Мой первый судьбабо́й произошел, когда мы осаждали крепость – в дальних землях, на холме, укрытом со всех сторон горами. Вельможа один, хозяин ее, решил объявить себя тамошним царьком. Мне еще двадцати не было, но наш воевода разрешил мне сражаться.

Победив, я сохранил жизнь врагу, а крепость вернул. Отец гордился мной и пиром в честь победы той вписал мое имя в историю. В ту ночь пели песни и слагали стихи о молодом царевиче. Отец же, поднимая кубок, ни слова не сказал о моей храбрости и свирепости. Он говорил о моей мудрости, о том, как много я дал нам, предпочтя жизнь смерти. Это была красивая здравица. Я слушал ее и соглашался, но в глубине сердца понимал: дело не в мудрости, а в жалости. Это была легкая победа и совсем не то, чего я ожидал от первого в своей жизни судьбабоя.

Позже я раз за разом делал то же: и в легком, и в тяжелом сражении сохранял врагам жизнь. Но в одной битве, в битве на Ромашке, все изменилось.

Воин, что выступил против меня, во всеуслышание спросил, не тот ли я царский отпрыск, у которого никогда не хватает мужества на последний удар? Не Владислав ли я Мягкосердечный? Не Владислав ли, боящийся вида крови? Он потребовал, чтобы, если проиграет, я все же нашел где-нибудь мужества горстку и сделал то, что до́лжно.

Я сделал. И победили мы в той битве, ни одного воина не потеряв. Поле, полное ромашки, уцелело, никем не топтанным остаться могло. Вот только не снес я обиды, как до́лжно мудрому царевичу. Позабыл обо всех договоренностях. Набросился вдруг на войско, склонившее колено пред моим отцом. И закончилось все кровавою бойней.

В тот день родилась легенда о Буре, что обрушилась на Горную страну. Не слушает ведь истинная буря никого. Никому не подчиняется. Творит, что до́лжно, что Создателем уготовано, и уходит до следующего разу. Таким был я. И стоял я там один, когда буря кончилась, а все вокруг меня лежали. И свои, и чужие. Тысячи воинов.

Вместо помощи своим я вопрошал, глядя на раненых чужих, остался ли хоть один, считающий, что нет во мне мужества. И не было у меня более судьбабоя, завершившегося пощадою. Тридцать семь побед. Тридцать семь смертей от моей руки.

На обрубок Еремеевой левой руки надели царский вытянутый щит. Правой же он крепко держал секиру, предназначенную для двух рук. Он был силен, храбр и умел. Последним поражением его на памяти моей был давний день турнира.

И вот мы вновь там же.

Я предпочел простой меч и щит, как у стражников, и встали мы друг против друга.

– Отец, ты помнишь день, когда погибла мать? – спросил он.

– Помню, – ответил я, и он нанес удар.

Первый, второй, третий – все сильные, злые, не укрытые боевой хитростью. Будто чтобы я проснулся, чтобы понял: намерения его серьезные. Что более это не игры на деревянных мечах. Что должен я одуматься, пока не поздно.

– И что это был за день?

– Это было празднование.

Он снова напал. Удар сверху, снизу, сверху, снизу, потом – тяжелым сапогом в мой щит. Я упал на колено. Он не стал добивать.

– Какое?

– Не помню. – Я тяжело поднялся. Недавняя погоня давала о себе знать. – Это была победа. Победа в какой-то битве.

– Нет. – Он помотал головой, затем направил на меня секиру и с упреком добавил: – Попробуй вспомнить, что праздновали мы.

И снова он напал – теперь бил наискось. Худой и быстрый воин увернулся бы от этих ударов, но я был не таким, поэтому пришлось отбиваться щитом. Последний удар отломил его часть и оставил на моем бедре красную борозду.

– Буря! – крикнула Марфа.

– Буря, – усмехнулся сын. – А знает ли ведьма, как ты прозвище это получил?

– Нет, – прохрипел я.

– Если останешься жива, если я погибну от рук собственного отца, вам будет что обсудить на болотах!

Он снова напал, и удары его были отточены, но не смертельны. Он ждал, пока я сдамся, ждал, пока опущу щит.

– Не вспомнил, что же мы тогда праздновали?

– Я не помню.

– А во что ты был одет? Был ли это воинский доспех?

– Не был, – вспомнил я. – Кафтан был златотканый, от отца доставшийся.

– Значит, не был пир этот с войною связан. Что же мы праздновали?

– Я не помню, сын…

Еремей снова напал, и с каждым ударом разносил он защиту мою в щепки. С последним лезвие секиры вошло в щит и застряло в нем. Дерись сын с двух рук, он бы снес мне с одного удара и щит, и наручи, и руку.

– Вспомни! – крикнул он и, вырывая секиру, забрал с собою щит, который сбил ногой. – Вспомни! Вспомни! Вспомни!

Теперь он наносил широкие удары в моем духе, сродни буре, что поразила бы легко с десяток врагов. Я уворачивался и отбивался мечом, но в конце концов споткнулся и упал. Сын опустил секиру и тяжело задышал.

– В этом-то и суть, отец. Не знал ты ничего в этой жизни, кроме войны. Это был мой восемнадцатый день рождения. День, когда принять меня должны были как защитника царства. День, когда каждый мальчик воином делается по праву природы. В тот день надкусила она яблоко ихнее. – Он указал на Марфу.

– Ты прав, – кивнул я, не в силах подняться. – Прости, что забыл. То был тяжелый день для всех.

– На следующее утро я спросил тебя про ее последние слова. Ты ответил, что забыл. – Он покачал головой. – Да, ты постарел. И памятью, и телом. Уравняем же шансы. – Он бросил секиру и получил вместо нее такой же простой меч. – Либо просто не хочешь ты битвы со мной. Лучше бы первое. Потому что вторым ты вновь меня унижаешь, как в тот день, на турнире. Вставай! Вставай и дерись!

Я встал на колено. Он снова нанес удар, и его сталь легла на мою, в разлом, что остался в моем лезвии от секиры.

– Покажи себя, отец!

Я что есть мочи оттолкнул его, и, попятившись, он ударился о прутья клетки.

– Мы оба знаем, отец, что ты не можешь проиграть, а я могу. Не погибнет от рук простого смертного мужа проклятый с рождения царь.

В тот миг понял я, на что он надеется. Хочет просто умереть от моих рук, от рук богатыря. Но не был он в страданиях своих повинен. Больше не видел я сына своего – видел израненного наихудшим отцом мальчика. Он был потерян во тьме, окружен врагами, и мир этот с самого детства создавал ему я, словно не было ничего, кроме войн и воинов, на этих войнах славу добывавших. Давно ушедший за двадцать лет, не желал он ни семьи, ни продолжения нашего рода. Он, как и тысячи других, стал жертвой моих желаний. Только Еремей был пока жив, а те уже погибли.

И Лизонька тоже погибла.

Я вызвал его на бой, надеясь вразумить, напомнить о сердце его благородном, но не заметил я, как глубоко он во тьме. Не было более других решений. Я отбросил меч. Разорвал рубаху и показал свою грудь.

– Нет, сын, на мне больше проклятия. Теперь всякий убить может. И ты можешь.

Он, ошеломленный, пригляделся. Даже без лунного света знающий заметил бы следы на коже. Не теперь. Ушли руны, когда от рук мертвячьих я пал.

Я опустился на колено, преклонил голову.

– Я сдаюсь. Нет сил, и желания тоже нет биться с сыном. И молю его, своего царя, проявить милосердие к нам.

– Не хочешь ты кровь сына проливать, – сказал он. – Это благородно. Я проявлю к тебе милосердие в память о матери, в отличие от тебя сохранившей любовь до последнего вздоха. Но в память о матери я не могу сохранить жизнь ей.

Сын пошел к Марфе, занося меч. Я рванулся за ним, но не мог ему помешать: не было у меня ни щита, ни оружия. И все же клинок Еремея не нашел цели – был отбит черным, не отражавшим солнца мечом, словно из ничего появившимся в моей руке.

– Колдовство… – Еремей попятился, испуганный. – Колдовство!

– Молю тебя, сын. Остановись.

– Это колдовство! Смотрите, что это у него на груди?! – закричал кто-то из толпы, указывая на меня пальцем.

Из-под разорванной рубахи, будто взамен рун, теперь проглядывал светящийся шрам. От сердца и во все стороны тянулись зеленые нити жизни.

– Кто ты такой?! – выдохнул Еремей.

– Я твой отец, – ответил я.

Он напал, но слабый удар его я легко отбил.

– Кто ты такой?!

– Я твой отец, – повторил я.

– Нет у меня больше отца! – вскрикнул он и ударил сверху, я же встретил удар своим, и клинок с дребезгом упал на камни площади.

– Ты не он, – проронил Еремей. Губы его задрожали, и он упал на колени.

Я разжал пальцы, и черный меч исчез.

– Верни моего отца, ведьма, – произнес Еремей, и из глаз его полились слезы. Я же обнял его, прижал к себе. – Где мой отец…

– Я тут, – ответил я. – Прости.

– Что же это творится на земле нашей… Ты не Владислав Непобедимый…

– Ты прав. Я больше не он, а может, никогда им и не был. Зато был Кровавым… Таким, видимо, и запомнюсь средь простолюда и тех, кто не хотел под крылом моим жить, да кровью своей поплатился за это. Не хочу, чтобы и мой сын запомнился тем же. И все же… прости снова. Я виноват. – Я поднял его на ноги. – В бесконечных боях и книгах о военном деле не дал я никому из вас любви и радости обычной жизни. И матери вашей тоже не дал себя. Не было у нее мужа, а у вас – отца. И прошу… не будь похожим на меня ни в чем. Прославься другим. Дружбою. Не битвой. А меня, коль Марфу простить не можешь, вместе с ней казни. Пока скакал сюда, понял я, что жизни мне без нее нет. Она не заслужила, а я всего ужасного заслужил. Много горя принес всем, – завершил я и посмотрел на Марфу. – Битвы на Ромашке могло не быть. Это я принял решение устроить побоище, не будучи еще царем. И братьев своих – старшего и младшего – я погубил там на горе. Тысячи полегли. Отец не смог этого горя вынести. Все лежали на поле брани, а я стоял. – Я поднял секиру с земли. – Этим оружием в тот день я лишил жизней полсотни простых вояк. Бурею прошелся по врагу страны моей и имя это заслужил я там.

Затем я обернулся ко всем жителям Солнцеграда.

– Двенадцать войн я затеивал, будучи вашим царем! И вы запомнили меня Владиславом Непобедимым, а те, кто за стеной, знают меня другим – Кровавым! И того не изменить мне, сколько бы дел хороших ни делал… Но, – я замолчал, оглядел народ, которым управлял, остановил взгляд на сыне и последнее сказал: – Месяц назад я вернулся на то поле, где бойня состоялась. Где не было места шага ступить – везде поверженные. Знаете, что там сегодня? Поле, полное ромашки. Как будто и не было ничего. На то надеюсь – как бы человек ни пытался другого человека жизни лишить, а земля всегда будет жизнь возвращать.