Шли мы довольно бодро. Тропа была хоженая, широкая: люд явно ее приспособил и для обозов. Разве что крутоват местами подъем, но тут мы с Чуденем помогали Маришке и к обеду оказались достаточно высоко.

Впереди ожидала более ровная часть пути, с высокими деревьями. Я всегда задавался вопросом, откуда берутся горы, где одна сторона лесами величавыми облагорожена, а вторая будто и неживая. Старцы говаривали: это потому, что с одной стороны Солнцебог встает, а с другой уже отворачивается и милости лишает своей. Теперче ясно, что Солнцебога никакого нет, а светило над нами – просто подарок от Создателя. Поэтому тайна гор тайною и осталась.

Только вошли в лес, как прилетел Клюв. В когтях держал он кошель. Песенник обрадовался:

– О-о-ох польза, польза от птицы есть!

Забегал вокруг него Чудень: словно ждал, когда певун схватится за штуку эту свою, звуки издающую.

– Де-е-енюжки-деньжата…

– Нет.

Соловейко гусли убрал, а Чудень заскулил, но затем вдруг оживился, побежал вперед и вернулся с сапогом.

– Не к добру, – произнес я с нехорошим предчувствием в сердце. Тень от деревьев, будто наперегонки взбиравшихся на гору, накрыла нас. – Замедлим ход и будем смотреть во все глаза. Певун, не поднимай шума ни инструментом своим, ни голосом, не то усажу тебя на него и как на санках отправлю вниз.

– Понял ва-а-аш наказ… – заунывно пропел он.

– Клюв, смотри. Чудень, принюхивайся. Марф… – Мы встретились глазами и разом отвернулись.

Выше нашли шляпу одного из разбойников, смешную, с перышком гусиным, и нож нашли окровавленный.

– Быть может, одни разбойники грабят других? – поделился я мыслью. – Коль не на единственной дороге, то где ж грабить?

К обеду мы с Маришкой замедлились – не столько из-за ее усталости, сколько из-за моей ноги. Нужно было привал сделать. Перекусить остатками еды да отдохнуть. Последней каплей стал истошный крик, пронесшийся над нами, распугавший птиц и мелкое зверье. Мы как раз вышли на скалистую часть, без леса, и решили остановиться. Там открылся красивый вид – на земли, оставленные за спиной.

Тянулись леса, мной от колдовства очищенные, а за ними долина, в конце которой, будь у меня с собой окодаль, может, и разглядел бы Солнцеград – дом родной, величавый, надежный, что скала. И народ там живет городской, не простолюд всякий. Грамотный, культурою окутанный и благодарный царюшке мудрому и благородному.

А затем вспомнил я, что не царь я больше, а такой же простолюдин в изодранной рубахе. И живу я во-о-н на том болоте, да и нет там у меня пока ни дома, ни огорода. И кровати нет, и подданных. Нет коня боевого, доспехов блестящих и секирушки нет, одним только видом страх вселяющей в сердца врагов. Никакого оружия нет. А есть изба временная, острог с воротами, не открывающимися как надо, да живность чудная и бестолковая. Кроме Маришки.

Ух, ничего, построю еще дом себе! Ух, будет он…

– На, – сбила Марфа гордый полет мыслей царских.

Посмотрел на нее, а затем на протянутую руку с горбушкой.

– Сами ешьте. До ночи подниматься будем.

– А тебе силы не нужны? Отставать начинаешь. – Она посмотрела в мои глаза. Не выдержал взгляда, отвернулся. – Могу ногу перевязать, коль чего случилось. А может, усадим тебя на обоз и все вместе толкнем. Нам ты еще нужен для целей скрытных.

– Каких таких скрытных?

– Чтоб было кого страхолюдине скормить, когда появится. Тебя ему на неделю хватит.

– Все шутки шутишь. Сами ешьте, – повторил я и сел на валун.

Ветерок ударил в лицо, обласкал седую бороду, раздул рубаху. Вспомнил я, как люблю природу родную. Там выше, за горой, уже чужая будет, неправильная какая-то, а потому насладиться надо этими видами в последний раз. Вдруг не вернусь уже домой? Убьют крестьянина, очень на царюшку покойного похожего.

Марфа на другой валун присела. Пнула камешек, и тот колесом укатил вниз, пока в дерево с треском не ударился. Три вороны с него полетели вверх.

– Вороны… – произнес я. – По ним мы понимаем, насколько земли колдовством отравлены. Близ Солнцеграда ни одной нет. В деревушке твоей видел. А на болоте моем на каждом дереве сидят, смеются над потугами моими жизнь спокойную начать. Гадят на голову и плечи, бесхозные вещи воруют, проклятые птицы. И за нами от самого дома следуют. И всегда три. Будто учет ведут, пока не доберемся до… куды бы мы ни шли. И убьем там… не знаю, кого собрались убивать.

Марфа пожала плечами, ловко ухватила палку, уперлась ею в камень и встала.

– Ты где так палкой своей управляться научилась? Видел я, как по головам разбойников барабанила.

– Я ведь сказала: отец как мог оберегал. Кое-чему и обучил.

Она пошла ко всем, а я бросил ей вопрос следом:

– А старостой как стала?

Марфа обернулась.

– В Хвойной поселилась. Местные прознали, что в грамоте разбираюсь. Дед Серема даже подумывать начал жениться на мне.

– Дык он же дед!

– Это он сейчас дед, а лет двадцать назад как ты был, – она посмотрела на меня оценивающе. – Правда, ростом по пояс тебе и широтой с твою руку, и все же подумал староста вторую жену взять – молоденькую девицу. Какой шум поднялся… и смех за спиной. Я, конечно, согласия не дала, да и супруга его вразумила, однако в помощницы его я все же напросилась. В делах расчетных польза от меня была. Казну считала и урожай, читала указы царские и отвечала на них от его лица. Он поначалу кружил подле меня, но когда потерял детей своих и жену, добрейшую ко мне, – отдал разум. Стало ясно, что Хвойной новый староста нужен. Выбирали из мужей разных. Никак договориться не могли. То подерутся, то козни строят за спиной, и так целый месяц. Все устали от распрей, и собрала я их однажды на совет перед всеми жителями. Давай примирять медом да питьем услащать. Грызню тушить. Задобрились все, и вдруг озарение им пришло: раз Марфа способности такие к общению имеет и грамотой одна на десять верст владеет, почему б ее не взять в старосты? Спьяну порешили – единогласно. Наутро-то поняли, что наделали, и схватились за головы: что соседние деревушки скажут? Засмеют же. А царь Владислав? Разгневается, что женщину в старосты взяли, что мужей на тридцать хозяйств не нашлось. И приходят ко мне, видят, что на должности своей я за ночь много проблем деревенских решила: порядок навела в расчетах, даже встретить успела порученного царя, рассказать об успехах в весенних сборах. Да и вообще, все в Хвойной меня любили, за веселый нрав, хитрость житейскую и красу мою необычную…

Тут Марфа прервала рассказ и зыркнула на меня: поведусь ли на игры ее? А я не повелся. Ни на чью красу больше не поведусь. Сколько бы ни пытались после смерти Лизоньки женить меня, ни на кого не посмотрел. И в эти, другие, ненашенские переливающиеся, красивые глаза я тоже не посмотрю. И на ухмылки, да брови игривые, да курносый нос, – ни на что.

– И чем закончилось?

– Порешили, что для царя-батюшки и подручных его Серема старостой останется. А встречи захотят – хворает, не может уважить. Но помощница – другое дело. Вот и обернулась я старостой не по указу, но по делу.

– Послушай тебя, так хитрость твоя житейская пригодилась, – заметил я.

– Ты это о чем?

– Будь я царем и услышь этот рассказ, решил бы, что все это провернула ты сама, деревней заправлять захотев. И старосту с ума свела, и женушку его отравила, и каждого мужчину, на старостование способного, охмелила, охмурила.

– А может, и так! – ухмыльнулась она и спряталась за обозом. Я пригнулся – нет ее ног за колесами. Поднимаюсь, а она уже среди поклажи сидит. – А может, и нет. Коль виноватого ищешь, взгляни во-о-н туда. – Она указала на край долины.

– А там что?

– А столица наша да царюшка твой. За которого ты головы рубить шел вражеские. За которого землю от «скверны» очищал.

Она спрыгнула наземь, обошла обоз. Я за ней.

– Нет больше его.

– Его нет, а указы есть.

– Он то-тут при чем?

– Не я Серему нашего разума лишила, а царь. – Она поправила уздечку Маришки, погладила ее по загривку. И вновь куда-то юркнула, я – опять за ней. – Не он ли воевал с кем ни попадя? Земли под рукою своей собирал? Было дело?

– Было! – возмутился я.

Не догнать. Пошел в обратную сторону. Сменила она голос на мужской и заговорила:

– Но это ж ради людей простых! Вот, смотри, сколько земель очистил. От столицы до этой горы. И так во все стороны.

Обошел – не нашел. Снова в обозе сидит. Смотрит на меня так, как Лизонька смотрела, когда провинность мою знала.

– А сколько людей погубил царь твой? – Она встала, подошла ко мне и взялась за бортик. – Об этом не думал? Коль только из одной Сереминой семьи пятерых молодцев где-то на поле брани схоронить пришлось?

Долго искал, что ответить. Что она понимает в делах царских, в делах военных? Что знает о том, как тяжела корона, как трон неудобен, когда слушаешь донесения со всех сторон? Когда царство целое ждет твоих решений? Пусть думает что хочет, но я всегда пытался делать все как надо. По уму. Для народу.

– Уже неважно. Нет больше Владислава Непобедимого. Сгинул он, – сказал я.

– И поделом Кровавому, – кивнула она и спрыгнула с обоза – Да вот беда… Когда покидала деревню, приходили царские поручные. Говорят, сын его, новый царь Еремей Победоносный, так он себя прозвал, войско собирает в поход новый. Увели двух мальчишек лет шестнадцати от роду. Царя нет, а дело живет. Так получается.

Ушла она вперед и, оказавшись выше на дороге, крикнула:

– Может, и ты, Буря, сгодишься в его отряд? Вижу, еще молод да удал, а души губить тебе все еще хочется. По глазам вижу!