Когда я начал писать эту историю, меня так и подмывало что-нибудь сочинить. Рассказать, например, что однажды мы с Виталькой поссорились и ковёр перестал нас понимать. Можно было даже придумать, что, поссорившись, мы разрезали ковёр пополам — каждый для себя. И он, разумеется, не стал летать. И мы поняли, что из-за глупой ссоры погубили сказку своего детства. И конечно, помирились, но было уже поздно…

Это был бы поучительный конец.

Но это была бы неправда.

Мы с Виталькой никогда не ругались. Ну, в крайнем случае, поспорим немного, обзовём друг друга жабохвостами или ещё как-нибудь. Разве это ссора?

И с Веткой мы ни разу не ссорились.

Она оказалась отличной девчонкой. С виду такая тихая, даже испуганная немного, а на самом деле ничуть не боязливая, и характер твёрдый.

…В тот день мы показали ей ковёр-самолёт, а в полночь прилетели за ней.

— Ой, я так волнуюсь, — шёпотом сказала она, когда выбралась из окна.

— Не пугайся, — успокоил Виталька. — Мы сперва не будем высоко летать, а потом привыкнешь.

Она махнула рукой.

— Я не про это. Вдруг мама проснётся…

Мы засмеялись: не полёта боится, а мамы.

Она посмотрела на нас по очереди, поворачивая по-птичьи голову на тонкой шее, и тоже засмеялась…

Мы взлетели от Веткиного палисадника прямо в ясное небо. Высоко! И опять мчался мимо нас шелестящий воздух — то тёплый-тёплый, то колючий от свежести. И опять разворачивался внизу город, опоясанный светлой рекой. Чёрные кораблики на реке мигали красными и зелёными огоньками. На телевизионной вышке горели большие рубиновые огни. А в домах, где ещё не спали, и на улицах — огни неяркие, жёлтые.

Мы остановили полёт. Воздух перестал шуметь и трепать наши рубашки. Ласковый и мягкий, он окутывал нас и согревал. И было тихо-тихо.

Мы взяли Ветку за горячие ладошки, и она встала рядом с нами.

— Какая красивая земля, — сказала она. — И небо. Небо даже лучше…

На севере, за рекой, над тёмным туманом лесного горизонта, светила жёлтая зорька. Над ней повисло прозрачное облако, а чуть в стороне от него — еле видный, похожий на серебряную нитку месяц. А выше, где небо было синевато-серым, полыхали две белые звезды.

Мы медленно-медленно поплыли к северу.

— А я учила для праздника танец «Звёздочка», — вдруг шёпотом сказала Ветка. — Знаете, почему я вспомнила? Потому что эти звёзды увидела.

— А ты станцуй, — серьёзно сказал Виталька. — Если «Звёздочка», значит, это танец для неба.

Она не стала по-девчоночьи отнекиваться и стесняться. Только сказала:

— Как же без музыки?

— А ты вспомни, — посоветовал я, — и представь, будто играет.

— Я-то представлю… А вы?

— Мы тоже.

— А… вы это по правде? Смеяться не будете?

— Ты что! — сказал Виталька.

Мы отодвинулись на самый край ковра-самолёта. Ветка встала на другом краю. Он сразу же заботливо приподнялся.

Конечно, ей было страшно с непривычки на такой высоте. Пока мы держали её за руки — ещё ничего, а сейчас она одна оказалась среди пустоты. Огоньки да небо… Но она была храбрая девчонка. И может быть, она в самом деле представила себя звездой. Или ей подумалось, что это сон, а во сне страх высоты иногда пропадает.

Сначала Ветка постояла, обняв себя за плечи, а потом вскинула руки и закружилась. Я не знаю, хорошо ли она танцевала. И музыки никакой я представить не мог. Ветка была в жёлтом платьице, и казалось, что громадная светлая бабочка трепещет над кромкой ковра-самолёта…

Ну, бабочка так бабочка. Всё равно я на всю жизнь запомнил, как в негаснущем небе летней ночи, высоко-высоко над уснувшей землёй, танцует девчонка…

Слегка запыхавшись, она села рядом с нами.

— Ты молодец, — сказал Виталька.

И я тоже сказал, что Ветка молодец. И было заметно, что она обрадовалась. Она отдышалась и весело заговорила:

— Если буду большая и сделаюсь балериной, всем буду рассказывать, что танцевала «Звёздочку» в настоящем небе… Ой! — Она испуганно посмотрела на меня и на Витальку. — Не буду, честное пионерское. Я только на минутку забыла, что это тайна.

— Рассказывай, — разрешил Виталька. — Тогда уже будет можно… А ты правда будешь балериной?

Ветка шевельнула остреньким плечом.

— Я понимаю: про это почти все девчонки мечтают. Только это ведь очень трудно. Это на сцене кажется, что легко и красиво, а на самом деле такая работа… Каждый день… Я не знаю, получится ли…

— Получится! — сказал Виталька.

Мы летали каждую ночь. Иногда с Веткой, иногда одни. Ветка всё-таки боялась, что дома узнают про её ночные приключения. Отец у неё был спокойный и добрый, а мамаша — сердитая. Даже не верилось, что Ветка — дочь этой крикливой краснолицей тёти.

Мы понимали, что Ветке может крепко влететь, и поэтому не каждый раз брали её в полёты.

Не думайте, что мы просто катались над городом, на высоте. Мы испытывали ковёр-самолёт. Во-первых, на быстроту. Мы ложились ничком, крепко хватались за передний край ковра и наращивали скорость. Скорей, скорей, скорей! Встречный воздух становился обжигающим и холодным. Он пытался содрать с нас одежду, а самих нас оторвать от ковра и сбросить на землю. Виталька называл такую быстроту «ухоотрывательная скорость».

Долго с такой скоростью мы лететь не могли — захлёбывались ветром и уставали. Начинали болеть уши.

Один раз мы предприняли высотный полёт. Натянули свитера, лыжные брюки, зимние шапки и рванули с крыши прямо в зенит.

Сначала было всё, как раньше. Но мы уходили выше и выше. Мы не боялись, потому что верили в полную надёжность ковра-самолёта, но всё же сердце стучало у меня чаще и чаще. Может быть, потому, что воздух становился реже?

Не знаю, высоко ли мы поднялись. Ведь приборов у нас не было. Город с высоты выглядел почти как и в прежних полётах, только огни телевышки ушли далеко вниз и смешались с другими огоньками. Горизонт сделался совсем расплывчатым и начал выгибаться вверх, словно край громадной чаши. Над этим туманным краем невозмутимо висел тонкий месяц, такой же, как всегда.

Стало трудно дышать, и воздух сделался холодным, даже зимой запахло. Ледяной холод стал просачиваться сквозь свитера. Несколько минут мы ещё упрямо летели вверх, потом Виталька выдохнул:

— Хватит… Ковру-то что! Он, наверно, и до Луны долетит, а мы…

— Если бы высотные скафандры достать… Тогда хоть в космос… — пробормотал я и стукнул зубами.

— Где их взять…

Высотный скафандр — не маскарадный костюм. Из картона не склеишь. Мы это понимали.

Ну что же, ковёр был не виноват. Мы сами не могли дальше подниматься. Даже у лётчиков есть свой потолок.

И мы круто пошли вниз: в тёплый воздух, к ласковым деревьям, к огонькам в домах, к доброй земле, без которой мы не могли жить…

Несколько раз мы встречали в небе восходы.

Горизонт был размытым и сливался с небом, по краям которого лежали слоистые облака. Они сначала были светло-серыми и сизыми, а потом делались разноцветными — золотистыми, оранжевыми, бордовыми. А некоторые наоборот — темнели и становились густо-лиловыми. Потом из-за самого нижнего облачного слоя вырастала малиновая горбушка солнца. Она быстро светлела, делалась ослепительной и выбрасывала в середину неба прямые белые лучи. И незаметные облака в зените сразу наливались солнечным светом.

И к нам прилетали лучи.

— Ура! — кричали мы, а потом Виталька вскакивал и начинал петь.

Он сам, тут же, придумывал песню:

Город и в самом деле ещё спал в предрассветных сумерках. Лучи не касались крыш, и даже высокая колокольня была в тени.

А у нас было солнце!

Виталька, оранжевый от лучей и загара, стоял на краю ковра, махал руками и пел свою песню.

Один раз я подумал, что Виталька похож на весёлого петуха, который раньше всех встречает песней рассвет. Я это не с насмешкой подумал, а с радостью. У Витальки горели от солнца волосы.

Виталька — Золотой петушок…

Тётя Валя изумлялась:

— Сколько можно спать? Я не могу вас добудиться!

Ещё бы! Мы засыпали на рассвете.

Если даже мы летали недолго и укладывались пораньше, то всё равно не могли сразу уснуть. В каждой жилке у нас звенела радость полёта. Каждая клеточка кожи, обдутая тёплым ветром, была словно прошита электричеством. Закроешь глаза — и начинает опять поворачиваться перед тобой громадная земля с огоньками, рекой и тёмными лесами по краям. Зашуршит сверчок — и кажется, что тихонько смеётся Ветка…

Во время завтрака мы чуть не падали головами в тарелки, и тётя Валя опять пугалась:

— Что с вами происходит?

Один раз Виталька мотнул головой, чтобы отряхнуть с волос крупинки гречневой каши, и строго спросил:

— Тётя Валя, а что бы ты сказала, если бы у нас появился ковёр-самолёт?

Я обмер.

Тётя Валя усмехнулась:

— Я сказала бы: не забывайте чистить его. Вы ужасные неряхи…

— Нет, я серьёзно, — сказал Виталька, не обращая внимания на мои пинки под столом. — Ты сильно испугалась бы?

Тётя Валя внимательно посмотрела на Витальку и задумчиво сказала:

— Я не испугалась бы. В детстве у многих бывает свой ковёр-самолёт. У тех, кто сумеет найти…

— А у тебя был?

Тётя Валя засмеялась, нажала Витальке на нос указательным пальцем и вышла из комнаты. Виталька повернулся ко мне:

— Ну вот. А ты лягаешься.

— Всё-таки не стоит ей пока говорить, — сказал я. — Это она сейчас так рассуждает, пока не знает. А увидит нас в полёте и перепугается.

— Это я и сам понимаю, — согласился Виталька.

Сначала мы боялись улетать от города, но дальние леса манили нас. И один раз мы решились. Пролетели над рекой (в ней проплыло наше чёрное отражение), скользнули над лугами низкого берега и пошли над верхушками совершенно тёмного молчаливого леса. Внизу было непроглядно и тихо, но казалось, что кто-то большой спит и еле слышно дышит под ветвями. Самые старые сосны и ели поднимались над лесом, как башни заколдованного города. Среди этих башен плыла слева от нас жёлтая половинка луны.

Один раз под нами прошумел крыльями филин.

Наконец мы разглядели внизу свободное от деревьев место и опустились на траву. Тёмные стволы и кустарники обступили нас. Виталька включил фонарик и смело шагнул в неизведанное. Он тут же ойкнул и опять заскочил на ковёр. Обиженно сказал:

— Стоило лететь из дома! Крапивы и на дворе хватает.

Откуда здесь крапива? Это не лесное растение, оно жмётся ближе к домам.

Мы поводили фонариками и разглядели среди деревьев странную круглую постройку. Перелетели ближе. Это была полуразрушенная эстрада над прогнившей танцевальной площадкой. Видимо, недалеко был дачный посёлок, а мы попали в уголок заброшенного лесного парка.

— Вот тебе и джунгли, — разочарованно сказал я.

Мы перелезли через перила. Площадка была устроена не на возвышении, как обычно, а прямо на земле. Сквозь гнилые доски проросла трава. А в одном месте поднимался на тонком стебельке маленький пунцовый цветок — пять зубчатых лепестков с тёмными крапинками. Это была, наверно, дикая гвоздика, а мы такие цветы называли «часики». Ходили слухи, что можно по ним узнавать время, но как — никто не знал.

«Часики» нас обрадовали. Нам казалось, что это не простой цветок, а загадочный аленький цветочек из сказки. Правда, никакого чуда не случилось. Мы просто вернулись в город и бросили цветок в форточку Ветке. Пусть удивится…

— Путешествовать надо днём, — сказал Виталька. — Ночью всё равно ничего не видать.

— Точно, — согласился я. — И можно к чёрту на рога залететь, а не то что в крапиву.

Мы стали думать, как быть.

Проще всего, конечно, улететь к лесу до восхода, пока город спит. А как встанет солнце — отправляться в путешествие по лесам. Там уж никто не увидит, а если и увидит — не поверит своим глазам.

Но попробуйте исчезнуть до завтрака. Тётя Валя постучит в потолок, а нас нет. Ого!

Виталька придумал. Он сказал, что можно летать и днём. Надо только выбирать переулки, где меньше людей, и лететь над самой землёй, по верхушкам травы. Если кто окажется близко, надо плюхнуться на траву — будто просто сидим на ковре. А если спросят, можно сказать: понесли в химчистку и решили отдохнуть по дороге.

А может, и не спросят.

Ведь никто нас не заметил, когда мы летали выручать Веткин велосипед.

Мы решили рискнуть и попробовать. После завтрака стартовали с нашей крыши, махнули через забор и полетели по Якорному переулку. Ниже палисадников, над самыми одуванчиками, растущими вдоль тротуаров.

Несколько раз и правда приходилось «отсиживаться» на траве. Прохожие не обращали на нас внимания. Ну в самом деле, что особенного? Сидят у калитки двое мальчишек на старом ковре. Наверно, мать велела вытащить на улицу и почистить, а они балуются…

Потом переулок совсем опустел, мы осмелели и полетели к перекрёстку прямо над дорогой.

Тишину резануло милицейским свистком. От неожиданности мы остановились. Откуда он взялся, этот милиционер?

— Нарушаем? — не совсем уверенно сказал он.

Мы сперва втянули головы в плечи. Но милиционер был молодой и, кажется, не очень строгий. Виталька довольно нахально спросил:

— Как это нарушаем? Мы по правой стороне двигались.

— А права у вас есть?

— Какие права? Это же не автомобиль!

— А что это? — язвительно спросил милиционер. — Телега? Тогда где лошадь?

— А если автомобиль, тогда где колёса? — сказал Виталька.

Мы висели в полуметре от земли. Милиционер заглянул под ковёр, выпрямился и заморгал. Тихо спросил:

— Как это вы, парни? А?

— На воздушной подушке, — нашёлся Виталька.

— И ещё эта… антигравитация. Которая против тяжести, — добавил я.

— Разве изобрели уже? — с уважением спросил милиционер. — Я думал, это пока фантастика… Вы из Дома пионеров?

— Ага, из кружка юных техников, — бойко сказал Виталька. — Пробную модель испытываем.

— Ну… вы осторожнее… На проезжей-то части не болтайтесь зря.

— Ладно, не будем! — весело крикнули мы и устремились к дому. А милиционер остался на углу, полный уважения к современной науке.

— Нет, уж лучше на высоте летать, — сказал Виталька. — Если повыше забраться, может, и не заметят. Взрослые вообще редко в небо глядят, у них на земле забот полно.

— А ребята? — сказал я.

— Ну и что… Ну, подумаешь, летает что-то квадратное… Может, змей запустили!

— Без хвоста?

— Ну, сделаем хвост! Долго, что ли?

Это была мысль!

Мы разодрали на полосы старый мешок и соорудили хвост, как у правдашнего воздушного змея, только громадный: метров пятнадцать длиной. Пришили его к углам ковра толстыми нитками.

Было страшновато: вдруг ковёр-самолёт обидится на уколы толстой иголки или мы его нечаянно повредим. Поэтому шили, взлетев над полом. Мы думали, что если ковру не понравится наша выдумка, он сразу приземлится. Но ковёр перенёс операцию не дрогнув.

Я оставил Витальку на крыше, а сам взлетел и поднимался, пока Виталька не сделался крошечным, как солдатик из картона. Из-за лесов шёл тёплый плотный ветер. Он подхватил хвост из мешковины, развернул его и заполоскал.

Я впервые оказался на такой высоте под солнечным небом. Громадная зелёная земля распахивалась на тысячи километров. Она была яркая и весёлая. Мне всё-всё хотелось рассмотреть. Но Виталька-лилипутик скакал на нашей крошечной крыше и махал руками: спускайся скорей!

Пришлось спускаться.

— Здорово! — крикнул он. — Как настоящий змей! Только зачем ты уселся на край? Разве на змеях кто-нибудь сидит?

Мы решили позвать Ветку и отправиться в первый большой полёт при свете дня.

Но Ветка прикатила сама. Она позвякала у калитки велосипедным звонком и крикнула:

— Видели, какой змей летает?!

Мы расхохотались. «Змей»! Вот потеха! Значит, правда, похоже.

— Вы чего? — удивилась Ветка.

— Это не змей! — радовались мы. — Не змей! Понятно?

— Как это не змей? Смотрите сами. Да не туда смотрите! Вон там!

Мы озадаченно повернулись.

На фоне кучевых солнечных облаков парил пёстрый прямоугольник с тонким раздвоенным хвостом.