Шесть недель спустя Лука сидел перед кабинетом профессора Бенедетти, когда она вывернула из-за угла и поспешила к нему по коридору, слегка балансируя с высокой стопкой книг в руках.

– Простите, что задержалась, – извинилась она. – Мои занятия сегодня закончились слишком поздно.

Профессор Бенедетти всегда выглядела спокойной, даже если запыхалась. Она одевалась безукоризненно, ее белые волосы были уложены идеально, а шею обвивал яркий шарф.

– Пойдемте, Лука, – пригласила она, улыбаясь и открывая дверь в свой тесный темный кабинет на пятом этаже «Гамильтон Холл». Она положила книги на стол и села напротив него. – Итак, вы в середине первого семестра. Как идут дела?

– Хорошо, – ответил юноша, сделав неуверенный жест рукой.

– Год начался тяжело, – признала она. – Но все уладилось, и, по крайней мере, жизнь в кампусе вернулась в нормальное русло. На прошлой неделе я видела вашего наставника, и он очень хорошо о вас отзывался. Мне было очень приятно узнать, что литературный журнал принял один из ваших рассказов. Браво.

«Да, начало было трудным», – подумал Лука. Он приехал в Нью-Йорк за неделю до нападения на Всемирный торговый центр. Достаточно сложно знакомиться с новыми людьми, когда все на взводе и подпрыгивают при малейшем шуме. Затем пришло сообщение профессора о том, что она обнаружила некоторые новые сведения о семье его отца. Она, вероятно, думала, что обрадует его, но, как ни странно, новость произвела противоположный эффект и окончательно выбила его из колеи.

Он уже давно решил для себя, что ему вполне достаточно того, что он знает о своем отце. Паоло был тем человеком на фотографиях, о котором рассказывали его дедушка с бабушкой и другие жители Фаволы. Для Луки он не был евреем, как люди, которых он увидел синагоге в Генуе, не был беженцем из Восточной Европы, о которых он читал в книге профессора. Поскольку у юноши не получилось совместить два совершенно разных мира, он выбрал только один: близкий и знакомый.

История Примо Леви уже начала нарушать хрупкий порядок в его голове. Леви вырос недалеко от Фаволы, в итальянском доме, не слишком отличавшемся от его собственного. И все же Леви был евреем, над ним издевались в школе, его заключили в концлагерь в Фоссоли и в конце концов депортировали в Освенцим. Леви доказал, что человек может охватить оба мира. Паоло Тавиано не подозревал о своих еврейских корнях. И хотя у Луки все немного иначе, он всегда полагал, что сможет узнать только несколько скудных и несущественных подробностей об этой своей половине. Что, если Бенедетти расскажет ему более полную историю? Эта мысль пугала Луку. И все же он постоянно думал об этом и в последующие дни и недели звонил и заходил в кабинет профессора уточнить, удалось ли ей выяснить что-нибудь новое.

– Вы должны быть счастливы, Лука. Это большая честь для первокурсника – опубликовать рассказ в литературном журнале.

В том-то и дело, что он не чувствовал себя счастливым. И это не было связано ни с рассказом, ни со школой в принципе, дело было в его отце. С одной стороны, он хотел узнать больше, с другой – боялся, что это каким-то образом изменит его отношение к самому себе, к бабушке и дедушке, к Нине, к Италии.

– Вы скучаете по дому? В начале учебного года это случается со многими иностранными студентами. Они не приучены жить вдали от дома, как американцы. Но это быстро проходит.

– Нет, причина в другом. Я не могу перестать думать о своем отце.

Она чуть подалась вперед и пристально посмотрела на него.

– А, теперь понимаю. Вы ждали новостей. Ну что ж, тогда я рада, что позвала вас. – сказала профессор и разгребла середину стола, чтобы освободить место для папки, которую достала из сумки. – Сегодня, если позволите, мы поменяемся ролями. Сегодня рассказчиком буду я. Va bene?[37]

Он кивнул.

– В Ассизи есть маленькая церковь Сан-Игнацио, – с улыбкой начала она. – Во время войны духовенство Сан-Игнацио решило, что не может сидеть сложа руки, когда немцы и их пособники сажают в тюрьмы и убивают невиновных. Они рисковали жизнями, чтобы помочь этим людям.

– Как Туринская церковь, которую мы посетили с раввином Иосифом и его семьей, – сказал Лука.

– Санта-Кьяра. Да, они делали то же.

Два года назад во время второго визита раввина в Италию старый священник устроил им экскурсию по Санта-Кьяре. Отец Монтальдо объяснил, что они переодевали еврейских беженцев в одежды монахов и монахинь, представляя их служителями соседней церкви. Большинство из них не говорили ни слова по-итальянски, и поэтому им было приказано молчать, когда они сталкивались с итальянской полицией или гестапо. Во время набегов беженцы прятались в подвале, в темном, сыром помещении подземных склепов. Раввин тогда сказал священнику, как ему жаль, что бабушка и дедушка Сары не нашли подобного прибежища, чтобы укрыться и выбраться из Италии живыми.

– Сестра Нунциата, монахиня из Сан-Игнацио, – продолжала Бенедетти, – вспомнила молодую пару из Праги, Якоба и Сабину Гавел. Мужчина был врачом и оказал неоценимую помощь другим беженцам и служителям монастыря. Он даже приготовил для сестры Нунциаты специальный отвар, облегчивший ее мигрень. Пара покинула Прагу вскоре после того, как в тридцать девятом году немцы вторглись в город. Один из пациентов доктора, правительственный чиновник, предупредил их, что фашисты готовят облаву на евреев. Они отправились в Югославию, в маленький городок в сорока милях от Загреба, еще не пострадавший от войны. Где спокойно жили в течение года, пока усташи – хорватские военизированные группы – не начали охоту на антифашистов, евреев и цыган.

Лука читал об усташах и их зверствах.

– Но ведь Италия в то время контролировала Югославию, верно?

– Да, – ответила Бенедетти, – и это было удачей для Гавелов, потому что итальянцы постоянно противостояли немцам и хорватам. Они обеспечили безопасный проход в Италию многим беженцам. В конце концов Гавелы оказались в еврейском гетто в Риме. Несмотря на строгие расовые законы Муссолини, они свободно жили там до осени сорок третьего, пока в город не въехали немецкие танки. Сам доктор Гавел находился в старой синагоге, когда туда вошло гестапо, требуя известный выкуп в пятьдесят граммов золота в обмен на безопасность общины. Он сразу понял, что это уловка.

– Доктор Гавел был умным человеком, – сказал Лука, хотя уже начал задаваться вопросом, почему профессор все время говорит об этом человеке. Какое отношение он может иметь к нему?

– Доктор Гавел, – продолжала она, – также был дальновиден в налаживании связей. Он договорился встретиться в Риме с одним из представителей ДЕЛАСЕМ, который организовал сеть церквей и монастырей по всей Италии, предоставлявших еду, кров, поддельные документы и медицинскую помощь местным и иностранным евреям. Он и его жена должны были уехать в Сан-Игнасио, в Ассизи. План состоял в том, чтобы в конечном итоге переправить их контрабандой в Северную Италию с помощью местных групп Сопротивления, а затем через границу в нейтральную Швейцарию.

– Но вы упоминаете только о двух Гавелах, – заметил Лука. – Если у них не было ребенка, они не могут быть мне родственниками, верно?

– На самом деле, когда в ноябре Гавелы прибыли в Ассизи, – продолжала профессор, – Сабина Гавел была на восьмом месяце беременности.

– О! – задохнулся Лука, и его сердце заколотилось в груди.

Оказалось, это не просто одна из многих историй, собранных Бенедетти для ее исследования. Это – его история.

– Сестра Нунциата никогда раньше не сталкивалась с беременными беженками и не представляла, как будущая мать сможет путешествовать в ее состоянии. Случилось так, что ребенок появился на свет рано, роды принял сам доктор Гавел. Появление малыша, по мнению сестры, еще больше ухудшило положение. Конечно, они не выживут в дороге с плачущим младенцем. Она умоляла отца оставить ребенка с ней. Обещала позаботиться о нем, пока пара не вернется и не заберет его. Но Сабина отказалась расстаться со своим мальчиком.

Профессор на мгновение замолчала, наблюдая за юношей.

– Своим мальчиком? – после паузы переспросил Лука.

– Да. Его звали Даниэль, – сказала профессор. – Даниэль Гавел. – Лука откинулся на спинку стула, пытаясь собраться с мыслями. –  Вы в порядке?

Внезапно он снова оказался в Санта-Кьяре, сыром, холодном подвале монастыря, где прятали беженцев, таких, как Даниэль Гавел и его родители. Это заставило юношу вздрогнуть. Все стало реальным, как только прозвучало имя. Его отец был кем-то другим до того, как стал Паоло Тавиано. Кем-то совсем другим!

– Гавелы уехали из Ассизи со своим ребенком, – рассказывала дальше профессор, – и именно крики Даниэля услышал твой дед, когда группа беженцев пересекала лес неподалеку от его фермы. Фашисты тоже могли слышать крики. Возможно, именно так они и обнаружили место, где прячутся беженцы.

Лука вспомнил, как странно вел себя Nonno все эти годы: вспышки гнева и долгие исчезновения, незаживающая рана на ноге.

– Вы уверены, что мой дед не имеет к этому никакого отношения?

Нет, Бенедетти, в отличие от Бартоломео Витуччи, ни в чем не была уверена касаемо Джованни.

– Мы никогда точно не узнаем, что произошло в тот день в лесу, – сказала она. – О том, как фашисты нашли беженцев раньше партизан, о том, как ваш дед договорился с доктором Гавелом, о том, как клочок бумаги оказался в кармане Ламбертини. Единственное, что известно наверняка, так это то, что если бы не Джованни, Даниэль Гавел тоже мог погибнуть.

Лука изучал ее лицо, пытаясь понять, не скрывает ли она ради него какие-то факты или неприятную правду. Или ради дедушки, который не был его дедушкой.

– Как только я узнала о Якобе и Сабине Гавел, – снова заговорила профессор, – я связалась с чешским правительством и несколькими еврейскими организациями, чтобы выяснить, что мы можем узнать об остальных членах их семьи. Плохая новость заключается в том, что Гавелов больше не осталось. Все родственники Якоба, всего восемнадцать человек, были убиты в Терезиенштадте или Освенциме. То же самое вполне могло случиться и семьей Сабины, с Новаками.

Выходит, родственников по отцовской линии у него не осталось.

Профессор с улыбкой покачала головой.

– Но я сказала: могло случиться. У вашей бабушки, как удалось выяснить, была кузина, которой удалось выжить.

Лука подался вперед, волосы встали дыбом даже на его руках.

– Сейчас мы пытаемся ее найти, – заключила Бенедетти.

Лука вышел из кабинета профессора в оцепенении. Что означала вся эта новая информация? Сможет ли он объединить историю семей Гавел и Новак из Чехословакии – страны, в которой он никогда не был и о которой почти ничего не знал, – со своей собственной историей? Ему нужно было обсудить это с тем, кто способен спокойно в этом разобраться.

– Отличная новость, – сказал Самуил. Лука застал его занимающимся в своей любимой секции библиотеки Лоу. – Возможно, у тебя есть родственник, о существовании которого ты и не подозревал. Кровный родственник. Тебя это взволновало?

Лука не был уверен, что ответ – однозначное «Да».

– Мой отец прав, – продолжал Самуил. – В тебе столько разных нитей. Ты – запутанный клубок, или микс, или как там он еще любит говорить. Гены ашкенази, как у наших отцов, итальянские гены твоей матери. И я уверен, что если бы мы изучили твои хромосомы, то нашли бы гораздо больше нитей. Знаешь ли ты, что каждый из нас несет в своих ДНК около ста тысяч фрагментов вирусов, не генов человекообразной обезьяны или шимпанзе, а именно вирусов? Это более пяти процентов нашего генома.

– Ну, я не очень-то чувствую себя вирусом. Или миксом. Я иностранный студент в Колумбийском университете, который чувствует себя как дома в Casa Italiana[38], разговаривая по-итальянски с людьми из своей страны.

– Я понимаю. Это происходит у всех, включая меня. Нам удобнее всего держаться в том племени, в котором мы родились. Но у тебя есть шанс стать кем-то большим. Гены внутри нас делают нас теми, кто мы есть. Как ты можешь их игнорировать?

«А я и не могу», – подумал Лука.

– Кроме того, ты всегда был любознательным, стремился исследовать новые районы города, знакомиться с новыми людьми. Разве ты не хочешь узнать больше о своих настоящих дедушке и бабушке из Чехословакии и о кузине твоей бабушки?

Самуил был прав. Он больше не в силах сопротивляться своей природной любознательности. Все эти годы Nonno стоял у него на пути, но теперь придется его отодвинуть. Было ошибкой скрывать правду от его отца, от Луки. Паоло умер, так и не узнав своей истории. И Лука никогда бы не узнал, не будь болезни и необходимости пересадки костного мозга. Пришло время извлечь на поверхность гены ашкеназов, как сказал Самуил, чтобы найти другой дом, который всегда был его частью, который фактически спас ему жизнь.