Мы вновь шли через лес. Дорога испортилась: то сплошная грязь, то широкие трещины, оставленные весенними дождями. Я пытался вспомнить эти места, ведь сорок лет назад мы поднялись на Ромашку, пролили там кровь, дали ей имя…

После той битвы мы верили, что враг с этих гор больше никогда не явится. А теперь явился, да такой, какого не ожидали. Не человек. И даже не дракон. Жмурово войско, коль Мурка не врет. Я посмотрел на него и в который раз спросил на всякий случай:

– Эй, Мурка. Ты ведешь нас к таким же, как ты? К мертвякам?

Он закивал.

– Они злые и пытаются убить людей. Так ведь?

Мурка подумал, посмотрел на Марфу.

– Чего? – спросила она. – Злые вы иль как?

Он кивнул, ступил в грязь и опять остался без ноги. Принялся ее выдергивать.

– Коль они все такими там будут, управимся мигом, – усмехнулся я.

– Ты уж попытайся. Эти жмуры измучили… – Марфа вдруг замолчала. Она шла впереди, а потому раньше нас увидела преграду – дерево, поваленное на дорогу.

Я слез с обоза, держа в руках топор.

– Это плохо. Чего делать будем? Долго провозишься, дровосек.

– Топор не для этого взял… – ответил я, внимательно вглядываясь в деревья вокруг. – И ствол тут не дурной. Подозрительно все это выглядит. Будто для того, чтобы путников останавливать.

Я подошел ближе и ровно по центру ствола увидел насечки. Кто-то уже пытался прорубить себе путь, и, видимо, для него это закончилось плохо, ведь рядом, на торчащей веточке, висел его амулет на серебряной цепочке. Я снял его, посмотрел и нашел выведенные руны. Читать и понимать их не умел, но уж больно на мои походили. Быть может, защитные? Вот только вряд ли они защитят от…

Опять истошный человеческий крик раздался снизу, с левой стороны от дороги. Чудень медленно побрел к густым высоким кустам, гортанно рыча.

– Чудень, нет, – произнес я осторожно. – Все уходим в лес. – Я указал наверх. – Чудень, ко мне.

Он нехотя подчинился. Я подпер камнем обоз и освободил Маришку от упряжи.

– Быстро уходим с дороги.

Мы нырнули в заросли и через сухие ветви, листву, паутину да кочки начали подниматься по склону.

– Жить, жить, жить. Как хочется мне жи-и-и-ть, – запел под нос Соловейко.

– Меньше пой, больше ногами двигай! – велел я и тут же услышал истошный рев: будто ярость медведя смешали с бешенством больших диких кошек востока.

Через мгновение нечто вырвалось из леса на дорогу и разломало обоз в щепки. Мы все замерли, видя сквозь кусты лишь очертания серой высокой твари.

– Помереть решили?! – закричала Марфа.

Я оглянулся, но не нашел ее рядом.

– Дубень, лезь на дерево!

Посмотрел выше – и вижу, как она лезет на дуб, да так, словно на деревьях выросла. Я рванул туда же, остальные – за мной. Первым хватанул Чуденя, велел:

– Наверх, быстро!

Чудень, обнажив когти, на диво легко начал карабкаться к Марфе. Следующий был певун – тяжело дыша, будто пытаясь всосать весь воздух горы, он добрался до меня и повалился на колени. В тот же миг страхолюдина ринулась к нам. Это существо стояло на двух ногах, серая лохматая шерсть окутывала его полностью, маленькими черными глазками оно смотрело на нас, а длинные, словно ножи, когти легко могли растерзать нас в клочья.

– Ты ведь не врал, когда говорил, что всяку тварь погубить успел? – спросила сверху Марфа.

– Всяку, – проронил я. – Но такую вижу впервые. Вверх!!!

Схватил Соловейко и почти забросил на ветку, затем наконец полез сам. Вижу – а тварь-то отвернулась, интерес ко мне потеряла. Куда смотрит-то?

Ох, Маришка…

Застряла уздечка кобылы в ветках немного в стороне. Пыталась рывками освободиться, но не могла. Разгребая с пути когтищами все, что мешалось, тварь направилась к ней. Не спешила, будто понимала: не денется никуда добыча.

– Это ша-а-анс! Сбеж-и-им, пока не смотрит на нас! – крикнул Соловейко.

– Лучше сам погибну, чем отдам Маришку на съедение! – ответил я, спрыгнул и закричал: – Эй, тварюга! Вот она я – пища твоя! Иди сюда!

Поднял булыжник, бросил в нее, попал в сгорбленную, перетекавшую мышцами спину. Такое дело страхолюдине не понравилось. Развернулась ко мне. Присела на задние лапы. Знал я позу такую – всяк дикий зверь перед броском ее принимает. Этот еще и оскалился, а морда будто человеческая, хоть и не видел я там ни мысли разумной. Нет, тварь это, с которой мне нужно сразиться.

Обошел ее кругом, встал перед лошадкой своей, резанул уздечку – и сбежала Маришка выше в гору. Но страхолюдине она уже интересна не была.

– Иди сюда! – закричал я.

Сорвалась с места гадина зубастая и ринулась ко мне с ревом оглушающим. Я же сжал покрепче оружие. Ух, пытался избежать я пролития крови в походе этом. Видит Создатель, пытался…

Остановилась страхолюдина на полпути. Посмотрела вбок на того, кого опять забыл я. Мурка ковылял в нашу сторону. Споткнулся о ветки, слетела черепушка и под ноги твари покатилась. Подошло к нему тело костлявое, подняло черепушку, посадило на позвоночник и посмотрело на страхолюдину, затылок гладкий почесав. Страхолюдина подняла лапу и вдарила по Мурке. Разлетелся на костяшки, будто и не было его. Опять села тварь на задние лапы, готовясь броситься на меня. Я приготовился еще раз. Остановилась. Подняла передние лапы – повылезали из-под них косточки. Выкатилась из кустов круглая черепушка и давай заново в Мурку собираться. Страхолюдина терпеливо дождалась – и другой лапой в обратную сторону кости отправила.

В третий раз приготовился я к бою. Оскалил зубы, чтоб от твари в злобности не отставать.

– Да чтоб тебя, Мурка! – ругнулся на него, отступая немного.

Тот собрался в третий раз. Прошел меж нами. Поднял с земли шишку, рассмотрел с интересом детским и протянул страхолюдине. Решила та более не резвиться и схватила Мурку за туловище. Начала трясти, словно псина – игрушку тряпичную, уму животному не поддающуюся. Полетели косточки во все стороны.

– Оставь Мурку! – велел я, стоя уже гораздо выше.

Страхолюдина выбросила то, что осталось от жмура, и шагнула ко мне. Я тут же вдарил в дерево гнилое, что упасть пыталось многие годы, да никак не могло. Зато после топора моего рухнуло: набрал ствол мощи, стукнул страхолюдину и накрыл собой. Зверь заревел! Когтями заскреб по стволу, пытаясь вылезти, но я несколькими ударами еще одно деревце повалил на первое, и еще одно. Два небольших помогли третьему зверюгу удержать. Подскочил я, взобрался с криком на ствол прямо над нею, занес топор… а она вдруг замерла, успокоилась, будто смирилась с участью своей.

– Убе-е-ейте же! Убейте страхолюдину-у-у! – то ли запел, то ли завопил певун с дерева.

Нельзя тварь такую оставлять живой, подумал я и еще раз занес топор. А она смотрит на меня, а затем глаза ее окрас меняют и вовсе закрываются. И через мгновенье уже слышу, как сопит она. Все равно… нельзя такой доверять. Притворяется, знаю ведь. Как отвернусь, так вскочит.

Рядом Мурка, вновь собранный, встал. С земли ту самую шишку поднял, подошел к твари, постучал по груди, будто будит ее, но ничего не вышло. Пожав плечами, вставил шишку в лапы, на которых когтей больше не было. Как у хищника обычного, вернулись туда, откуда вылезли. Точно спит.

– Ах! – закричал я на зверюгу, всем сердцем убить желая, но дал клятву ведь не лить кровь. А у нее она точно есть.

Спрыгнул с бревна. Услышал за спиной вопль Марфы.

– Бу-у-уря-я-я! Спасайте! – позвал Соловейко. – Ма-а-арфу спасайте!

Подбежал я к нашему дереву – лежит Марфа без сознания, под ней несколько веток сломанных, а на лбу кровь видна. Благо дышит хоть.

– Сказа-а-ала, что попытается помочь вам, вни-и-из полезла, ветка под ней сломалась, и упа-а-ала она с высоты!

– Тоже мне помощница! Марфа, Марфа!

Посмотрел я на тварь – так и лежит, будто убиенная. Закинул непутевую старосту на плечо, и всей компанией побежали мы в гору не оглядываясь. Быть может, со страху, да и из желания жить не останавливались мы. Перебирали ногами как могли, и вскоре вновь оказались на тропе нашей, а там Маришка травку жует, и на голове ее Клюв сидит.

– Ну и где ты был? – отчитал я совенка. – Коль спросишь меня о том же, знай, мы в лесу умирать собирались.

– У-у!

– Ты должен был лететь впереди да высматривать всякое!

– У-у?

– Потом поговорим! А сейчас деру.

Уложил Марфу на кобылу – и пошли мы по тропинке, оглядываясь назад.

– Ну и зве-е-ерь… – пропел певун. – Хотите иль нет, господин Буря, но обязан я из пережитого сегодня песнь сотворить. Как богатырь зверя лесного одолел. Как сгубил тва-а-арь окаянную.

– Не сгубил я ее. Небось спит еще.

– Всяку песнь не грех приукрасить. Жи-и-ил в Солнцеграде храбре-е-ец удалой. Одна-а-ажды…

– Никаких песенок.