусть, – кивнул он после недолгих раздумий.

Она едва сумела сдержать победную ухмылку.

– Но ваше высочество!

– Отдай приказ. Никуда твой Сумрак не денется.

Веллан ни слова не сказал против, хотя прежде любые предложения Жатвы воспринимал в штыки. Он лишь коротко приказал не отходить от лагеря дальше полусотни шагов, резать гайстов, если те попадутся ей на пути, и немедленно сообщать об опасности.

Ее отправили в одну сторону, а Сумрака в другую. Побродив немного в темноте, Жатва сменила направление, обогнула лагерь и скоро почувствовала приближающуюся темную суть. Черный силуэт показался среди деревьев и остановился в шаге от нее.

– А я почти и не надеялась, что получится. Люди так любят все контролировать, – сказала она, глядя в глаза, что были темнее само́й ночи.

Сумрак мягко притянул Жатву к себе: крепкие руки, ломавшие ребра врагов, теперь обнимали бережно и осторожно. Оба они знали и боль, и грубость слишком хорошо и понимали: это не то, что им нужно.

Они простояли так несколько минут. А может, целую вечность. А потом Сумрак слегка отстранился, показал на губы и вверх, с вопросом приподняв брови. Жатва тихо рассмеялась.

– Что? Нет, конечно, я не ем птиц. Только в крайнем случае. Они жутко костлявые, и еще эти перья… Но если бы меня оставили в лагере, я бы сожрала какую-нибудь птицу у всех на глазах просто из вредности. Я их обманула. Не хочу сидеть там с ними. Подумала, что и ты не хочешь.

Он кивнул. К цепям невозможно привыкнуть, сколько бы времени ни прошло – день или сотня лет.

Жатва сняла и бросила рядом с деревом ножны с мечом. Туда же полетели перчатки. Она опустилась на землю, не особенно заботясь о чистоте плаща, и оперлась спиной о ствол.

– Хозяева никогда не задумываются о том, что у нас тоже есть потребности. Днями и ночами охранять их стадо… Даже собакам дают поспать и кидают им кости. Можем подежурить по очереди. Отдохни немного.

Сумрак сел рядом и указал на нее.

– Нет, мне отдых не нужен, – ответила она. – Пока я была в гробнице, я почти все время спала. Так что теперь… ну, наслаждаюсь реальным миром каждую свободную секунду. Наверно, ты так надолго в гробнице не задерживался?

Он покачал головой.

– Столько хозяев… – вздохнула Жатва, вспоминая своих. – Каждый раз казалось, что хуже уже не будет. Надеюсь, тебе везло с ними больше, чем мне.

Она подняла голову, вглядываясь в темно-серое полотно неба, проступающее сквозь изломы голых веток и пушистую хвою. Прикрыла глаза, втянула аромат сырой земли и преющих листьев, нащупала рукой островки мягкого мха на шершавой коре.

– Но даже все это – терпеть унижения, боль, выполнять тупые приказы – стоит того, чтобы быть здесь. Это лучше пустоты и бесконечного одиночества, где у тебя нет ничего, кроме воспоминаний. Столько лет, изо дня в день, пережевывать собственное отвратительное прошлое… Я не хочу возвращаться в гробницу.

Жатва вздрогнула и открыла глаза, когда ее плеча коснулась ладонь Сумрака. В его взгляде была скорбь.

– Поспи. – Она попыталась улыбнуться так, чтобы это не выглядело жутко. Не хотелось портить эту ночь мрачными разговорами. – Через час разбужу тебя.

Сумрак помедлил, но затем лег, положив голову ей на колени. Жатва провела рукой по мягким черным волосам, в очередной раз подивившись, как ему удается держать их в таком порядке. Красивые…

Жатва не до конца понимала, почему ведет себя так до противного мило и откуда в ней появилась эта странная потребность заботиться о ком-то, кроме себя. И это по-прежнему немного пугало.

До Крайфорта оставалось всего несколько часов пути. И чем ближе войско кронпринца к нему подходило, тем мрачнее становились рыцари и солдаты. А настроение недавних новобранцев не имело ничего общего с радостным предвкушением скорого возвращения домой. Люди старались не впадать в отчаяние раньше времени, но все без исключения понимали, что застать город таким, каким они его видели всего неделю назад, надежды мало.

Веллана тоже не отпускало плохое предчувствие. Оно уже давно прочно укоренилось в его душе и после встречи с Ингольвом лишь усиливалось. Он злился, что упустил шанс, и жаждал лишь новой встречи с братцем. Чтобы убить его… или умереть самому. Веллан постоянно думал о том, что одному ему было бы гораздо проще догнать короля Фаррахая. И много раз он был всего в шаге от решения покинуть бесполезное войско. Останавливала его только мысль о том, что без защиты двух кар у всех этих людей не будет ни шанса добраться до Дертбурга живыми.

Вдалеке показались серый частокол и дозорные башни. И даже с расстояния в несколько сотен шагов было видно, что ворота распахнуты.

Город встретил войско тишиной и пугающей пустотой. Кронпринц в нерешительности замер перед воротами. Все ждали приказа, но он молчал.

– Что думаешь, Вел? – наконец спросил Эммерих.

– Думаю, здесь все кончено, – просто ответил Веллан.

– Но вдруг есть живые? Стоит проверить. Или, может, это ловушка…

– Так можно до ночи гадать.

Эммерих смерил его хмурым взглядом, потом взглянул на скрытое пятнами облаков солнце. Крупное и яркое, оно висело над бурым полотном леса за спинами двух сотен солдат.

– Люди устали. Мы можем ночевать либо перед стенами, либо за ними. Осмотрите вместе с Жатвой город. Пусть она проверит, нет ли там тварей.

– Слушаюсь, ваше высочество.

Веллан кинул было короткий взгляд на лошадь кронпринца – верхом можно объехать город гораздо быстрее, – но одна мысль о тряске в седле вызвала во всем его теле яростный протест.

– Жатва, на каком расстоянии ты можешь почувствовать кровь или темную суть?

Та язвительно заметила:

– По-твоему, я хоть раз задавалась этим вопросом, учитывая, что могу сосчитать только пальцы на руках?

Веллан устало вздохнул. Сейчас бы прилечь перед очагом с кружкой сладкого подогретого вина…

– Иди вперед, осмотри город и возвращайся. Если встретишь гайстов – убивай, а если почувствуешь Вельдемера или Ингольва – немедленно назад. Запрещаю убивать людей или жрать мертвых, трогать, запугивать или говорить с ними…

– Говорить с мертвыми? Я что, по-твоему, ненормальная? – усмехнулась Жатва и рванула вперед.

Веллан вспомнил, как в первый раз наблюдал за ней со стены во время нападения гайстов. Ничего подобного он и представить себе не мог: стремительная, грациозная, смертоносная кара пугала и завораживала. Одно дело – читать о ее способностях в старых книгах. И совсем другое – видеть все это собственными глазами. Нечто похожее он испытал и во время первой охоты на гайста – восхищение и первобытный страх.

Путь от частокола до крепостной стены занимал минут двадцать. Веллан шел не спеша в попытке оттянуть болезненный момент: он боялся того, с чем встретится за воротами города.

За десять лет службы Крайфорт стал для него домом, его жители – добрыми соседями, а Истребители – почти семьей. И вот он покинул их ради призрачной надежды спасти родных, но в итоге потерял вообще все.

Жатва скрылась за стенами, а чуть погодя свесилась между мерлонами и махнула рукой, привлекая внимание Веллана.

– Пока никого не чувствую! – крикнула она. – Иди к центру, а я пройду по стене.

Не дожидаясь ответа, Жатва отправилась дальше. Ее удаляющийся силуэт мелькал в просветах между зубцами. На миг Веллана охватило раздражение: кара, похоже, начала забывать свое место, раз указывает ему, что делать. Но недовольство быстро схлынуло, стоило ему признать, что тактика ее верна.

Тяжелая герса была поднята. Веллан остановился в проходе и, напряженно стиснув зубы, присмотрелся к укрытой тенями улице. Порыв ветра принес резкий металлический запах и тошнотворный дух гниения.

Войдя в город, Веллан сразу же увидел тела. Судя по тому, как сильно их исклевали птицы и истерзали крысы и городские собаки, трупы лежали здесь несколько дней. Значит, фаррахайцы вырезали город еще по пути к Эммериху – или в то самое время, пока кронпринц вел переговоры.

Осознание, что он все равно не успел бы помочь крайфортцам, даже если бы день и ночь скакал сюда на лошади, немного привело Веллана в чувство. Как и простая истина, что виноват во всех этих смертях только Ингольв.

С обнаженным мечом в пульсирующей от боли руке Веллан двинулся к центру города по прямой улице, что вела от самых ворот. Он присматривался к теням и закоулкам, к пустым провалам окон. Вслушивался в тишину. Но все, что он слышал, – это редкие скрипы ставен и карканье воронов, пировавших не первый день. Теперь Крайфорт напоминал Тайфри – такой же покинутый и мертвый. С тем лишь отличием, что на каждом шагу здесь валялись трупы.

Дожди смыли часть крови, но кое-где она впиталась в землю между камнями, а кое-где застыла липкой коркой. В вязкой грязи остались следы сапог и крупных лап гайстов.

Веллан снова задумался о том, как давно Ингольв приводит свой план в исполнение. В прошлый раз гайсты напали на Крайфорт стаей, и это не могло быть случайностью. Разорили аббатство Мидфри. И кто знает, сколько еще уничтожено людских обиталищ, отделенных от всех частоколом, лесами и страхами. Захватить полкоролевства можно при помощи одних только гайстов. Но с карами Ингольв легко покорит и полмира.

Бургомистр все так же болтался в петле над главным входом ратуши. Только теперь рядом с ним висели члены магистрата и новый градоправитель, не продержавшийся на должности и недели. Быстро оглядевшись, Веллан вошел в распахнутые двери и поднялся по пустым темным лестницам наверх.

Кабинет бургомистра, по которому гулял ветер, был завален бумагами, на столе валялся пробитый стрелой голубь. Без особой надежды что-то найти Веллан перебрал несколько писем, но быстро убедился в бессмысленности этой затеи.

Когда он вновь вышел на площадь, улицы уже потонули в длинных тенях. Никогда еще Веллан не видел Крайфорт таким темным и тихим. Таким пустым.

Мертвую тишину пронзил бодрый сигнал рога. Это Жатва оповещала, что в городе не осталось никого, кроме них.

***

Бесконечное море тьмы расстилалось перед глазами. Ледяной ветер пробирал до костей, кидался в лицо с такой силой, что свистело в ушах и сводило зубы. Но Жатва не спешила уходить. Она лишь поплотнее укуталась в плащ.

Прекрасная ночь. Так тихо, будто ты один в целом мире. Но мир этот не пустой и крохотный, как гробница, а бескрайний и настоящий. Жатва наслаждалась каждым ледяным вдохом, обжигающим горло, и каждым порывом ветра, что приносил из города запах крови и разложения.

В центре башни трещал огонь, который Жатва кое-как развела в железной жаровне. Его свет сочился сквозь узкие бойницы, но до галереи, где она стояла, почти не доставал. А вот люди в эту ночь палить костры не стали: трупов было так много, что проще сжечь город, чем вынести всех за стены. Живые старались не замечать мертвых, когда шагали мимо них к пустующим казармам. Что ж, Жатва не осуждала. Почести мертвецам не нужны.

Во тьме на другом конце крытой галереи раздались шаги. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто там. Жатва давно чувствовала приближающуюся к ее посту темную суть.

Сумрак остановился рядом. Ветер подхватил его волосы, отбросил назад, распахнул ворот плаща, открывая взору выступающие под бледной кожей ключицы. Жатва скользнула взглядом по шраму под подбородком, высоким скулам и темным бровям. Чуть дольше задержалась на бездонных черных глазах. Сумрак усмехнулся и показал ей что-то жестами. Пришлось прислушаться к его сути, чтобы понять.

– Хочешь спрыгнуть? Нет, хотел когда-то… Пытался со всем этим покончить. После обращения, да? Когда понял, что ты – больше не ты и уже никогда не станешь прежним? Я тоже пыталась.

Сумрак, улыбаясь, встал между зубцами, спиной к краю крепости и вдруг откинулся назад, готовый вот-вот сорваться вниз. Сердце Жатвы на миг застыло. Она подскочила к нему и вцепилась в протянутые руки, едва не потеряв равновесие.

– Дурак, – сказала она. – Я не испугалась. Я ни на миг не забываю, что смерть теперь нам недоступна.

Он улыбнулся шире, почти рассмеялся – показались острые зубы. Жатва уперлась коленом в край стены и рывком подтянула его к себе. Лицо Сумрака оказалось так близко, что она разглядела в блестящих черных глазах собственное отражение.

Хватка его тут же ослабла, только пальцы по-прежнему касались ее запястий. Жатва могла бы отстраниться в любой момент. Но не хотела.

– Почему ты улыбаешься?

Он наклонился, и кончики их носов соприкоснулись. Жатва опешила. Сердце ее пустилось вскачь, и стало жарко, несмотря на холодный ветер. Сумрак почувствовал это, истолковал по-своему и чуть отстранился. Но Жатва подалась вперед и коснулась его холодных мягких губ.

Это был странный поцелуй. Робкий, лишенный страсти или желания обладать, но такой сладкий. Жатва и раньше целовала мужчин – хозяев, если они приказывали. Чаще всего это было мерзко, иногда не вызывало в душе никакого отклика вовсе. Она и не подозревала, что бывает иначе.

– Так вот зачем ты пришел, – прошептала она.

Он прижал к губам ее ладонь, а затем приложил к сердцу. Оно грохотало так же неистово, как и ее.

Жатва запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Поцелуй стал смелее. Но острые зубы ни разу не задели ее губ, а руки ни разу не сжали слишком крепко.

Сумрак точно знал, что ей нужно. Что нужно им обоим.

Очередной свирепый порыв ветра едва не сбил их с ног. Они все еще стояли в проеме между зубцами, вокруг клубилась тьма, а тишину нарушали только их дыхание и стук сердец.

Отступив на шаг, Жатва потянула его за собой. Вместе они скрылись за дверью, где в жаровне плясало пламя.

Теплые рыжие искры отражались в черных глазах, таких прекрасных и нежных, каких больше не было ни у кого на свете. Пальцы Жатвы все еще подрагивали от волнения, когда она потянулась к застежкам его плаща и осторожно, стараясь не задеть кожу когтями, стянула рукава с его крепких рук. С той же осторожностью он расстегнул ее дублет. Немного помедлил, прежде чем снять и рубаху. Прохладные пальцы скользнули по шрамам на ее ребрах.

Опустившись на колени, они прильнули друг к другу. Сумрак нежно целовал ее шею, которую прежде только грубо и со злостью сжимали, ласкал ключицы и плечи, которые прежде резали и ломали. Жатва водила ладонями по его гладкой коже, хранящей незримые следы многочисленных ударов, гладила мягкие длинные волосы.

Их губы снова соприкоснулись… Но вдруг что-то очень знакомое и мерзкое вторглось в их уединение, заставив Жатву отстраниться. По лицу Сумрака пробежала тень. Оба повернулись в сторону люка в полу башни, и мгновение спустя в проеме показалась голова герцога. Дикая ненависть исказила его аристократические черты.

– Так и знал! – С небывалой прытью Фалькор взлетел наверх и выхватил из-за пояса новый кнут. – Я чуял, что вы спелись! Мерзкие твари!

Хлестанул кнут, и Жатва оказалась на полу, а Сумрак навис над ней, закрывая от ударов. Он вздрогнул, когда длинный кожаный жгут со свистом обрушился на его спину.

– Как ты посмел нарушить мой приказ?! Ты, тупая, неблагодарная скотина!

Плюясь злобой, Фалькор снова и снова полосовал спину и плечи Сумрака.

– Я научу тебя послушанию, тварь! Ты у меня до конца жизни на цепи сидеть будешь, как блохастая дворовая псина!

Еще удар. И еще. Сумрак вздрагивал, но не отводил взгляда от Жатвы. Она видела в его глазах скорбь: не стоило ни на миг забывать, что оба они не принадлежат себе.

Поборов наконец замешательство, Жатва с силой отпихнула Сумрака, стремительно перехватила кончик плети и дернула. Герцог пошатнулся, едва сумев удержать рукоять.

– Ах ты, сука бешеная! Видно, плохо учил тебя твой придурок-хозяин. Но ничего…

Жатва поднялась и принялась наматывать плеть на руку, с каждым оборотом на шаг приближаясь к герцогу, пока не оказалась с ним нос к носу.

– А ты научишь? – выдохнула она ему в лицо, оскалившись. – Давай, попробуй.

В его глазах мелькнул страх, который, однако, герцог быстро запрятал поглубже. Размахнувшись, он резко ударил Жатву кулаком по лицу. Сумрак дернулся и попытался встать, но Фалькор рявкнул:

– Ни с места! Сиди там и смотри.

Боль Сумрака и его сожаление о том, что он ничего не может сделать, Жатва ощущала всей своей сутью, и это придавало ей сил. Она сплюнула кровь прямо на сапог герцога и усмехнулась.

Фалькор выпустил кнут из рук и пнул Жатву в живот. Согнувшись от боли, она попятилась и споткнулась. Герцог быстро очутился сверху, придавил ее к полу и сжал шею так, что Жатва едва могла дышать.

– Все еще весело тебе, стерва? – прошипел Фалькор и приложил ее головой об каменный пол. Он продолжал душить ее одной рукой, а второй стиснул грудь. Животом Жатва чувствовала, как твердеет его член. И рассмеялась, вспомнив слова хозяина.

Когда герцог попытался стянуть с нее штаны, Жатва впечатала кулак ему под ребра. Фалькор сдавленно охнул. Она ударила бы еще разок, но связывающая ее сила контракта отозвалась в теле яростной вспышкой.

– Ах ты… – Глаза герцога округлились. – Мерзкая… грязная… дрянь!

Он подхватил кнут. За каждым словом следовал взмах, оставляющий на коже Жатвы тонкие красные полосы. Она прикрыла голову руками и продолжала безумно смеяться, пока плеть чертила на ее животе, груди и предплечьях новые кровавые раны, которые быстро затягивались.

Раздавшийся тонкий голос заставил герцога замереть.

– Что здесь происходит?

Хрупкая фигурка в мешковатой монашеской рясе нерешительно замерла на последних ступенях лестницы. Впалые глаза Мирт испуганно перебегали от герцога к хохочущей окровавленной Жатве, затем к стоящему на коленях Сумраку и обратно.

– Не твое дело! – рявкнул герцог. – Проваливай!

Он вновь замахнулся, но Мирт метнулась к Жатве, заслонила ее и закричала:

– Прекратите немедленно!

Фалькор скорчил недовольную мину, но не решился поднять на послушницу руку.

– Ты что, спятила?

– Прекратите, пожалуйста… ваша светлость… – запинаясь, заговорила Мирт. – Не пятнайте душу насилием. Господь в своем Послании учит нас милосердию к каждому…

– Да какое тебе дело? Тварь защищаешь?! Проваливай, глупая девчонка!

– Я не уйду. В чем провинилась Жатва? Я разделю ее наказание, если вам от этого станет легче.

Герцога, похоже, слова послушницы привели в недоумение, и несколько мгновений он просто молча разглядывал ее. Тогда Мирт развязала пояс и потянула один из рукавов рясы с явным намерением ее снять.

– Так и есть – ненормальная! – Герцог резкими движениями свернул кнут. – Вставай, Сумрак. За мной.

Фалькор быстро спустился вниз, а Сумрак, подобрав плащ и кинув на Жатву виноватый взгляд, отправился следом. Скоро шаги обоих стихли.

Мирт испустила протяжный вздох и обернулась, с беспокойством глядя на Жатву:

– Тебе больно?

– Нет, милая, мне весело.

Мирт суетливо собрала с пола и подала Жатве раскиданную одежду. Щеки послушницы вспыхнули, когда ее взгляд скользнул по обнаженной груди кары. Быстро отвернувшись, Мирт сделала вид, что занята поясом.

Это развеселило Жатву еще больше.

– Что ты здесь делала? Подсматривала за нами?

– Нет! Я… Я просто… Я спала этажом ниже, услышала крики и решила проверить…

Сидя на полу, Жатва натянула рубаху и закуталась в плащ.

– О, а если бы это были другие крики, ты бы тоже пришла?

– Я могу отличить… – смущенно начала Мирт, но осеклась, поняв, что над ней подшучивают. – Прости.

– За что?

– Что не пришла раньше.

Жатва открыла было рот, но так ничего и не сказала. Странное поведение бритоголовой девчонки настораживало. Чувствовалось в нем что-то… чего никак не ожидаешь от человека.

Помявшись немного, Мирт опустилась рядом с Жатвой. Светлые глаза ее метались из стороны в сторону, будто она не знала, куда деть взгляд во время разговора с карой.

– Я думала о том, что ты сказала, – наконец произнесла Мирт.

– О чем именно? Я много говорю.

– Ну, о сути. О том, что она не обязательно темная.

– А-а. – Жатва не думала, что тот разговор, который она завязала от скуки, девчонка воспримет всерьез. – И что же?

– Ты права. Мы ничего не знаем о Его истинной сути. О том, кто есть Господь на самом деле – не в наших молитвах, не в этой живой искре, что мы носим в душах, а сам по себе. По ту сторону начала и конца всего. Видящий – не сущность, но суть.

Жатва нахмурилась и проворчала:

– Я слишком устала для таких разговоров.

Мирт вскинула на нее взволнованный взгляд и запальчиво выдохнула:

– Я к тому, что Бог непостижим. Как и ты.

– О. – Жатва ухмыльнулась. – Так ты готова признать меня богом, малышка?

Щеки Мирт слегка порозовели. Она то ли не умела различать сарказм, то ли сознательно его игнорировала.

– Нет, я… Я не знаю. Знаю только, что Видящий направляет меня. – В голосе Мирт появилась твердость, а в глазах – фанатичный блеск. – Я ведь должна была пройти посвящение, стать оружием. Но вместо этого я встретила тебя – женщину с невероятной силой, которая доказала, что не нужно быть Истребителем или даже простым человеком, чтобы защищать людей…

– Я никого не защищаю.

– …и не нужно приносить в жертву десятки душ. Наша встреча не случайна. Это провидение.

– Очень сомневаюсь.

Жатва демонстративно зевнула и потянулась. Разговор опять ей наскучил, но теперь хотя бы стало понятно, почему девчонка решила помешать герцогу. Господь, все Господь. Фанатики не особенно отличаются от безумцев.

Помявшись немного в попытках подобрать слова, Мирт тихо вздохнула и покачала головой. На одной половине выбритого черепа мелькали отсветы затухающего пламени, другую прикрывали тени.

– Может быть, мы еще не заслужили избавления за то, что сделали когда-то люди в попытках насильно привести в мир божественную суть? Это кара Господня за наши алчность и тщеславие.

– Я и есть кара, – напомнила Жатва.

– Да, но ведь ты не всегда была… то есть тебя заставили стать такой.

Разговор все меньше и меньше нравился Жатве. Она подалась вперед и довольно грубо бросила:

– Какой? Убийцей?

Мирт, однако, не испугалась острых зубов и дурного настроения кары. Послушница смотрела ей в глаза с тем выражением, с каким мать когда-то смотрела на Жатву, когда та еще не была жуткой кровавой тварью. С печалью и… любовью.

– То, как люди обращаются с тобой… Ты вправе ненавидеть их. Я понимаю. Правда понимаю. Люди сделали тебя карой. Но ведь все могло бы сложиться иначе, прояви они к тебе доброту, как учит нас Господь проявлять ее ко всякому живому существу.

Жатва разозлилась, хотя и не смогла бы объяснить почему. Она раздраженно всплеснула руками:

– Если бы не запреты хозяина, я могла бы сожрать тебя с потрохами прямо сейчас, малышка.

Тусклая улыбка на миг появилась на болезненно худом лице Мирт.

– Не верю. Я просто хочу сказать, мне никогда не осознать всего, что пришлось пережить тебе, но это неправильно. Я вижу в тебе живую душу, а не оружие. Вот бы увидели и другие.

– Я и есть оружие.

– Думаю, ты прячешь под маской боль и разочарование, потому что не встречала в людях сострадания, которое было нужно тебе в темный час. Только равнодушие, жестокость. Ты притворяешься тварью, потому что так легче. Но не все люди жестоки, Жатва.

Мирт накрыла ее руку своей холодной, шершавой от мозолей ладонью. В глазах послушницы не было страха или отвращения, одна лишь печаль. Что-то давно забытое шевельнулось в душе Жатвы. Что-то бессмысленное, лишнее, чему не место в мире, к которому она привыкла.

– Все. Уходи. – Жатва отдернула руку, поднялась и отвернулась, как никогда ощущая острое желание остаться в одиночестве. Не слушать больше этих сострадательных речей, не видеть на этом одухотворенном лице жалости.

Все это притворство и ложь. Опасная ложь, не способная принести ничего, кроме боли.

За спиной послышался шорох одежд: Мирт постояла немного, но все же ушла, оставив после себя пустоту.

Со злостью Жатва пнула жаровню, рассыпая гаснущие угли по полу, и выскочила из башни на стену, в холод и тьму.

Глупая маленькая девчонка. Знала бы она, что доброта ранит больнее, чем десяток ударов плетью.

Войско покинуло Крайфорт с рассветом, оставив трупы жителей гнить на улицах. Не время заботиться о мертвых, когда нужно думать о живых.

На ночном собрании Веллан высказал предположение, что Ингольв, возможно, покорит сначала небольшие крепости по пути, прежде чем напасть на Дертбург, и это его немного задержит. А значит, оставалась еще крохотная надежда успеть к стенам столицы до того, как там окажется враг.

Однако также это означало, что придется бросить, возможно, все еще свободные города на растерзание армии Фаррахая. С болью в сердце кронпринц Эммерих принял решение.

Чуть менее двух сотен людей угрюмой молчаливой колонной маршировало по прихваченной первыми морозами дороге. Войско поредело за ночь: несколько человек дезертировали и укрылись где-то в разоренном Крайфорте в попытке избежать скорой неминуемой гибели. Они понимали, что следующая встреча с вражескими тварями станет для них последней.

Тусклое серое небо висело над темными лесами, что укрывали большую часть земель Хавенгура. Все вокруг безмолвствовало, только нескончаемый проклятый ветер свистел в голых ветвях и заставлял людей горбиться под пробирающими до костей порывами. Хлопали за спинами измазанные грязью и кровью плащи, знамена развевались над опущенными к земле головами. Флагов Крайфорта среди них больше не было.

Веллан вновь возглавлял колонну вместе с Эммерихом и старался не кривиться от боли при каждом шаге и вдохе. Жатва со святым мечом шла в нескольких шагах впереди, а Сумрак замыкал колонну, чтобы враг не ударил в спину.

– Плохо выглядишь, дружище, – попытался пошутить кронпринц, которому, видно, наскучило многочасовое молчание. Улыбка вышла тусклой и быстро сошла на нет. – Может, перестанешь корчить из себя героя и усядешься в повозку?

– В повозке трясет ничуть не меньше, – отозвался Веллан.

Мысли его в последнее время занимали только попытки понять, как одолеть Вельдемера и неизвестное количество кар, которых тот успел наплодить. Если кару в маске еще был шанс загнать в гробницу, прикончив хозяина, то что делать со всеми остальными?

– Архиепископ Дертбурга вообще в курсе, как создавать гробницы?

– Что? – обернулся к нему Эммерих.

Топот копыт и бряцание доспехов слились в нескончаемый шум, заглушающий и слова, и мысли. Веллан взглянул на кронпринца и чуть громче спросил:

– Сколько душ нужно, чтобы связать кару? Сотня? Придется собрать всех живых служителей Церкви, чтобы создать всего одну клетку.

– Насколько я помню, сотня потребовалась только для удержания Жатвы, первой и самой опасной кары. Церковь наверняка припрятала записи о ритуале. Так что я почти уверен, что архиепископ сможет его воссоздать.

– Нужно лишь добраться до него раньше вражеского войска.

Помолчав немного в раздумьях, Эммерих тихо уточнил:

– По-твоему, мы обречены?

– Мы в полной жопе. – Веллан тяжело вздохнул, насколько позволяли саднящие ребра, и указал за плечо, на бредущих позади людей: – Может, стоит отпустить этих ребят, пока не стало слишком поздно? Пусть хоть у кого-то будет шанс выжить.

– Это солдаты, Вел. Каждый, кто идет на войну, понимает, что может умереть.

– Сейчас они просто мясо.

Эммерих поджал губы, хмурая морщинка залегла между его рыжих бровей. Он и сам понимал, что всех этих людей ждет один конец, как и его самого.

– С чего это в тебе проснулась забота о ближних?

– Бессмысленные смерти меня никогда не радовали, – угрюмо отрезал Веллан.

– Может, ты и прав. Но к врагу, который управляет тварями, смогут подобраться только люди.

– Вот только этот враг перебьет солдат еще до того, как те сумеют поднять оружие.

Эммерих невесело усмехнулся, глядя на Веллана усталыми серыми глазами, под которыми залегли глубокие тени.

– Значит, умрем все вместе бок о бок в попытках спасти то, что осталось от нашего королевства. Что может быть лучше?

Внезапно перед носом его лошади возникла Жатва, заставив животное попятиться в испуге. Кара недобро усмехнулась и указала на густую стену хвойного леса.

– Впереди что-то есть. Если вы, мальчики, заткнетесь, то и сами услышите.

Все внимание тут же сосредоточилось на извилистой дороге, конец которой терялся среди темно-зеленой хвои и бурого подлеска.

– Фельд, – припомнил Эммерих. – Городок душ на двести. Когда мы проходили мимо в прошлый раз, набрали там человек десять добровольцев.

Еще до того, как за деревьями показался высокий серый частокол, они и правда услышали: вместе со свистом ветра до слуха доносились едва различимые стоны и завывания, которые издалека можно было принять за скрипы деревьев. Но чем ближе к городку подходило войско, тем явственнее становились человеческие голоса, слившиеся в непрерывный жалобный вой.

Дорога вывела к распахнутым воротам со сломанными створками. За кривыми зубьями частокола поднимались бурые стены из глиняных кирпичей, островерхие крыши, а в центре виднелся в отблесках тусклого дневного света шпиль кирхи. Не осталось сомнений, что в Фельде побывали захватчики, но полные страданий стенания говорили о том, что на этот раз за стенами еще есть живые.

Не успел кронпринц подать сигнал к остановке, как мимо него с воплем: «Господи!» – промчался один из воинов.

В поисках поддержки Эммерих взглянул на Веллана.

– Если там есть живые, мы должны помочь им.

Веллан нахмурился. Все это сильно напоминало ловушку – иначе зачем бы фаррахайцам оставлять живых, – и безопаснее было бы обойти город стороной.

– Кара, чувствуешь тварей?

– Только людей.

– Все равно это слишком рискованно, – мрачно заметил Веллан, проследив, как еще один новобранец кинулся вслед за первым, наплевав на гневные приказы командиров.

– Предлагаешь игнорировать крики? Вперед. Осмотримся.

Кронпринц ткнул пятками в лошадиные бока, и рыцари немедленно двинулись за ним к воротам. Скрипнув зубами от нехорошего предчувствия, Веллан нащупал рукоять меча.

Крепостная стена вокруг Фельда оказалась всего в два человеческих роста. Кирпичи кое-где раскрошились, кладку испещряли трещины, замазанные смесью глины и соломы. Четыре башни высились по краям неровного круга крепости, к которой изнутри лепились постройки поменьше из того же материала. На узких грязных улочках остались многочисленные глубокие следы сапог. Должно быть, не одни только кары похозяйничали здесь.

Отряд кронпринца вошел в город и направился к центру. Завывания становились громче. Когда же в просвете между невысокими домами выросла кирха, солдаты принялись бормотать молитвы.

Высветленные известью стены покрывали темно-красные брызги. Из-под крыши кирхи свисали длинные веревки, к которым, словно разноцветные флажки на ярмарке, были привязаны за руки люди, пронзенные стрелами.

Женщины, мужчины, старики и дети. Стоны и жалобные мольбы рвались из их охрипших глоток, обветренные губы дрожали от мучений и холода, по грязным щекам текли слезы. Дюжина или чуть больше. Некоторые уже были мертвы.

Двое новобранцев из Фельда метались по площади.

– Матушка! Вы видели мою матушку? – причитал один из них, заглядывая в искаженные страданиями лица.

Ответом ему были слабые мольбы:

– Помогите… помогите…

Эммерих немедленно отдал приказ, и солдаты рассеялись по округе, выискивая лестницы, ящики или бочки. Ступни висящих людей болтались над головами тех, кто стоял внизу.

Веллан остановился неподалеку и хмуро следил за происходящим. Помочь он все равно ничем не мог: даже поднять собственный меч стоило ему невероятных усилий. Кронпринц тоже ждал в стороне. Лошадь под ним беспокойно переминалась с ноги на ногу.

– Жатва, ты не хочешь помочь? – спросил Веллан, глядя на кару, которая с интересом разглядывала распластанное на земле тело.

– Могу избавить их от страданий, – ответила Жатва, не отвлекаясь от своего занятия. Она ощупала кожу убитого, сунула пальцы в его рану, потом поднесла к носу и брезгливо вытерла кровь об окровавленные одежды. – Холодный. Наверно, они здесь со вчерашнего.

– Фаррахайцы все еще могут быть где-то поблизости, – предостерег Веллан кронпринца, и тот смерил его угрюмым взглядом.

– Знаю. Уберемся отсюда, как только снимем их.

Общими усилиями солдаты соорудили из ящиков и скамей подобие лестницы и принялись срезать веревки с запястий первой женщины. Та непрерывно лепетала мольбы и слова благодарности. Когда женщину опустили на землю, сквозь кольцо обступивших ее людей тут же пробился Йенс, следом за ним прошмыгнула Мирт с повязками наготове.

Эммерих спрыгнул на землю.

– Что здесь произошло?

– Ваша милость… – Женщина попыталась приподняться на дрожащих, ослабевших руках, но кронпринц качнул головой, и она упала на руки тех, кто ее придерживал. – Они пришли вчера…

Ее покрасневшие, воспаленные глаза непрерывно слезились, голос охрип и ослабел от криков, а дыхание рвалось из груди со свистом и всхлипами.

– Они… окружили Фельд, люди и твари… открыли ворота своей нечеловеческой силой… А мы ничего, ничего не успели сделать!

Слезы вновь потекли по ее щекам. Женщина перевела дух и продолжила:

– Мы бежали, прятались. Но они везде нас нашли. И часа не прошло, как все было кончено… Убили, всех убили, кто был снаружи. А мы заперлись в кирхе, но и здесь… Защити нас, Видящий! Как же больно! – Она застонала, пытаясь приподнять голову, чтобы заглянуть кронпринцу в глаза. – Там был один, в маске… Это он приказал вешать. Сказал… сказал, Господь не спасет никого, но он может, если склонимся перед ним и примем как нового бога!

– Как заурядно, – сказала стоящая за спинами людей Жатва и хрипло расхохоталась.

Женщина обратила к ней мутные глаза и вдруг задергалась, закричала:

– Тварь! Тварь здесь!

– Тише, тише, мать…

Веллан приказал Жатве отойти, чтобы не пугала женщину. Пронзительный крик огласил округу, когда Йенс выдернул первую стрелу из плеча выжившей.

– Какой же сволочью надо быть, чтобы развешивать вот так людей прямо на святых стенах… – протянул Эммерих, поморщившись от очередного вскрика.

– Ты и сам не так давно вышвырнул из кирхи фаррахайцев, – напомнил Веллан.

Кронпринц ничего не ответил.

Тем временем на площадь опустили еще нескольких раненых. Йенс бесстрастно вытаскивал стрелы из их тел. Мирт обрабатывала и бинтовала раны. Руки ее тряслись, впалые щеки побледнели больше обычного. Зато ряса послушницы успокаивала людей. Они привыкли доверять служителям Церкви.

«Может, потому и советник Вельдемер носит похожее одеяние?» – вдруг мелькнуло в мыслях у Веллана.

В сторонке кронпринц со своими командирами обсуждал, что делать с выжившими. Стоит ли взять их с собой или же безопаснее оставить здесь? Всякое может случиться по дороге к столице, и даже сопровождение отряда воинов в нынешние неспокойные времена больше не обещало спасения. А вот в разоренный город вряд ли снова сунутся враги, ведь они уже сделали то, зачем пришли.

Шестерых удалось снять со стен кирхи, когда Жатва вдруг настороженно обернулась к пустующим улицам.

– У нас гости, – сказала она и облизнула губы. – Самое время снять несколько запретов, хозяин.

***

– Построиться! – выкрикнул какой-то воин, и его глотку тут же пронзила стрела.

Солдаты мигом засуетились, но еще до того, как они успели обнажить оружие, град стрел обрушился на них. С десяток людей сразу свалились замертво. Другие вскинули щиты, закричали, сгрудились вокруг раненых и кронпринца, а глаза их судорожно забегали в поисках невидимых пока врагов.

Воинов на площади собралось не так уж и много: несколько отрядов Эммерих оставил за стенами. Там же остался и Сумрак.

Жатва прощупывала силой чужую кровь в поисках того единственного, кто способен был ее остановить, и не нашла. Видимо, он выжидал на расстоянии.

Зато она отчетливо ощутила другое: кары и гайсты в мгновение ока окружили площадь.

– Жатва, защищай наших людей, – сквозь скрежет металла и крики пробился голос Веллана.

Рукой в перчатке она потянулась к мечу.

–Наших– весьма туманно.

– Разрешаю убивать врагов, но в первую очередь – тварей.

Веллан выдернул меч из ножен, попутно скривившись от боли.

Ах, это слабое человеческое тельце!

Жатва не двинулась с места.

– И применять силу?

Еще несколько человек упали, сраженные стрелами: лучники стреляли поверх крыш, оставаясь под защитой стен. А из-за домов полезли черные тени.

– Да, мать твою! – взревел Веллан.

Жатва ответила ему широкой улыбкой и кинулась вперед. Театрально взмахнула руками – и ближайшие к ней твари замерли, оскалились и задергались, тщетно пытаясь побороть сковывающую их волю.

Стрелы, однако, продолжали градом сыпаться с небес. Жатва попыталась схватить и человеческую кровь, но святое оружие мешало ей сосредоточиться. Краем глаза она заметила, как гайсты делают мучительные шаги, вырываясь из ее пут.

Широким взмахом меча Жатва срубила голову первому гайсту, прыгнула ко второму. Тот щелкнул зубами у самого ее бока, но это было последнее, что он сделал.

Стоило немного отвлечься, как стрела вонзилась ей в грудь. Жатва с раздражением дернула за древко, покосившись на Истребителей со святыми мечами, которые выскочили вперед. Красавчик и старикан – дружки хозяина – успели заколоть парочку гайстов, пока те шевелились, как полудохлые мухи.

Жатва почуяла приближение нескольких кар, но в суете не смогла разобрать, сколько их. Она разрубила позвоночник еще одному гайсту, воткнула меч в землю и кровавой силой потянулась так далеко, как только могла, заставляя сердца притаившихся в укрытиях лучников разорваться. Обстрел прекратился. Но тут же вновь в битву вступили гайсты.

Жатва злилась. Многовато задач повесил на нее хозяин. Вот если бы не нужно было еще и шкуру его защищать, бой показался бы милым разнообразием в скуке последних дней.

Тем временем на площади показались кары и без промедления принялись уничтожать войско кронпринца. Вот один кара, молодой парнишка, повалил воина на землю, выхватил из его рук щит и резко опустил вниз, с хрустом дробя череп. Второй кромсал шею ошалевшего от боли солдата острыми когтями. Третья кара, женщина, в чьей спине застряло копье, прижала к стене рыцаря и колола коротким кинжалом между пластинами его доспехов.

Смутное ощущение тревоги скрутило внутренности, и Жатва заозиралась, ища в сумятице битвы хозяина. Тот отбивался от юной кары. Каждый взмах святого клинка высекал из некогда женского тела брызги крови, но раны затягивались. Кара то уклонялась, то вновь тянула к Веллану когти. Вот же глупышка: надо было прихватить оружие, чтобы дело пошло веселее.

Хозяин неловко взмахнул мечом – подвела рана, – и кара сразу же полоснула его по щеке когтями. Жатва моментально схватила ее кровь, отпустив всех остальных.

Кара застыла в недоумении, не в силах сдвинуться с места. Жатва прыгнула к ней, плечом сбила с ног, вогнала святой меч в грудь по самую рукоять, пригвоздив девчонку к земле, а затем наклонилась и потрепала по волосам.

– Прости, милая. Но когда встаешь на пути Великой Кровавой Жатвы, это плохо сказывается на здоровье.

Из укрытий на площадь высыпали вражеские воины с мечами и копьями. А гайсты продолжали рвать на части людей кронпринца, которых становилось все меньше. Жатва не могла сосредоточиться на всех сразу. Она схватила кровь гайстов и заставила ту выплеснуться из их тел, чтобы дать Истребителям шанс. Потом заставила замереть кар, но те, хоть и не вошли еще в полную силу, отчаянно дергались и рвались в попытках высвободиться из-под чужой воли.

Вдруг вспышка боли волной прокатилась по телу Жатвы. Ее контроль над кровью сразу же ослабел, и она, опустив взгляд, сквозь темные пятна в глазах увидела наконечник копья, вышедший из живота. С рыком дикого зверя Жатва повернулась к противнику, чтобы разорвать его в клочья, но тот уже свалился на землю, сраженный клинком хозяина. Удивляться не было времени.

– Убери это, будь другом, – криво усмехнулась она, указав на копье.

Без лишних слов Веллан выдернул его. Жатва перехватила древко и метнула в гайста, который готов был вот-вот вцепиться в горло красавчику Никсу.

– Вытащи Эриха! – крикнул ей Веллан. Юный кара подбирался к кронпринцу все ближе через жидкие ряды выживших рыцарей.

Сквозь лязг, грохот и стоны прорвался тонкий испуганный вскрик. Жатва заметила Мирт – та пятилась от кары со светлыми волосами, не устояла на ногах и свалилась на землю.

– Дерьмо, – выплюнула Жатва, сосредоточилась и взорвала череп блондина.

Злясь на себя, она перепрыгнула через дерущихся воинов, отшвырнула упавшее тело кары с дороги. Скоро голова его соберется снова, ей ли не знать, но пока…

– Вставай. – Она протянула ладонь Мирт. Та глядела на нее круглыми глазами и, кажется, готовилась потерять сознание. – Живее, мать твою!

Из глаз и носа Жатвы потекла горячая липкая кровь, внутренности жгло огнем из-за нарушенного приказа. Мирт наконец сжала ее руку.

Жатва рывком подняла послушницу и закинула на плечо:

– Держись крепче и не смей блевать.

Девчонка что-то пропищала, вцепилась в плащ, и Жатва снова взмыла в воздух. Пошатнувшись, опустилась за спиной юного кары и свободной рукой схватила его за шею. Боль чуть поутихла.

Юнец лягнул ее, а измазанные кровью когти, разорвавшие не одно тело, потянулись к Эммериху. Если убить кронпринца – и есть цель этой нехитрой засады, то фаррахайцы были чертовски близки к ней.

Не выпуская тонкую шею, Жатва развернулась вместе с противником и, сбросив Мирт на руки Эммериху, припечатала кару к земле лицом.

– Вот скажи, какого хрена вы все слушаетесь этого мудака в маске? – прошипела она и до хруста выкрутила мальчишке обе руки. Тот хрипло взвыл, в стороны полетела слюна с комьями земли, набившейся ему в рот. – Ты же из городка… как там его… где все сдохли! На твоем месте, парниша, первым делом я бы раскроила череп тому, кто все это устроил.

– Ты ничего не знаешь! – сдавленно выкрикнул юнец. – Он сам Господь! Он Видящий!

Жатва скривилась, оттянула голову кары за грязные патлы и грохнула подбородком о камень.

– Как же вы все достали со своими богами. Нынче куда ни плюнь – попадешь в Господа.

Она поискала вокруг, чем бы пришпилить кару к земле, но тут не пойми откуда взявшийся гайст сбил ее с ног. Острые зубы прокусили плечо и раскрошили кости прежде, чем Жатва успела схватить его кровь.

Заставив хищника окаменеть, она вцепилась в его массивные челюсти и потянула в разные стороны. Мальчишка тем временем вскочил на ноги и врезал ей ботинком в висок.

Челюсти твари вновь сомкнулись на ее плече. В мутном сознании Жатвы промелькнула забавная мысль: много чего она повидала за долгую жизнь, но быть сожранной гайстом ей еще не приходилось.

Кара занес ногу для очередного удара, как вдруг клубы черного тумана стремительно накрыли и его, и гайста. Оба застыли, а в следующий миг во мраке мелькнул бледный лик. Сумрак врезал юнцу так, что хруст слышен был даже сквозь хор непрерывных криков, а святым мечом проткнул гайста.

Еще до того как тьма рассеялась окончательно, Сумрак помог подняться Жатве. Она счастливо улыбнулась, и кровь, наполняющая ее рот, просочилась между зубами. Он тоже послал в ответ быструю улыбку и отдал меч. В последних клубах тумана Сумрак склонился над юношей – тот силился встать, – впечатал ему в лицо кулак, схватил за грудки, быстро переместился и замотал его руки веревкой, на которой совсем недавно болтался человек. Новообращенный кара зарычал и задергался в бессилии, когда лишился опоры под ногами.

Противников по-прежнему оставалось много, а тех, кого приказал защищать хозяин, слишком мало.

Жатва заставляла гайстов извиваться в корчах и рубила им головы. Потом принялась за людей. Приходилось приглядываться к их одеждам, прежде чем разорвать внутренности, и все равно она не была до конца уверена, что не задела случайно «своих».

Внезапно шум битвы стих, только звон продолжал звучать в голове, как пойманное в колодце эхо. Жатва стерла грязным рукавом заливающую глаза кровь. Площадь и все видимые закоулки устилали трупы, лишь горстка людей, пошатываясь от усталости и ран, держалась на ногах. Два рыцаря закрывали щитами рыжего и девчонку-послушницу, которые спинами упирались в стену кирхи. Исколотые стрелами тела горожан по-прежнему висели под крышей, а рядом двое кар рвались и брыкались в попытках освободиться.

Что-то холодное и колкое опустилось на щеку Жатвы. Она подняла глаза и застыла, разглядывая медленные снежинки на фоне серого неба, похожего на затянутые пеленой смерти глаза.

Красиво. Кажется, уже лет сто она не видела снега.

– Жатва…

– Чего тебе, хозяин? Самое время снова вспороть мне кишки, пока я не нашла новую одежку.

Она устало протянула ему меч, но Веллан даже не взглянул на оружие.

– Мне не за что на тебя злиться.

В наступившем безмолвии кронпринц опустился на землю и спрятал лицо в ладонях.

Мирт помнила то огромное войско, что когда-то расположилось вокруг аббатства Мидфри. Помнила тесные ряды спящих в коридорах Эрстхейма – между ними и яблоку негде было упасть. Теперь же лишь три жалких костерка грели в морозной ночи усталых и раненых, отчаявшихся вернуться домой людей.

Не слышалось привычных грубоватых песен и солдатских баек, которыми развлекали друг друга воины после утомительных переходов, осушив кружку-другую разбавленного казенного вина. Все сидели в молчании, кутались в рваные плащи или одеяла и глядели в огонь, вспоминая погибших товарищей и пытаясь осознать, что остались живы.

У Мирт и самой начинали мелко дрожать губы, как только перед внутренним взором возникали образы недавней битвы. Сердце стыло в ужасе, и делалось трудно дышать. Раз за разом переживала она тот всеобъемлющий, цепенящий страх смерти, который испытала, когда кара с жуткими бездушно-черными глазами встал перед ней, занеся окровавленную руку с длинными когтями.

Все до мельчайших деталей отпечаталось в памяти, хотя на тот момент Мирт казалось, что она на грани обморока. Бессонница снова мучила ее, оставляя наедине с тревожными мыслями и почти полным отсутствием надежды. Только тихий шепот священных слов помогал справиться с яркими до боли воспоминаниями.

В разговоре с Господом ей открылась внезапная и простая истина: она все еще жива. Не умелый Истребитель или один из тех закованных в броню рыцарей, не командир и не лорд, аона, всего лишь послушница. Господь по-прежнему берег ее, направлял, готовил к чему-то важному. Не это ли подтверждение, что она на верном пути к исполнению воли Его?

И не менее удивительным казалось, что спасла ее именно Жатва.

– Знак ли это, Господи? – прошептала Мирт одними губами, подняв глаза к небу. – Что же я должна сделать?

Шелест ветра в верхушках деревьев и треск костра стали ей ответом.

Она протяжно вздохнула, подобрала одеяло и двинулась к краю крохотного лагеря, где, привалившись спиной к стволу, сидела Жатва.

Помедлив в нерешительности, Мирт все же опустилась на землю неподалеку. Одеяло она прижимала к груди, точно щит.

– Я… я хотела поблагодарить тебя за помощь. Если бы не ты…

– Да, да, – отмахнулась Жатва. – Я просто делаю, что мне велят. Если на этом всё…

– Он не приказывал. Я же была там.

– А лучше бы не была. Только путаешься под ногами и вынуждаешь других заботиться о твоей шкуре, потому что сама не можешь.

Грубые и резкие слова задели ранимую Мирт. Она опустила взгляд и поджала губы. Редкие холодные снежинки таяли на ее обритой голове, но она не замечала их.

– Ты права, – тихо вымолвила Мирт. – Прости.

После недолгого молчания Жатва заметила:

– Снова извиняешься. Это дурная привычка, малышка.

Ее тягучий, чуть хриплый голос стал немного мягче. Мирт взглянула на кару: бездонные колодцы черно-зеленых глаз смотрели с бледного, перечеркнутого размашистым шрамом лица. Такие пугающие и одновременно притягивающие, как страшная история на ночь, как болезненное желание узнать, что ждет после смерти.

С момента их последнего разговора прошли всего сутки, но казалось – вечность. Весь прошлый день Жатва как будто бы избегала ее и нарочно уходила подальше. А еще кара больше не улыбалась. Это было странно, ведь жуткая острозубая ухмылка редко сходила с ее лица. Вот и сейчас вместо дерзкого оскала, каким Жатва одаривала любого, кто решался с ней заговорить или просто глянуть в ее сторону, Мирт видела лишь навечно вздернутый шрамом уголок рта.

– Могу ли я что-то сделать для тебя?

Жатва подтянула колени к груди и спрятала руки в складках плаща.

– Очень сомневаюсь. Ты только молиться умеешь, а от молитв никакого проку.

– Видящий нематериален и помогает через других, потому это иногда сложно заметить.

Тихий смешок вырвался изо рта Жатвы в холодный ночной воздух, наполненный запахом дыма и сырости.

– Думаешь, какой-то там бог заставил меня помочь тебе? Ага, почему бы и нет. Из твоих слов выходит, что ни у кого из нас нет свободы воли.

– Конечно есть! – убежденно возразила Мирт. – Иначе бы мы все жили в идеальном мире, лишенном страданий, бессмысленных смертей, но также и радости.

– А радости-то почему?

– Потому что ее можно познать, только испытав горе.

Жатва задумчиво склонила голову к плечу.

– Ты меня совсем запутала, малышка. Так это я помогла тебе или Господь?

– Вы оба.

– Было бы забавно, если бы он и правда существовал. Но я уже говорила тебе, что нет никакого высшего блага и нет высшей воли. Людям просто нравится думать, что они не одиноки. – Жатва прикрыла глаза. – А теперь избавь меня от этих глупых разговоров и дай насладиться проклятым спокойствием, пока еще можно.

– Конечно, прости. – Мирт поспешно вскочила на ноги и протянула ей смятое одеяло. – Вот, держи. Холодно ведь.

Жатву, казалось, удивил этот жест.

– Я ничего не чувствую, забыла?

Мирт улыбнулась.

– Я знаю, что это неправда.

***

Жатва проводила послушницу хмурым взглядом, тихо хмыкнула и закуталась в одеяло. Она и сама до сих пор не до конца понимала, почему решила прийти глупышке на помощь. Странная девчонка, слабая, бесполезная, да еще и фанатичка, судя по тому, что через слово в ее речи появлялся Господь. Рядом с ней, под этим ее понимающим открытым взглядом, Жатва чувствовала себя неуютно.

«Ты притворяешься тварью, – сказала девчонка, – потому что так легче». Жатва уже ни в чем не была уверена. Ведь почему-то же ей взбрело в голову ослушаться приказа хозяина. Не захочешь, а поверишь, что тут вмешались иные силы и задурили ей разум.

Ерунда. Это была секундная слабость. Или, может, все дело в том, что девчонка напомнила Жатве ее саму в очень далеком и почти уже забытом прошлом. Такая открытая, добренькая и по-детски наивная, уверенная, что и люди обязательно ответят ей тем же.

Как бы не так. Когда ты добр, все стараются использовать тебя, потому что знают, что ты им это позволишь. Девчонку тоже используют, пусть она и отказывается это осознавать. Она готовит свои отвратительно пресные похлебки в перерывах между молитвами, ухаживает за ранеными, и никто ни разу не предложил ей помощь. Никто не замечает ее. И на ее смерть всем будет плевать.

Вот и теперь воины разлеглись у костров поближе к теплу, залив горечь поражения разбавленным вином, а послушница поплелась к повозкам с уцелевшими ранеными, которые тихо стонали в стороне от лагеря. Лошадей всех перегрызли, и каждый понимал, что раненых придется оставить здесь. Что толку заботиться о них сейчас? Однако девчонка как будто не видела бессмысленности своих действий в слепой убежденности, что помогать всем и каждому – ее святой долг.

Глупо.

Только Жатва собралась закрыть глаза, как услышала чьи-то шаги. Вскоре на том же месте, где недавно сидела Мирт, остановился молодой Истребитель. Он тоже неловко мял в руках одеяло.

– Смотрю, кто-то уже опередил меня, – слабо улыбнулся Никс.

– Да, сегодня прям вечер небывалой доброты к бедной жалкой твари, – съязвила Жатва.

– Ты не жалкая, – вполне серьезно возразил он. – Не помешаю?

Не дожидаясь ответа, он опустился на землю, скривившись от боли в прокушенной гайстом ноге. Его скулу расцвечивал свежий синяк, на разбитой губе запеклась кровь, волосы свисали сосульками.

– Смотря зачем ты пришел, красавчик, – усмехнулась Жатва.

– А что, есть варианты?

– Не знаю, не знаю. Обычно мужчины приходят к Жатве в двух случаях, а в третьем их приводят силком.

Парень захлопал глазами.

– В тре… А, ты о жертвах.

Жатва чуть подалась вперед.

– Ты явно не жертва. Так что тебе нужно – моя сила или мое тело? Вон и одеялко приволок. Не боишься, что мы слишком близко к лагерю?

Почему-то ей нравилось подшучивать над ним, наблюдать за его не слишком удачными попытками скрыть смущение. Возможно, потому, что из-за шуток Жатвы люди в основном бледнели от страха или кривились от омерзения. Но не красавчик.

Судя по лукавому взгляду, он явно хотел пошутить в ответ, но передумал и тихо проговорил:

– Я просто пришел поблагодарить тебя.

– О, еще один. Удивительно. – С некоторым разочарованием Жатва вновь прислонилась к дереву. – У вас там что – очередь из благодарных выстроилась?

– Было бы забавно посмотреть на это. Но сейчас, думаю, все заняты мыслями о скорой смерти. – Бледная улыбка, кое-как держащаяся на его губах все это время, погасла. – И я, конечно, тоже об этом думаю. Постоянно. И, честно говоря, мне страшно. За себя, за друзей, за людей. Но больше, кажется, все-таки за себя, хоть это и неприятно признавать.

Никс поежился – то ли от порыва ледяного ветра, то ли от собственных мыслей. Давно не стриженные волосы падали ему на глаза и скрывали половину лица – все остальное скрывала ночь, – но он продолжал глядеть вниз, будто стыдился чего-то.

Жатва понимала. Он хотел с кем-то поговорить, хотел, чтобы его выслушали, но не мог открыться товарищам. Потому и пришел к ней.

– Сегодня, когда тот гайст летел на меня, а я понимал, что не успею ничего сделать, клянусь, я едва не навалил со страху, а ведь давно уже должен был привыкнуть к такому. Но к этому не привыкнуть. Раньше хотя бы существовало какое-то подобие порядка, мы знали, что стены защитят нас, но теперь… Все рушится на глазах. Почти все, кого я знал, мертвы, город, который считал домом, разрушен, и я больше не знаю, что делать, куда возвращаться, если удастся пережить следующий день. – Никс поднял на нее взгляд, в котором плескались боль и растерянность. – Тебе это знакомо, Жатва? Ты ведь тоже пережила всех, кого знала.

Возможно, он искал надежду, и Жатва могла бы сказать, что когда-нибудь станет легче. Или другую подобную глупость. Но сказала правду:

– Пережила. И я этому рада. Они все были говнюками.

Никс понуро вздохнул.

– Вот как…

– Ну, почти все. – Она постаралась придать голосу немного теплоты. – Ладно тебе, красавчик. Грустная мордашка тебя не красит. Жатва снова спасет твою симпатичную шкурку. В обмен на услугу.

Никс помолчал, раздумывая над ее словами, и произнес с печальной улыбкой:

– Спасение нужно не мне, а всему миру.

– И на что же ты готов ради мира?

– На все, наверно.

– Слышала, именно ты выкрал для хозяина мой ключ.

– Да, а что?

Тогда она отлипла от дерева и поманила Никса. Он озадаченно подался вперед, не зная, чего ожидать. Склонившись к самому его уху, Жатва прошептала то, что давно было у нее на уме.

Парень удивленно вскинул брови и несколько мгновений в сомнениях разглядывал ее, прежде чем тихо спросить:

– Зачем?

Жатва улыбнулась.

– Надо.

– Если я сделаю это, ты обещаешь убить Ингольва, расправиться с Вельдемером и спасти как можно больше людей?

– Обещаю попытаться. Веришь мне?

Помрачнев, Никс молча кивнул и поднялся.

Эта долгая и холодная ночь никому из людей не принесла облегчения. Воины беспокойно ерзали у трескучих костров, тщетно пытаясь забыться сном. Бездонное небо изредка сыпало снежинками, и те оседали на покрытой ночным инеем траве, на пушистой хвое, но не задерживались надолго.

Вскинув голову, Жатва сидела в тягостной тишине, пропитанной человеческими страхами. Снежинки таяли на ее щеках.

Выждав достаточно времени, она поднялась и бесшумно обогнула лагерь. В кострах догорали поленья, и красноватые огоньки уже не могли осветить лица людей, что расположились вокруг. Но Жатва хорошо знала их кровь. Укрывшись шаубе, посапывал герцог, рыжий метался в тревожной полудреме. Они сейчас так слабы и беззащитны. Стоит лишь протянуть руку, разок провести острым когтем по шее… Но Жатва была здесь не ради них.

Сумрак лежал в стороне ото всех на голой земле. Она застыла над ним на несколько мгновений, наслаждаясь неизменным ощущением покоя в душе от его присутствия. Он приподнялся на локтях, а Жатва опустилась рядом на колени. Она очень рисковала, но должна была увидеть его. Кто знает, чем для них обернется следующий день.

Уголки ее губ сами собой приподнялись в осторожной улыбке – такой, к которой она еще сама не привыкла. Жатва заговорщически приложила палец к губам. Сумрак потянулся к ней, но опустил руку, так и не коснувшись, а после кивнул в сторону спящего всего в нескольких десятках шагов хозяина.

– Он запретил тебе прикасаться ко мне и подходить близко, знаю, – едва слышно прошептала Жатва над самым его ухом. – На хрен герцога.

Она осторожно провела ладонью по подбородку и щеке Сумрака, коснулась губами его приоткрытых губ. Почувствовала, как в его теле начинает зарождаться дрожь из-за нарушенного приказа хозяина. И пока эта дрожь еще не превратилась в ревущее пламя, Жатва прижалась к крепкой груди, запустила пальцы в длинные шелковистые волосы.

Их губы и языки сплелись. Но слишком быстро во рту появился медный привкус. Жатва попыталась отстраниться, однако Сумрак прижал ее к себе, чтобы на несколько головокружительных мгновений продлить этот полный нежности и му́ки поцелуй. Когда же он остановился, на его подбородке была кровь, а на бледных щеках – темные дорожки. Сумрак тяжело дышал, но улыбался.

– Скоро все будет иначе, – еле слышно проговорила Жатва. – Я убью всех, кто заставлял тебя страдать, всех, кто встанет на нашем пути. Скоро. Ты веришь мне?

Он кивнул и легонько коснулся ее руки.

***

Полночи Веллан не мог уснуть из-за тревожных мыслей и ноющей боли в ребрах. Даже пара кружек вина не помогла забыть ужасы последних недель. Каждый новый день приносил только разочарование. Надежды таяли одна за другой, а положение становилось все хуже.

В недавней резне в Фельде они никого не спасли, но потеряли почти всех людей. Теперь в войске не наберется и двух десятков, если не считать раненых, которых придется оставить здесь, обещая вернуться за ними, как только удастся добраться до столицы и позвать подмогу.

Если удастся.

Все понимали, что скоро их ждет смерть. И в лучшем случае это будет смерть в бою от холодной стали в сердце.

К этому невозможно подготовиться, с этим не выйдет смириться. Смерти можно только ждать в страхе, отрицая ее до последнего, стараясь не думать о ней.

Утром мрачные, усталые и разбитые воины в тягостном молчании продолжили путь. Многие из них хромали, потому идти пришлось гораздо медленнее, чем хотелось бы.

Ближе к вечеру жалкий отряд, который неделю назад был армией, покинул густой темный бор и оказался на широкой вырубке. Далеко впереди за глухим частоколом развевались флаги королевства Хавенгур.

Крепости еще не было видно: та пряталась в глубине обширных земель за несколькими рядами заборов, каждый из которых ограждал участок поменьше. Когда-то Дертбург ненамного превосходил размерами любой другой город, но, когда появились твари, со всех окрестных селений к спасительным стенам начали стекаться выжившие. Город постепенно обрастал новыми крепостями и землями, необходимыми, чтобы обеспечить людей пропитанием.

Веллан вырос в столице и помнил ее замкнутые, обнесенные камнем и кирпичом районы, так же отличающиеся друг от друга, как и люди, живущие в них. Странная смесь чувств возникла в его душе. Когда он покидал Дертбург десять лет назад, то был уверен, что больше никогда сюда не вернется.

Жидкие возгласы радости застряли в глотках воинов, когда они подошли ближе и увидели, что ворота распахнуты настежь, а из окна башни свисает мешком мертвое тело дозорного. Отряд из восемнадцати человек, не считая двух кар и послушницы, замер в замешательстве посреди поля с остатками гнилых пней. Примятая трава хрустела под ногами, а ветер нес из города приглушенное гудение сигнальных рогов.

– Опоздали, – севшим голосом выдохнул Эммерих.

Его лошадь загрызли гайсты на площади Фельда, и теперь он шел пешком наравне со всеми. Его богатая шаубе приобрела плачевный вид, мех свалялся от грязи и крови, а кое-где виднелись прорехи, оставленные когтями или вражескими мечами. Сам кронпринц уже не так сильно выделялся среди прочих воинов: щеки его покрывала щетина, прежде аккуратные рыжие волосы были взъерошены и немыты, а покровительственная улыбка уступила место хмурым морщинам.

– Должно быть, Ингольв еще только готовится напасть, иначе сигналить было бы некому, – заметил Веллан.

– Что будем делать? – Кронпринц перевел неуверенный взгляд на Веллана, волей случая единственного оставшегося в живых командира. – Попробовать зайти в Дертбург с другой стороны? Может, фаррахайцы уже там. Начать переговоры? Пожалуй, сейчас это единственное, что мы можем.

– Если пойдем туда, нас, скорее всего, тут же убьют, – хмуро сказал Фалькор.

– А что остается? – вздохнул Эммерих, приняв наконец решение. – Подберемся поближе. Если не удастся договориться, то, может, представится шанс прикончить Ингольва. Вел, ты отдашь приказ каре, когда я скажу? И ты, Фалькор.

Оба кивнули. Веллан сомневался, что Ингольв пойдет на уступки и решит оставить столицу вражеского королевства в покое. Когда в руках сосредоточена сила, которой не обладал доселе ни один известный завоеватель, вряд ли захочется довольствоваться полумерами.

Эммерих оправил лохмотья, в которые превратились его дорогие одеяния, прочистил горло и обернулся к воинам. Те стояли перед ним безо всякого порядка, усталые и мрачные. Лица их покрывали свежие ссадины, из-под заляпанных грязью рваных гамбезонов торчали серые повязки.

– Слушайте! – провозгласил кронпринц, стараясь громкостью заменить недостающую уверенность. – Сегодня мы или спасем наше королевство, или потеряем его навсегда. Если переговоры зайдут в тупик, мы должны любой ценой убить Ингольва. Только так мы избавимся от Вельдемера, который управляет карами и гайстами. А не будет его – и мы справимся с любым войском. Я прошу, чтобы каждый из вас использовал любой шанс подобраться к королю Фаррахая. Может, мы сегодня погибнем, защищая наши семьи и наш народ, но мы будем знать, что сделали все возможное ради их спасения! Каждый из вас герой. Так докажем это!

Ответом ему стали негромкие хриплые выкрики смирившихся со скорой смертью людей.

Войско Фаррахая расположилось на расстоянии полета стрелы от стен Дертбурга. Рыцарей оказалось не так уж много – всего человек сорок. Позволить себе полный доспех и боевого коня могли лишь самые обеспеченные. Вместе с ними стояли несколько сотен латников и воины в кольчугах и простых гамбезонах. Начищенные доспехи сверкали в лучах тусклого солнца, над головами лесом вздымались пики. Отдельной группой замерли кары, издалека напоминающие оборванцев. Десятки гайстов бесцельно бродили вокруг крепости, точно стая крыс в подполе. Выглядело это внушительнее, чем ровные ряды воинов: такая свора, ворвись она в город, могла бы опустошить его за несколько часов.

Лучники натянули тетивы, мечники зашумели, потянувшись к оружию, а кары, наоборот, застыли, когда в поле зрения показался последний отряд кронпринца. Жатва и Сумрак остановились как по безмолвной команде.

– Нас заметили, хозяин. – Жатва пристально взглянула на Веллана. По ее лицу пронеслась тень едва сдерживаемого гнева. – Разреши применить силу, если представится шанс.

– Разрешаю.

Кронпринц жестом приказал своим людям остановиться. Когда пара рыцарей в сюрко в цветах Фаррахая отделилась от войска и приблизилась к ним, Эммерих вышел вперед:

– Я наследный принц Хавенгура. Желаю говорить с его величеством королем Ингольвом.

Один из рыцарей, не снимая шлема, насмешливо бросил:

– Сдается, недолго вам осталось называться принцем, ваше высочество.

– Сдается, это не твоего ума дело, – отрезал Эммерих.

– Скоро твоя голова будет красоваться на пике рядом с отцовской – прямо над этими самыми воротами.

– Но пока она при мне, позови своего господина. Мне есть что сказать ему.

Рыцари переглянулись. Их доспехи гремели и скрежетали при каждом движении.

– Ждите здесь, – бросил второй. – И ни шагу вперед.

Они развернули лошадей.

– Ублюдки, – тихо процедил Эммерих. Всего неделю назад никто не посмел бы с ним так разговаривать.

В ожидании Веллан рассматривал крепость. В Дертбурге непрерывно трубили тревогу, гудению рогов вторил перезвон колоколов. Внушительные стены казались неприступными. В проемах между мерлонами замерли лучники. Под крышей боевого хода мелькали силуэты: шла лихорадочная подготовка к обороне. Округлые башни скалились машикулями для камней и горячей смолы. Тяжелые ворота, обитые сталью, казалось, выдержат любой таран.

Но фаррахайскому войску не нужен бы ни таран, ни лестницы. Ингольв не собирался штурмовать город: он рассчитывал войти в распахнутые ворота, когда кары откроют их изнутри.

Прошло немало времени, прежде чем навстречу кронпринцу выдвинулась процессия. Десять латников синхронно вбивали сабатоны в грязь, оставляя глубокие темные вмятины. Во главе шел Ингольв. Его белая шаубе резко выделялась на фоне осенней серости. Рядом, во всем черном, шагал советник Вельдемер.

– Надо же, какая встреча! Ваше высочество, братец, – протянул Ингольв. – Смотрю, все никак не желаете подыхать. Но это к лучшему: вы пришли вовремя, чтобы увидеть крах своего королевства.

Эммерих проглотил обиду. Его лицо оставалось спокойным, а тон – вежливым.

– Ваше величество. Мы недооценили вас, и это дорого нам обошлось. Но я не могу стоять в стороне, когда моим людям угрожает опасность. Я прошу проявить милость к невинным душам. Давайте обсудим возможность остановить уничтожение моего народа.

Ингольв ухмыльнулся:

– Переговоры? Ваш отец тоже пытался. Но он не пожелал выйти лично, а прислал одного из советников. Я счел это неуважением и велел карам выпотрошить посланца. И я не вижу причин не проделать то же самое с вами.

Воины за спиной кронпринца беспокойно шевельнулись, потянулись к оружию. Но Эммерих лишь покорно кивнул:

– Преимущество на вашей стороне. Однако я взываю к вашей добродетели. Довольно жертв. Чего вы желаете в обмен на безопасность Дертбурга?

– Я могу стереть все ваше поганое племя по щелчку пальцев, – холодно напомнил Ингольв. – Мне не нужны договоры.

– Проявление милосердия к ближним – шаг на пути к очищению души, приближающий нас к Господу.

– Цитируете Послание? Увы, я не верую в Видящего.

– Это не отменяет истины: милосердный правитель найдет в сердцах людей больший отклик, чем тиран.

– Вы ошибаетесь, если думаете, что меня заботит чье-то мнение. – Ингольв помолчал, давая понять, что ситуация полностью под его контролем, а затем продолжил снисходительным тоном: – Однако ваше упорство в попытках выторговать несколько сотен жалких жизней забавляет меня.

Король перевел взгляд на Веллана. Две пары холодных синих глаз встретились.

– Пожалуй, я мог бы оставить Дертбург… Если ты, Родеган, склонишься предо мной и наконец-то сдохнешь, а вы, ваше высочество, принесете мне голову вашего отца.

Эммерих помрачнел, бросив на Веллана затравленный взгляд. Воины зароптали. Но прежде чем принц успел ответить, Вельдемер придвинулся к королю и тихо сказал:

– Ваше величество, это не входит в наши планы.

– С нас не убудет, – отмахнулся Ингольв.

– Мы могли бы обсудить это в более подходящей обстановке? Будет лучше, если…

– Что тут обсуждать? – оборвал его Ингольв и повернулся к кронпринцу. – Я хочу получить ответ сейчас. Две головы в обмен на спасение королевства. Что скажете, Эммерих? И ты, Веллан. Готов отдать жизнь за тысячи чужих?

– Может быть… – попытался вставить кронпринц, но Ингольв прервал и его:

– Не может. Решайте сейчас, или я прикажу тварям атаковать.

Эммерих вновь обратил к Веллану беспомощный взгляд. Но тот лишь обреченно вздохнул.

Веллан всем существом желал смерти Ингольва. Ради этого заключил контракт, ради этого пообещал каре свою душу. Но сейчас он понимал, что даже меча обнажить не успеет.

– Я готов, – севшим голосом произнес Веллан. Сердце разрывалось от бессильной злобы и вины перед семьей. Он шагнул вперед и опустился на колени.

Ингольв просиял. Несколько мгновений он упивался видом униженного врага, а затем обратился к кронпринцу:

– Ваше высочество, окажите услугу.

Дрожащей рукой Эммерих потянулся к ножнам. Он был смертельно бледен. Пот блестел на высоком лбу, несмотря на мороз. Губы шевельнулись, но в воздух, наполненный звоном колоколов, не вылетело ни звука.

Король Фаррахая с азартным блеском в глазах наблюдал за ним. Воины с обеих сторон замерли. Эммерих сделал нетвердый шаг и занес меч, не скрывая ужаса на лице. Веллан вцепился взглядом в Ингольва, собрав всю свою дерзость для последнего вдоха, и заметил, как Вельдемер отступил назад.

В следующий миг голова Ингольва разлетелась на куски, обдав рубиновыми брызгами рыцарей и безликую маску советника. Безголовое тело рухнуло. Веллан не мог отвести глаз от толчков густой крови, пока рядом не упало еще одно тело.

Эммерих…

Позади громко вскрикнул Фалькор. Веллан оглянулся: над трупом герцога, из глазниц которого текли багровые ручьи, склонился Сумрак. В оглушительной тишине земля разверзлась, и гробница поглотила обоих – мертвого хозяина и его кару.

Время текло мучительно медленно. Вечность спустя в тишине раздался приглушенный маской голос Вельдемера:

– Браво, Жатва.

Она стояла одна посреди внезапно опустевшего пространства: воины отошли от нее подальше. Руки ее дрожали, по щекам и подбородку струилась кровь.

– Да какого хрена?! – яростно зашипела Жатва, глядя на Вельдемера. – Почему ты еще здесь? Почему гробница тебя не забирает?

Латники за спиной советника зашевелились, но стоило тому повернуть голову, как они застыли в ужасе.

– Ты кто, мать твою, такой? – Жатва задергалась в попытках заставить свое тело слушаться. – Ты специально все это устроил? Отпустил меня на минутку, чтобы я избавилась от болтливого говнюка вместо тебя?

– Я всего лишь предоставил тебе выбор, – невозмутимо откликнулся Вельдемер. – И я удивлен. Зачем ты убила этих двоих? Пыталась защитить Сумрака? Думаешь, в пустоте гробницы ему будет лучше? Ты ведь провела там столько лет. Разве есть что-то хуже этого бесконечного одиночества, когда ты не живешь, но и умереть не можешь?

Веллан по-прежнему стоял на коленях, чувствуя, как на лице остывает чужая кровь. Он смотрел на месиво вместо головы Ингольва и не понимал, рад он этой смерти или разочарован, что не прикончил ублюдка сам.

Жатва перехитрила его. Он сам разрешил ей применить силу, поверив, что она на его стороне. Но это был конец. А значит, все остальное уже неважно.

– Заткнись и иди сюда, мудила, – раздался хриплый голос Жатвы. – Или боишься, что я поцарапаю твою гребаную маску?

– В твоей душе много напрасной злобы. Но я не враг тебе. Видишь, я свободен. Если пожелаешь, я освобожу и тебя.

Да, это конец. Но не повод ждать смерти на коленях, как трус или раб. С мыслью, что это его последние секунды на бренной земле, что сотни душ заглублены напрасно, Веллан поднялся, выхватил меч и бросился на Вельдемера с утробным рыком, в который вложил всю свою злобу, отчаяние и упрямство.

За спиной его взревели голоса: остатки отряда кронпринца врезались в латников в такой же последней попытке сделать хоть что-то.

Один из вражеских рыцарей преградил Веллану путь, ударил стальным кулаком по скуле, по взорвавшимся болью ребрам, свалил на землю и навис над ним, обнажив клинок. Но Вельдемер тихо сказал:

– Оставь его. Пусть смотрит.

Веллану заломили руки. Он видел, как падают его товарищи. Враги, впрочем, падали тоже.

Йенс тяжелым ударом раскрошил щит противника. Под его святым мечом смялась вражеская кираса, а следом острый клинок вошел латнику в шею. Бармица не выдержала, и сталь вместе с кольцами кольчуги вмялась в фаррахайскую плоть. Плечом Йенс оттолкнул мертвеца и бросился на новую цель.

Никс нырнул в сторону, уходя от выпада, и вогнал меч в прорезь глухого шлема. Из рук умирающего выхватил щит и тут же принял на него тяжелый удар. Контратакой рассек противнику руку, выбил оружие и всадил острие меча под нижний край кирасы.

Мадмар отразил атаку, перначом смял шлем врага и, выдернув оружие, наотмашь раздробил челюсть другому латнику. Заметил, как рыцарь полоснул Никса по раненой ноге, заставив того со стоном рухнуть на колено, и вклинился между ними, занося булаву для удара. Но рыцарь оказался быстрее: поймал пернач на щит и вспорол старому Истребителю бок. Мадмар захлебнулся криком и осел, теряя сознание. А Никс, извернувшись снизу, перерезал противнику горло. Оба тела рухнули на землю одновременно.

Всего в нескольких шагах от них Йенс снес голову очередному врагу. Тот свалился к его ногам – и все затихло на несколько мгновений…

Жатва безучастно смотрела на умирающих, будто все происходящее ее не касалось. Позади нее, съежившись, на коленях стояла Мирт и молилась, обливаясь слезами.

А затем их окружили кары.

– Довольно, – негромко произнес Вельдемер, но его слова расслышал каждый из тех, кто остался на поле. – Выжили самые стойкие. Кто, как не вы, способен выдержать ритуал. Что думаешь, Родеган? Забавно будет сотворить из вас кар и заставить порабощать тех, кого вы так стремитесь защитить. Наступает новое время. Наше. И вы поможете мне его приблизить.

Целая толпа новорожденных кар… Жатве еще не приходилось видеть столько. Больше, чем пальцев на ее руках. Больше, чем рыцарей, которых солдаты кронпринца одолели ценой своих жизней.

Кары разоружили выживших и повели куда-то вслед за Маской. Твари то смеялись, то шипели, а суть их пребывала в таком беспорядке, что от этого хаоса даже Жатве становилось дурно. Она знала на собственном опыте, что карам и самим плохо – особенно в моменты просветления, когда пелена неконтролируемой ярости спадала с их разума, открывая, кем они стали.

Жатва заметила тех четверых перерожденных, с которыми недавно сражалась в разоренном городке, и сестру хозяина. Хайке держалась чуть в стороне, а на лице ее время от времени проступала боль, когда она глядела на изувеченного брата.

Хорошо. Сочувствие – это слабость.

Пленников привели к одинокой яблоне позади ожидающего приказов фаррахайского войска. Люди негодовали из-за смерти короля: слышался ропот. Но при виде Вельдемера все замолкали.

Веллану, его товарищам и двоим выжившим воинам стянули веревками запястья, а затем привязали к дереву. Послушницу со связанными руками бросили в гнилую траву рядом. Жатва шла сама, но больше не могла делать ровным счетом ничего: Маска по-прежнему контролировал ее волю и кровавую силу.

– Присядь, Жатва, – любезно предложил Вельдемер. – Ожидание может затянуться.

Ноги ее подогнулись, и она опустилась в траву в не слишком удобной позе. Словно марионетка, которую опытный кукловод заставлял двигаться, как ему угодно.

– Ты слишком много говоришь о свободе для того, кто только и делает, что отнимает ее у других, – недовольно проворчала она.

– Мне жаль, что приходится так поступать, но я надеюсь, что в скором времени мы придем к взаимопониманию. Теперь я ненадолго оставлю тебя.

Вельдемер развернулся, намереваясь уйти, но Мирт вдруг подала голос:

– Постой! Зачем тебе все это – Дертбург, смерти невинных людей? Твой король мертв, но ты продолжаешь его дело. Вряд ли тебя заботит благополучие фаррахайцев.

Он не ответил. Лишь молча наблюдал за ней, чуть склонив голову, словно впервые заметил ее присутствие: девчонка, бледная и дрожащая, с красными от слез глазами, изо всех сил скрывала страх. Выходило плохо.

– Мне сказали, что в Фаррахае убивают священников. Мое аббатство тоже разорено, наверняка по твоей воле. Ты уничтожаешь Церковь, чтобы прекратить создание святого оружия, так ведь? Но зачем тебе столица? Там нет монастыря.

Из-под маски вылетел звук, напоминающий то ли вздох, то ли смех.

– Раз ты такая догадливая, святая овечка, подумай сама.

С этими словами Вельдемер ушел, а кары, как послушные собачонки, потянулись за ним. Со смесью раздражения и толикой восхищения Жатва наблюдала, как Маска тихо разговаривает с ними, а те слушают его с таким благоговением, словно сам Господь снизошел к ним со своей мудростью. Потом каждый из новорожденных коснулся плеч и рук Вельдемера, совершая понятный только им ритуал.

Жатва фыркнула и отвернулась.

– Что такого в Дертбурге? – вновь тихо повторила Мирт.

– Возможно, столичный архиепископ – единственный человек, способный заточить Вельдемера в гробницу, – проговорил Йенс.

– Как он вообще сумел здесь остаться после смерти хозяина? Выходит, он связан не с Ингольвом, а с кем-то другим? – предположил Никс, пробуя путы на прочность. – Или он действительно знает способ разорвать связь? Жатва, что скажешь?

– Надо быть гребаным алхимиком, чтобы разобраться, как работают гробницы. – Жатва нахмурилась. – А я, как ни странно, мало что о них знаю. Помню только, как лежала с мечом в пузе, когда алхимики и церковники открывали портал. И вообще… Может, этот ваш Маска никогда и не был в гробнице. Может, он сотню лет скрывался от Церкви. Почем мне знать.

Мирт опустила голову и обреченно произнесла:

– Значит, если мы правы, Вельдемер захватит столицу и убьет архиепископа. И тогда никто больше не остановит его. Кары будут властвовать над миром…

Взгляд Жатвы скользнул по мрачным лицам сидящих под деревом людей, в глазах которых читалась обреченность и покорное ожидание смерти… или того, что много хуже погибели. Слишком хорошо знакомый ей страх.

– Чего это вы такие кислые? Смотреть тошно.

– Так не смотри, – процедил Веллан. – Скоро начнут уничтожать наш город. Тебе ведь такие зрелища по нраву?

Кто-то не удержался и всхлипнул. Жатва закатила глаза.

– Скоро мы станем одной большой семьей. Разве не здорово?

Веллан, у которого заплыл один глаз, а из рваной раны на щеке сочилась кровь, смерил ее хмурым взглядом.

– Зачем ты убила Эриха?

– А то сам не догадываешься. Я злопамятная. К тому же он все равно бы помер, так какая кому разница.

– Это очень больно – становиться карой? – тихо спросил Никс.

Жатва улыбнулась ему.

– Хуже не придумаешь. Но рановато вы носы повесили. У меня есть план.

Все недоверчиво уставились на нее, а она – на них, довольная произведенным эффектом. Потом Жатва украдкой огляделась: Маска скрылся где-то среди войска, а кары расселись в поле кружком. Никто не следил за пленниками.

– Эй, малышка, – позвала Жатва послушницу. Та сидела в траве, уткнувшись головой в колени. – Подойди, деточка. Сюда иди, говорю.

Мирт подняла на нее заплаканные глаза, утерла слезы и подползла чуть ближе, опираясь на связанные руки.

– У меня на шее ключ. Возьми.

Покрасневшие глаза девчонки округлились в испуге.

– Когда ты… – начал было Веллан.

– А тебя сейчас именно это волнует? – оборвала его Жатва и зашипела на Мирт: – Возьми чертов ключ, живее!

Если бы она могла толком двигаться, то надавала бы девчонке пощечин за нерасторопность, но вместо этого вздохнула, пытаясь успокоиться, и прошептала:

– Пожалуйста, Мирт, сохрани его. Я никому его не доверю, кроме тебя. Ты же знаешь, сколько всего пришлось пережить Сумраку. Я просто хочу… – Слова вдруг застряли в горле, и Жатве пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы вытолкнуть их: – Он заслуживает лучшего. А ты лучше их всех.

Если все речи девчонки о доброте и сочувствии были правдой, она сможет понять. По крайней мере, Жатва надеялась на это.

Мирт на мгновение замерла в изумлении и перестала всхлипывать, а потом украдкой огляделась и потянулась к Жатве. Холодные дрожащие пальцы нащупали на шее кары шнурок с ключом, который та прятала под воротником замызганного дублета.

Никс выкрал ключ в обмен на ее обещание спасти их никчемные жизни. Жатва понятия не имела, сможет ли его сдержать, но точно знала, что будет пытаться, пока она еще здесь. Ради себя. И ради Сумрака.

– Дай сюда руки, – сказала Жатва. – Я перегрызу веревки. Никакого терпения не хватит глядеть, как ты возишься.

Мирт не мешкая протянула запястья, и кара вцепилась в узел острыми зубами. Путы спали, и, когда ключ наконец оказался на шее послушницы, Жатва тихо выдохнула.

– Беги, как только будет возможность. Ты должна жить, ясно тебе? Иначе все это потеряет смысл.

Мирт кивнула и в прощальном жесте накрыла холодной ладонью руку Жатвы.

– Но как же ты?

– А я просто сделаю что смогу. – Уголки губ Жатвы приподнялись: она училась улыбаться так, чтобы не было жутко. Мирт улыбнулась в ответ – слабо и тускло.

– Тогда и мой тоже возьми, – твердо проговорил Веллан. – Он не должен достаться врагам.

Мирт вновь кивнула и на коленях подползла к нему.

– Вшит в подкладку камзола.

Послушница торопливо принялась расстегивать стягивающую его грудь бригантину, потом ощупала камзол, прорвала ткань, вытащила ключ и спрятала за пазухой.

– Что это ты делаешь? – раздался за ее спиной обеспокоенный женский голос.

Мирт вздрогнула и обернулась. Сестра Веллана стояла неподалеку, требовательно взирая на нее черными глазами.

– Он сильно ранен, и ему нужна помощь, – ответила Мирт, отодвигаясь в сторону.

Хайке кинула взгляд на разорванные веревки, но почему-то не стала поднимать шум. Она опустилась на корточки напротив брата, протянула к нему руку, словно хотела погладить по щеке, однако так и не решилась коснуться.

– Вел… Тебе больно?

Он молча глядел на нее.

– Мне жаль, Вел. Правда. Но скоро все закончится.

– Что именно закончится? – спросила Жатва, заставив Хайке вздрогнуть. – Твои страдания или его? Да ты знатная эгоистка, раз готова принести в жертву единственного оставшегося у тебя родственника в обмен на туманные обещания одного зарвавшегося ублюдка. Я слышала твои слова тогда, у Тайфри. Про избавление от боли. Маска наплел, что однажды позволит тебе умереть, если станешь помогать ему?

Брови Хайке приподнялись, она выглядела одновременно озадаченной и хмурой.

– Он обещал…

Жатва жестко усмехнулась.

– Он лжет тебе. Кары бессмертны. Ты будешь сотни лет таскать за собой свои воспоминания, сожаления и скорбь, с каждым днем лишь умножая их, пока не смиришься или не потеряешь рассудок.

– Нет, Вельдемер знает способ, – упорствовала Хайке.

Жатва чуяла сомнения в ее душе. Следовало лишь немного всколыхнуть их.

– Уверена? Очень легко подсунуть под нос несбыточную надежду, когда не осталось ничего, кроме нее. И вот ты уже исполняешь чужие приказы, совершаешь немыслимые поступки, а он лишь смеется над тобой и радуется, что так легко сумел подчинить глупую женщину.

– Ты ничего не знаешь! – гневно отрезала Хайке.

В голосе Жатвы, наоборот, появилась мягкость.

– Я знаю достаточно, чтобы понять тебя, милая. Я была на твоем месте. Но тебе повезло больше, ведь у тебя остался человек, ради которого стоит сражаться. Маска хочет сделать его карой. Разве такой судьбы ты желаешь ему? Желаешь страданий, которым не будет конца? Вечности, в которой он предаст все, во что верил, погубит всех, кого хотел спасти? Ты теперь знаешь, каково это – быть карой. Не дай ему стать таким же, как ты.

Хайке долго глядела на Жатву. Хмурилась. Ветер шевелил ее растрепанные волосы со следами засохшей крови. Темная суть добавила кротким чертам нечто хищное, но Хайке по-прежнему выглядела как простая уставшая домохозяйка. Не как убийца. Оставалось лишь надеяться, что и внутри нее сохранилось достаточно воспоминаний о прежней жизни.

Потом Хайке кинула быстрый взгляд на брата и прошептала:

– Как?

– Нужен лишь святой меч и немного крови твоего господина, – ответила Жатва.

– Нет! Я не могу!

– Ты должна, Хайке, – произнес Веллан тихо. На его лице больше не было отвращения. – Если в тебе осталось хоть что-то от моей заботливой, любящей сестры, помоги. Ради меня. Ради тысяч других детей, которых ждет гибель, и ради матерей, которым придется пережить то же, что пережила ты. Это должно прекратиться.

Губы Хайке дрогнули, но она так и не вымолвила ни слова. Вместо этого по щеке ее покатилась одинокая слезинка. Покачав головой и бросив на брата полный отчаяния взгляд, она быстро ушла.

Жатва тихо зарычала. Шансы на благополучный исход таяли на глазах.

Тем временем затянутое рваными тучами небо стремительно потемнело, предвещая дождь. Город постепенно терял очертания. Он раскинулся среди полей, точно раненый зверь, а протяжные сигналы рогов и жалобный звон колоколов были его предсмертными завываниями.

Вельдемер завершил обход войска и приблизился к карам с объемным мешком в руках. Они распределили содержимое, а несколько мгновений спустя рассеялись по полю и устремились к городу – одни безмолвно, другие с дикими криками в предвкушении скорой кормежки. Защитники Дертбурга наверху башен крепости тоже заметили это, и со стены полетели стрелы, которые не могли причинить карам вреда.

Жатва следила, как темноволосый юноша у стены раскрутил крюк. Еще мгновение – и веревка взлетела к бойницам. Другой кара уже лез вверх, вбивая кинжалы в щели между камнями. Гайсты кидались на ворота и скребли когтями по массивным створкам, дожидаясь, когда смогут вдоволь полакомиться человечинкой.

Неожиданно раздался низкий упрямый голос Йенса:

– Не собираюсь просто сидеть и смотреть на это. Давайте, парни. Попробуем перетереть веревки. Мирт, посмотри, не сможешь ли ты развязать хоть один узел.

Пленники усиленно задвигали связанными за спиной руками в попытках освободиться, с пыхтением терли узлы на запястьях о кору, сдирая кожу в кровь.

– Так какой у нас план? – спросил Веллан, глядя на Жатву.

Она улыбнулась ему.

– Тебе не понравится.

***

Веллан не мог припомнить, чувствовал ли он себя хоть раз в жизни настолько разбитым. Оставаться в сознании стоило ему невероятных усилий, и больше всего хотелось просто лечь на холодную землю, закрыть глаза и ждать, когда все это кончится.

Но вместо этого он остервенело стирал узлы веревки о кору дерева, чувствуя, как запястья становятся скользкими от крови.

Из крепости доносились крики. Кары сумели пробраться внутрь и теперь убивали защитников города.

– Маска возвращается, живее! – поторопила Жатва.

Веллан с трудом различил приближающуюся темную фигуру: зрение по-прежнему оставалось нечетким, а один глаз почти не открывался. Времени оставалось все меньше, но веревки никак не поддавались.

Нужно лишь добраться до святого клинка. Только он способен притупить силу кары.

Вельдемер был уже в нескольких шагах. Прорези маски казались пустыми глазницами – ни взгляда, ни проблеска жизни, только густая тьма. Может, он и был сгустком тьмы. Веллан не удивился бы, если бы Вельдемер растаял под его кулаком, как туман.

– Вижу, вам не сидится спокойно. Не хочется ломать вам руки или ноги, ведь темная суть не способна исцелить раны, нанесенные плоти еще при жизни. Жатва знает об этом лучше всех.

– Может, поэтому ты и носишь маску? – Жатва отрывисто рассмеялась. – Ритуал навечно оставил тебя уродом, а?

– Я ношу маску потому…

Веллан дернулся изо всех сил и ощутил, как путы ослабли. Со всей яростью, что скопилась внутри и заставляла непослушное тело двигаться, несмотря на раны и боль, он кинулся на ублюдка, который возомнил себя богом.

Кулак пролетел у самой маски. Веллан замахнулся снова, но Вельдемер вновь ловко увернулся и врезал ему в грудь. Несколько мучительно долгих секунд Веллан пытался вдохнуть, из приоткрытого рта вырвались хрипы вперемешку с кровью.

Йенс рванул наперерез, попытался схватить Вельдемера, но тот отклонился и перехватил протянутую руку. Раздался треск ломающейся кости и сдавленный крик. Маска отпихнул от себя Йенса, словно тот ничего не весил.

В то же время выживший воин кронпринца наскочил на Вельдемера со спины. Тот подставил навстречу плечо, пригнулся и с невероятной мощью перекинул нападавшего через себя. Воин уже не поднялся.

Никс кинулся в сторону поля, где в беспорядке были раскиданы их клинки, но Вельдемер преградил ему путь и нанес несколько крепких ударов. Истребитель закашлял кровью, вцепляясь пальцами в мерзлую землю.

Вельдемер легко уворачивался от любой атаки, будто мог предугадать каждую из них. Он раскидал взрослых мужчин, как детишек, не прилагая особых усилий, не дав ни одному из них и шанса добраться до святого оружия.

Его неуязвимость приводила в ужас. Но Веллану терять уже было нечего. Меньше всего сейчас его заботила собственная жизнь. Мир свернулся до точки, до одного-единственного желания во что бы то ни стало задеть Вельдемера. Причинить ему боль.

С яростным ревом Веллан снова кинулся на него. Все расплывалось перед глазами, по подбородку текла кровь, но командир Истребителей не замечал ни ее, ни жгучей боли в легких. Плечом он попытался сбить Вельдемера с ног и одновременно отправил навстречу кулак. Удар пришелся в грудь. Впервые не в пустоту, не в сгусток теней, а в живую, податливую плоть.

В ответ Маска врезал ему по лицу, потом еще и еще. Веллан попятился, начал терять равновесие и вдруг ощутил опору за спиной – шершавый ствол. Он оттолкнулся от дерева, но руки в перчатках сомкнулись на его шее.

Этот нелепый план с самого начала был обречен на провал. Все они были истощены, измучены и избиты. На что они только рассчитывали? На чудо Господне?

Веллан, хрипя и задыхаясь, тянулся то к маске, то к горлу Вельдемера, но в глазах стемнело быстрее, чем в лесу в осеннюю пору.

Конец. Теперь точно конец.

Эта мысль неожиданно принесла Веллану умиротворение. Но Маска ослабил хватку, позволяя сделать еще один мучительный вдох.

Значит, в смерти ему отказано? Значит, придется стать карой?

Еще одна вспышка боли. Сквозь застилающий глаза туман Веллан сумел различить окровавленную сталь, выходящую из груди Вельдемера и пронзающую его собственную. Они оба были нанизаны на длинный клинок, как два мотылька на булавку.

Раздался всхлип. Хайке стояла за плечом своего создателя, сжимая рукоять святого меча.

– Спасибо, сестра… – прошептал Веллан одними губами. А затем вцепился в Вельдемера и притянул его к себе.

***

По-прежнему не в силах пошелохнуться, Жатва следила, как Веллан задыхается. Ее внутренности выжигало пламя, а голова шла кругом, словно это ее душили. Узы контракта требовали защитить его, но она могла только смотреть.

Ждать.

Надеяться, что Маска убьет хозяина быстро.

Из крепости непрерывно летели предсмертные вопли сотен людей. Решетка ворот поднялась с пронзительным лязгом, распахнулись створки – и гайсты черной разъяренной волной хлынули в город. Воины Фаррахая, подняв над головами щиты, медленно потянулись к воротам, хотя стрелять в них уже было некому.

Столица вот-вот падет.

Давай же, хозяин, сдохни!

Жизнь мало-помалу начала покидать избитое, окровавленное тело Веллана, когда Вельдемер разжал пальцы. Жатва едва не взвыла от разочарования. Но тут…

Фигура Хайке выступила из теней. Святой меч шипел в ее руках, сжигая ладони, лицо исказила гримаса боли. Она вогнала меч по самую рукоять в спину своего господина. Клинок вышел из его черной груди, проткнув заодно и сердце Веллана.

Жатва видела, как тот из последних сил вцепился в Маску, не давая уйти.

Прошел миг. И еще один, бесконечно долгий.

Они стояли вплотную, будто держали друг друга в объятиях. Вельдемер дергался, пытаясь освободиться, но тщетно. Его кровь пузырилась и шкворчала на клинке.

Еще мгновение.

Хайке выпустила из рук святой меч и отпрыгнула подальше.

Руки хозяина стали слабеть, голова накренилась. Но и воля, что сковывала кровавую силу кары, рассыпалась.

Освободившись в ту же секунду и от приказов, и от чужой власти, Жатва бросилась к ослабевшему Маске и крепко его обняла, удерживая рядом с собой. А потом рассекла ладонь о клинок, добавляя собственную кровь к той жгучей смеси, что уже дымилась на стали.

Если она все рассчитала правильно, кровь свяжет их узами, а святое оружие с чьей-то чистой душой внутри укрепит эту связь, обратив ее в цепи. Пусть Жатва и правда не знала ничего о гробницах, но кое-что помнила о том дне, когда впервые провалилась в свою тюрьму, и о предшествующем этому ритуале.

Уже чувствуя дрожь под ногами, она макнула пальцы в рану Веллана и поднесла ко рту. Земля разошлась неровным алым шрамом, как только язык ощутил вкус крови, что скрепляла контракт.

Но еще до того, как покинуть мир смертных, Жатва последней, немыслимой вспышкой собственной воли схватила всю кровь, до которой смогла дотянуться. Схватила души, чтобы забрать их с собой и укрепить барьеры гробницы, что отныне должна будет удерживать уже не одну, а двух могущественных кар.

Крики сотен людей стали для нее прощальной молитвой.

Трещина в пространстве бесшумно затянулась, погасло красноватое сияние, вырвавшееся из иного мира в сумрак реальности. Жатва, ее мертвый хозяин и бессмертный советник сгинули.

Немыслимый, оглушительный, ужасающий хор сотен предсмертных криков разнесся над землями, а потом с лязгом и грохотом, со звоном металла и треском костей люди один за другим стали падать на землю. Падали воины, что бежали к распахнутым воротам Дертбурга, и те, кто уже успел ворваться на улицы. Голоса их стремительно затихали, пока не угасли вовсе. Лишь несколько чудом уцелевших солдат осталось от армии Фаррахая.

Ошеломляющая в своих масштабах кровавая жатва. Священная жертва ради спасения человечества.

– Получилось? – слабо прошептала Мирт то ли самой себе, то ли Видящему.

Она не сводила глаз с места, где закрылся проход в гробницу, будто ожидая, что земля с минуты на минуту разойдется и Вельдемер вернется.

С небес упали первые капли, словно Видящий оплакивал детей своих, коим не суждено было вернуться в Его Царствие.

– Сработало, – с волнением прохрипел Никс, поднимаясь с земли. – Черт возьми, до последнего не был уверен, что это и правда сработает. Как Жатве удалось?.. Это просто… непостижимо…

Хайке на нетвердых ногах подошла к яблоне. Здесь, в примятой траве, еще виднелись следы крови ее брата. Она опустилась на землю, прикоснулась к стволу лбом. Плечи ее дрожали.

– Что теперь? – проговорил Никс. – Воины мертвы, власть Вельдемера над тварями исчезла. Они оставят город?

У Хайке вырвался полный горечи и злобы смешок. Она не произнесла ни слова, но вместо нее говорили крики жителей, несущиеся в хмурое небо.

Карам и гайстам было плевать на все. Их занимала только кровь.

– Господи, убереги невинные души, направь руку мою и укрепи сердце мое, – прошептала Мирт развернувшейся над головой серости. – Что я должна сделать?

Она коснулась груди, нащупала висящий на шее ключ. Решимость возникла в ее душе, затмив собой ужас. Благоговение перед замыслами Видящего и бесконечная благодарность Ему за то, что Его свет не оставил ее.

Теперь она знала ответ.

Мирт поднялась на ноги и приблизилась к Никсу. Йенс лежал рядом и тяжело, натужно дышал.

– Мы должны помочь им. Помочь им всем. Как заключить контракт?

Некоторое время Никс разглядывал ее с изумлением, затем обернулся к воротам.

– Нужны только ключ, кровь и дверь. Придется идти в город. – Он взглянул на Йенса. – Дружище…

– Иди. Я полежу здесь еще немного, – прохрипел тот.

С написанным на лице беспокойством Никс сжал плечо друга и кивнул. Вместе с Мирт он поспешил к городу, в котором умирали люди от острых зубов гайстов или от когтей новорожденных кар, чьими рассудками полностью завладела жажда крови.

Густая мгла опустилась на мир. Они пробирались сквозь дождь, переступая через тела и наступая на них. Истребитель заметно прихрамывал и тихо стонал, когда раненая нога натыкалась на очередного мертвеца.

За стеной показалось зарево. Пламя вспыхнуло с ревом и треском, а языки его взвились над деревянными крышами, окрашивая небо тускло-желтым. Слабый мерцающий свет упал на перекошенные лица людей, лежащих на земле, на зияющие кровавыми провалами глазницы и распахнутые в немом крике рты.

Содрогнувшись, Мирт подавила подступившую тошноту и вперила взгляд в ворота. Она заставляла себя не смотреть вниз, когда нога в очередной раз погружалась во что-то мягкое, когда звенели доспехи или хрустели кости.

Трупы воинов усеивали землю перед воротами и часть широкой, вымощенной камнем улицы, очерчивая границу силы Жатвы. Немногочисленные оставшиеся в живых люди стенали, глядели на мир остекленевшими от ужаса глазами и пытались куда-то ползти. А между ними сновали гигантские черные твари, заставляя раненых замолчать навсегда.

Гайст кинулся к послушнице и Истребителю, стоило им только миновать ворота. Вскрикнув, Мирт вжалась в стену, а Никс выхватил меч из руки убитого и полоснул тварь по морде. Простой меч не мог причинить гайсту вреда, но замедлил.

– Быстрее внутрь!

Никс втолкнул Мирт в проулок и вновь взмахнул клинком. Гайст отпрянул, и пасть его разошлась в широком оскале, открывая взору ряды острых зубов.

Хищник прыгнул на Никса. Тот отклонился в последний момент и, когда гайст оказался с ним вровень, обрушил клинок на выпирающий из кожи хребет. Тяжелая туша упала на мостовую, но глубокая рана тут же начала затягиваться.

Не теряя времени, Никс бросился по проулку вслед за Мирт к распахнутой настежь двери. Едва они захлопнули ее, приперев спинами, как дерево содрогнулось под мощным ударом.

Ощущение ужаса и беспомощности нахлынуло на Мирт вместе с воспоминаниями. Темное помещение, в котором они оказались, до боли напоминало пустую комнату, где ее заперла мать Лакифа. Те же яростные удары в дверь, скрежет когтей и крики.

Крики…

Сестры кричали, пока твари рвали их на части и пока Мирт сидела в темноте и дрожала от страха. Она ничего не могла сделать, но теперь…

Теперь сможет. Должна.

Никс заклинил дверь, установив меч вместо засова. Нащупал в темноте плечо Мирт и спросил:

– Ты уверена? Твоя душа не вернется к Видящему, если заключишь контракт.

Мирт едва слышала эти слова за грохотом собственного сердца.

Кары – величайшее зло, которое никогда не должно было ступить на землю. Сотни священнослужителей отдали жизни, чтобы запечатать кар в гробницах, оградив от этого зла мир людей. Только что сотни душ снова были принесены в жертву. Все они пали ради тысяч живых и спасения от безраздельной власти Вельдемера. А она, послушница, которая должна всеми силами бороться с темной сутью, собирается ее выпустить.

Кощунство. Величайшее преступление против Бога и Церкви. Это противоречило всему, чему учили ее и для чего готовили.

– Но только так мы сможем остановить все это, – прошептала Мирт.

Два года она прожила с мыслью, что душа ее станет оружием в борьбе с гайстами. Заключенная в меч, она все равно не смогла бы переродиться, так что контракт с карой ничего не менял. Однако теперь Мирт принесет свою душу в жертву с радостью. Ведь в правильных руках даже темная суть может стать оружием Господа. Кара Жатва доказала это, сражаясь с гайстами.

– Мы? – переспросил Никс.

– Жатва просила меня позаботиться о Сумраке. Но что насчет нее самой?

Один ключ Мирт вытащила из-за пазухи, а второй сорвала с шеи. Сжала их трясущимися руками. Она по-прежнему боялась, ужасно боялась, но долг перед Господом и всем миром придавал ей сил.

– Я сделаю это, – без долгих раздумий согласился Никс. – Заключу с ней контракт.

– Но вдруг Вельдемер сможет сбежать, как только мы откроем гробницу?

– Стоит рискнуть. Кара может покинуть гробницу, только если выпьет крови нового хозяина, связав себя с ним. Я не дам ее Вельдемеру. Все будет хорошо. Надеюсь.

Крупная дрожь сотрясала все тело Мирт. Волнение, страх неудачи, отчаянная надежда и безусловная, всеобъемлющая вера смешались в ее сердце. Она отыскала в темноте руку Никса и вложила ключ в его ладонь. Он тоже дрожал.

– Что я должна делать?

– Просто измажь ключ своей кровью и вставь в замочную скважину.

Мирт огляделась в поисках того, чем можно порезаться. Глаза уже немного привыкли к темноте, и она различила очертания стола в углу комнаты. На нем среди посуды и остатков еды нашелся нож. Крепко сжав рукоять, Мирт стиснула зубы и полоснула себя по ладони.

***

Алый свет лился сверху, выхватывая из густой тьмы груду старых скелетов. Свежая кровь влажно блестела на костях, залитых багровым свечением.

Жатва сидела на вершине сваленных в кучу черепов и доедала сердце хозяина. В шаге от нее начиналась невидимая граница, которую она не могла преодолеть, – бесконечное черное ничто.

У противоположного края алого пятна расположился Маска. Он не сказал ни слова после того, как провалился в гробницу. Сидел неподвижно, положив затянутые в перчатки руки на колени, словно даже крушение планов и заточение на веки вечные не могли вывести его из себя.

Отправив в рот последний кусочек, Жатва облизнула пальцы и в каком-то внезапном приливе нежности похлопала мертвеца по щеке. Теплый еще. Синие глаза пока не утратили яркости. С привычным равнодушием и даже умиротворением они глядели вверх, на красное свечение, заменяющее собой и небо, и солнце.

Не таким уж плохим он оказался. Не каждый согласился бы на этот безумный план.

Хозяин поставил на кон свою жизнь, а Жатва – свою свободу, чтобы заточить Маску в гробнице.

Теперь, когда осознание произошедшего в полной мере улеглось в мыслях Жатвы, вытеснив собой гнев, она рассмеялась. Добровольно вернуться в заточение, из которого она так долго желала выбраться… И ради чего – ради мести? Похоже, с годами ее мелочность никуда не делась.

– Смеешься, когда тебе плохо, – тихо заметил Вельдемер, не глядя на нее. – Больше не нужно притворяться, Жатва.

– Что это тебе вдруг поболтать вздумалось?

– Нам с тобой еще долго сидеть здесь, а диалог – хороший способ скрасить время.

– А знаешь еще один хороший способ?

Жатва прыгнула к нему. Осколки черепов с хрустом и треском разлетелись из-под ее ног. Она сгребла Маску за воротник и рывком притянула к себе, едва не коснувшись носом деревянной маски.

Уже очень давно ей хотелось врезать этому сукину сыну, и теперь никто не мог помешать это сделать. Его сила здесь не действовала.

– Почему бы мне не раскроить тебе рожу, не выдавить глаза и не вырвать зубы? У нас впереди целая вечность. И, можешь мне поверить, такую возможность я не упущу.

Впервые – не считая момента смерти хозяина – Вельдемер оказался так близко. Жатва смогла заглянуть в его черные глаза сквозь прорези маски. Она чуяла исходящий от него запах крови и свою незримую связь с его сутью.

Маска с удивительным спокойствием накрыл ее руки своими и проговорил:

– Не сомневаюсь, это принесет тебе минутное удовлетворение. Я заслужил твой гнев, и мне жаль. Но не делай вид, будто злишься на меня только из-за того, что я применил к тебе силу. Тебя злит, что я оказался могущественнее.

С низким рыком Жатва врезала ему в грудь, потом еще раз. Затем швырнула его так, что разлетелись древние, обглоданные ею когда-то кости. Он не попытался помешать или ответить на удар. Вельдемер покорно раскинулся посреди окрашенных алым светом останков, будто давал ей возможность выместить гнев.

– В жопу иди. Именно я, связанная контрактом, с прорвой запретов, смогла одолеть тебя, хоть ты был свободен и не подчинялся никому. И кто из нас слабак?

Жатва пнула его ногой по ребрам и со вздохом разочарования опустилась рядом, обняв руками колени. Ярость угасла так же быстро, как и вспыхнула.

– Самое время рассказать, какого хрена ты там устроил, – проворчала Жатва, глядя во тьму перед собой.

Маска поднялся, разгладил смятую одежду, пропитанную кровью, и произнес:

– Желаешь услышать историю с самого начала или с того момента, как я внушил Ингольву мысль о завоевании и предложил идеальный план, благодаря которому он мог бы получить все, о чем давно грезил? А хотел он пригодных земель, отомстить за несправедливость и стереть пятно позора со своего рода, которое умудрился оставить его отец.

Вельдемер сделал паузу. Жатва повернула в его сторону голову и приподняла бровь, ожидая продолжения.

– Когда перед глазами открываются столь желанные перспективы, уже неважно, что за методы при этом использует твой слуга, многие годы умело имитирующий верность. Ингольв не позволил бы проводить эксперименты на своих людях, но охотно предоставил мне право использовать пленников на свое усмотрение. Он дал мне время, средства и возможность разобраться в ритуале обращения, а получив доступ к церковным архивам, я стал изучать и устройство гробниц. Представь, каким мир стал бы для нас без оков и хозяев.

– Для кого это – нас? Тварей, которым нигде нет места? Которые не должны существовать? Зачем? Ты наплодил бедных, никчемных созданий, умеющих только разрушать. Хорош мир, в котором все хотят сдохнуть, но не могут.

– Не забывай, что это хозяева сделали вас такими. Пустая жестокость, издевательства, пытки… Я мог избавить всех вас от этого. И я хотел. Разрушить гробницы, подарить карам свободу, которой они достойны, которую отобрали у них из страха лишиться главенства. Люди должны подчиняться нам, а не мы им.

– Не все люди жестоки… – повторила Жатва когда-то услышанные от юной послушницы слова. И едва не рассмеялась – настолько дико и непривычно они прозвучали.

– Кто внушил тебе эту глупость? Дай в руки праведника власть – и увидишь, что она сотворит с ним. Вседозволенность обнажает в людях самую суть. И суть эта всегда гнилая. Я жил среди них долгие годы, наблюдал. Они слабы, Жатва, ты и сама знаешь это. Жалкие создания, барахтающиеся в грязи и мелких дрязгах. Настоящая насмешка судьбы, что им достался контроль над карами. И что они сделали с этой силой? Они испоганили ее. Мы превосходим их во всем, но довольствуемся объедками с хозяйского стола. Разве это правильно? Разве это справедливо? Готова ли ты всю свою бесконечную жизнь терпеть унижения и боль, подчиняться вместо того, чтобы править?

Жатва вздрогнула. Сердце заныло от давней обиды. Но она была слишком горда, чтобы признать его правоту.

– Ну хорошо, ты мог бы освободить от хозяев тех кар, что уже здесь. Но зачем приводить в мир новых?

– Зачем?..

Маска взглянул на нее изучающе, словно не верил, что Жатва действительно не понимает.

– Ты разве не помнишь ничего о той пустоте, из которой мы все пришли? О чем-то за пределами жизни и смерти, о вечном холоде, мраке и одиночестве?

– Ты говоришь о доме? – насторожилась Жатва. – Я помню только человеческую жизнь.

– То место не было домом. Оно было темницей. И когда в этой темнице впервые за всю бесконечность появилась брешь, когда что-то выдернуло меня оттуда и поместило в настоящее живое тело, это казалось чудом. Так почему бы не подарить это чудо всем тем, кто еще остался там, в пустоте? Но не имеет смысла вести наши сущности туда, где мы станем рабами. Я планировал уничтожить и алхимиков, и святош, чтобы не осталось больше ни людей, способных связать нас, ни памяти о том, как это сделать.

В его голосе слышалась тоска. Должно быть, гробница похожа на тот мир, о котором говорил Маска. Если Вельдемер и правда помнил о прежней жизни, тогда нет ничего странного в том, что он всеми силами пытался остаться в мире человеческом.

– И кто же мы на самом деле? Боги? Демоны? Про́клятые души?

– Важно то, кем мы можем стать.

– Кем?

– Кем захотим.

Жатва невесело усмехнулась. Мечтатель! Сама-то она давно смирилась, что никем другим ей не стать. Она тварь, которую создали, чтобы убивать людей. И она отлично справлялась.

– Ясно. Ты хотел стать богом. Спасителем. Как ты планировал освободить нас от уз контракта?

– Думаешь, я тебе расскажу? После всего, что ты сделала?

– Ну и пошел на хрен.

– Когда-нибудь ты поймешь меня, Жатва. Думаю, уже поняла. Ты как никто мечтаешь о свободе и знаешь, что за нее можно заплатить любую цену.

Она ничего не ответила. Слова Маски посеяли в ее душе смуту. Может быть, не так уж и плох был бы мир, который он стремился создать? Мир без хозяев и правил. В нем даже каре Жатве нашлось бы место.

Она встала и подошла к трупу хозяина – доесть мясо, пока не испортилось. Как вдруг посреди черноты зажглась полоса ослепительно-белого света. Эта тонкая линия медленно ширилась, превращаясь в проем. А посреди него возник силуэт.

Сердце Жатвы ускорилось то ли в надежде, то ли в страхе. Она быстро обернулась к Вельдемеру, готовая в любой момент кинуться на него, чтобы удержать, не дать вырваться из гробницы. Но тот сидел на прежнем месте, спокойный и неподвижный. Наблюдал.

Прихрамывая, фигура приблизилась к пятну алого света. Жатва уловила знакомые запахи металла, кожи и крови, что сочилась из пореза на запястье. Усталые серые глаза встретились с ее черными.

– Привет, красавчик, – оскалилась в улыбке Жатва.

Никс, не ответив, перевел взгляд на Маску.

Сердце Жатвы забилось еще быстрее. Что, если он выберет его? Маска сильнее, гораздо сильнее ее.

– Жатва, – раздался напряженный голос в черно-алом пространстве, – хочешь заключить контракт?

Несколько мгновений прошло, прежде чем смысл слов улегся в ее голове. Жатва растерялась и обрадовалась одновременно.

– Ты что… ты за мной пришел, красавчик?

Вымученная улыбка появилась на его раскрашенном ссадинами и синяками лице.

– Нам не справиться без самой могущественной в мире кары.

Жатва в один прыжок очутилась перед ним у границы багряного сияния. Замерла в предвкушении, с болезненным нетерпением ожидая момента, когда теплая кровь, стекающая по его запястью, окажется на ее губах и откроет проход в настоящий мир.

– Ты еще пожалеешь об этом, – по привычке сказала она.

Красавчик сделался невероятно серьезным. Искренне и с некоторой торжественностью он произнес:

– Кара Жатва, я обещаю заботиться о тебе, кормить, уважать тебя, не отдавать приказов, которые ты не сможешь выполнить. Мои кровь, душа, сердце и тело станут твоими, я буду верен тебе, а взамен прошу быть верной мне до конца дней моих.

– Да ты будто замуж меня зовешь, милый.

– Сдается мне, контракт гораздо крепче брака, милая, – улыбнулся он. – Пока смерть не разлучит нас. Принимаешь ли ты этот контракт?

– Принимаю.

Рука Никса прошла сквозь невидимый барьер между тьмой и алым сиянием. Жатва вцепилась в его запястье, обнажила острые зубы, собираясь впиться в человеческую плоть, но передумала и лишь провела языком по порезу. За время их краткого знакомства красавчик оставался добр к ней, так почему бы не попытаться быть чуть меньшей сукой, чем обычно.

Надежда, что теперь все изменится, зажглась в холодном и черством сердце Жатвы. Разумом она понимала, что надеяться глупо. От людей следовало ожидать только худшего, и они раз за разом доказывали это. Может, власть изменит красавчика. Может, в душе его прячется та же гниль, что и в других.

Кровь связала их вместе – на всю смертную жизнь. Никс кивнул ей. Жатва криво ухмыльнулась в ответ. Она сделала шаг за пределы кроваво-красного пятна размером в сотню мертвецов и обернулась.

Маска по-прежнему неподвижно сидел посреди обглоданных костей. Глаза его были устремлены прямо на нее. Он мечтал о мире для тварей. Хотел показать карам, что жизнь бывает иной. Жатве даже стало немного жаль его.

Хорошая мечта, но…

– Прощай, Вельдемер, – тихо произнесла она и отвернулась.

Ее ждала новая жизнь.

Литературно-художественное издание

Анастасия Командор

Темная суть

ISBN 978-5-386-15632-9

Генеральный директор С. М. Макаренков

Продюсеры проекта Диана Смирнова, Яна Дудунова

Шеф-редактор Анна Курилина

Руководитель производственного отдела аудиокниг Марина Михаилова

Арт-директор Елена Негуляева

Ведущий редактор Надежда Волкова

Младший редактор Ангелина Курилина

Литературный редактор Наталья Маленкова

Художественное оформление Дарья Александрова

Корректоры Ирина Лукашкина, Екатерина Ветлужских

Жатва стояла между зубцами крепостной стены и любовалась пожаром. Он вспыхнул ночью в одном из домов и быстро перекинулся на соседние здания, с жадностью вгрызаясь в старое дерево.

Она прошлась по верхней галерее, приглядываясь к теням в поисках тварей, прислушиваясь к своей темной сути. Но уловить удалось лишь знакомое спокойствие.

Сумрак двигался ей навстречу, обогнув город с другой стороны. Скоро его высокая фигура вынырнула из полутьмы, разбавленной первыми лучами рассвета. Он был в крови с головы до ног. Смешанная с дождем, она текла по его щекам и шее, срывалась со сверкающего серебром святого клинка. Жатва и сама хорошенько выкупалась этой ночью, когда очищала город от гайстов.

– Почуял кого-нибудь?

Сумрак качнул головой. Алая капля сорвалась с его подбородка и осела на темном камне.

– Значит, всё.

Жатва спрыгнула и опустилась на пол за одним из мерлонов. Сумрак сел рядом, касаясь ее плечом.

– Было довольно весело.

Жатва вздохнула. Теперь, когда гайсты были убиты, а кары сбежали, появилось время на размышления. На нее вновь нахлынули сомнения, вызванные последними словами Вельдемера. Бессмысленные сомнения, ведь ничего уже не изменить.

– Надеюсь, я не ошиблась в ней и власть не испортит ее слишком сильно. Знаю, это не то, что я обещала тебе, но…

Сумрак стянул перчатки, провел прохладной ладонью по предплечью Жатвы, положил голову ей на плечо. Их пальцы сплелись, разделенная телами суть стала единой, и не требовалось никаких слов, чтобы понять друг друга.

– Пусть в этот раз все будет по-другому, – прошептала Жатва и прикрыла глаза. Ей хотелось насладиться минутами спокойствия, ведь она уже давно привыкла к тому, что тишина не длится долго. – В гробнице Маска сказал, что знает способ разрушить оковы. Если это правда, если он смог разобраться, то смогу и я.

Совсем скоро кровавым чутьем она уловила людей, что поднимались на галерею. Повернув голову, Жатва разглядела в полумраке мешковатую монашескую рясу и заляпанную кровью черную бригантину; бледное, без единой царапины лицо девчонки и разукрашенное синяками и ссадинами лицо хозяина. Мирт перебирала пальцами четки и беззвучно шевелила губами. Никс сжимал святой меч.

– Дертбург свободен от гайстов? – спросил Никс, остановившись неподалеку. Жатва кивнула. – А что кары?

– Сбежали. Все боятся меня, хозяин, ведь теперь я и правда самая могущественная в мире кара.

– Прошу, не называй меня так, – поморщился Никс.

– Как скажешь, красавчик. – Сумрак легонько пихнул Жатву локтем в бок, вызвав у нее короткий смешок. – Блондинчик? Парниша? Дружище?

Никс откинул с лица волосы, открывая свежие ссадины, синяки и покрасневший глаз.

– «Красавчик» мне вполне подходит, но у меня, знаешь ли, еще и простое имя есть.

Завершив беззвучную молитву, Мирт намотала четки на запястье, облокотилась о парапет и окинула печальным взглядом полуразрушенный, охваченный пожаром и залитый кровью город.

– Спасибо за помощь. Всем вам, – тускло произнесла она.

– Да, отлично сработано, – поддержала ее Жатва с сарказмом в голосе. – Город почти разрушен, бо́льшая часть его жителей разбросана по кусочкам, зато к вечеру проблема с погребением, скорее всего, решится сама собой.

– Командир мертв, Мад тоже, Йенс едва дышит. – Никс опустил голову, даже не пытаясь скрыть боль. – Заточение – слишком мягкая расплата для Вельдемера после всего, что устроил это ублюдок.

Светлые глаза Мирт, опухшие от недосыпа и слез, блеснули.

– Знаю, слишком много душ этой ночью покинули нас. Но теперь почти все они с Господом, и на смену страданиям их пришел благословенный покой. Сейчас мое сердце переполняет скорбь, но также и надежда. Надежда, что подобное не повторится. Видящий открыл мне глаза, указал путь, что приведет всех нас к лучшему миру. Скоро мне придется вновь просить вас взять в руки оружие. Десятки городов и тысячи людей ожидают освобождения. И мы поможем им. Вместе искореним страх перед темной сутью. Людям больше не потребуется святое оружие. Не будет бессмысленных смертей, жертв во благо человечества и торговли душами.

Никс поглядел на послушницу с сомнением.

– Но как? Если гайстов можно уничтожить, то что делать с карами? Потребуются сотни служителей Церкви, чтобы создать новые гробницы.

– Мы не станем запирать их в гробницах, – с твердой убежденностью ответила Мирт. – Сначала мы поговорим с ними. Они просто напуганы и сбились с пути, но я верю, что в каждом из них живет прежняя душа. Хайке помогла нам…

– Она хотела спасти брата, – перебила ее Жатва. – Но что-то я не припомню, чтобы она кинулась убивать гайстов вместе с нами, потому что внезапно прозрела. Хайке ушла с остальными, и, помяните мое слово, скоро мы услышим о новых жертвах. Карам нужно питаться, милая. Да и мы, если ты не заметила, помогаем вам не по своей воле, а по приказу.

– Значит, заставим их слушаться. Несколько простых правил или боль и заточение – что они выберут? Мы избавим мир от гайстов и попытаемся выстроить его заново, вместе с карами. – Глаза Мирт по-прежнему блестели, но не от слез. В них горела неистовая вера, способная спалить все на своем пути. – У нас есть два ключа, святое оружие и архивы архиепископа. Видящий на нашей стороне. И я сделаю все, что Он от меня требует.

Она стояла с гордо расправленными плечами. Не осталось и следа от той затравленной и запуганной девочки, которую Жатва увидела когда-то в углу темной комнаты.

– Звучит как-то не слишком реалистично, малышка, – усмехнулась Жатва.

– Знаю, это больше похоже на мечту, чем на план. Но Господь не просто так свел нас вместе. Я верю, мы сумеем все изменить. Мы должны.

Ее слова сильно напоминали фанатичный бред человека, ослепленного верой и первым в своей жизни подобием победы. Жатва понимала, что девчонка хочет поступить по заветам своего бога, который наставляет относиться ко всем с одинаковой добротой. Но еще она знала, что кары совсем не те существа, которых удастся переманить на свою сторону уговорами.

Даже она, Жатва, ни за что не стала бы помогать людям по доброй воле, несмотря на то, что кое к кому не испытывала больше ненависти. Новые хозяева казались не такими отвратительными, как все предыдущие, но это не значит, что со временем власть не повлияет на них. Могущество, вера и благие намерения – опасная смесь. Чего только не творили люди с именем Господа на устах!

В воздухе так и искрилось обещание новых жертв. А пока малышка Мирт играет в спасителя, Жатва поищет способ стать свободной…