Я проснулся с улыбкой и жалостью. С улыбкой — потому что целую ночь снился чудесный сон про ковёр-самолёт. А с жалостью — потому что сон кончился.

Пока не забылись все подробности, надо рассказать его Витальке.

Виталька тихо посапывал, лёжа носом к стене. На его заросшем затылке сидел пушистый солнечный зайчик.

Я скрутил в тугую муфту подушку, взвесил её в руке и прицелился. А для верности левой рукой упёрся в пол.

Ладонь легла на что-то шелковистое и удивительно мягкое. Я вздрогнул и уронил подушку. Она упала на шерстяной серовато-коричневый узор.

Ковёр лежал на полу между нашими топчанами!

Я, замирая, сполз на него и… захотел подняться до потолка. Поднялся.

Потом осторожно приземлился на прежнее место.

Значит, сон продолжается? Не бывает таких снов!

Вот разлохмаченный угол на старом Виталькином одеяле.

Вот похожие на клочки папиросной бумаги чешуйки кожи на Виталькином плече, шелушащемся от загара. Вон идёт по стене маленький чёрный жук, и на его круглой спине блестит солнечная точка. Разве во сне увидишь всё с такой точностью?

Я лёг щекой на ковёр и стал смотреть снизу вверх. На Витальку. Чтобы разбудить его взглядом. Но он не будился.

— Да вставай же! — заорал я. — Это не сон! Понимаешь? Это не сон!

Братцы, за что же нам такое счастье привалило?! Мы от радости были готовы обнять всю землю. Мы хотели всем людям делать только хорошее. И сами хотели быть хорошими.

Мы опять напугали тётю Валю, потому что без всякого грохота спустились по лестнице, а потом добровольно вымыли шеи и уши (с мылом!).

После завтрака мы взяли громадный жестяной бидон и отправились в керосиновую лавку. Это был подвиг, на который мы не могли решиться целую неделю.

Притащив керосин, мы побежали ко мне домой и лихо помогли маме провернуть воскресную уборку. Мама тоже слегка растерялась, а потом заявила, что дружба с Виталькой действует на меня облагораживающе. Я захохотал и пихнул Витальку ниже спины. Он сел на меня верхом. Со стены на нас упало жестяное корыто. Мама прогнала нас на улицу.

День только начинался. Мы знали, что это будет чудесный день. Мы не станем теперь торопить время. Вечер всё равно придёт, и мы опять пустимся в полёт!

А до вечера мы будем купаться, гонять футбол, смотреть по телевизору мультики, пускать с крыши бумажных голубей и носиться с ребятами по заросшим травой переулкам — играть в разведчиков. Жизнь прекрасна!

Для начала мы решили сбегать на реку, окунуться.

И побежали. И повстречали на углу Ветку.

Так её звали — не Светка, а Ветка. Она, как и я, перешла в четвёртый класс, только училась не со мной, а в параллельном. Девчонка как девчонка — невысокая, худая, волосы по ушам пострижены. Обыкновенные такие волосы — не тёмные, не светлые, прямые, как струнки. На школьных утренниках она часто выступала с танцами. Я к танцам был равнодушен и к девчонкам — тоже. Но она нравилась Витальке. Он мне про это не раз говорил.

— Что в ней хорошего? — спрашивал я. — Она даже и не красивая. Курносая, и рот как у лягушки.

— Жабокряк бесхвостый! При чём здесь красота?

Ну и ладно. Мне-то что?

Ветка шагала, опустив голову и поддавая коленками большую клеёнчатую сумку. Из сумки, как зелёные хвосты, торчали перья лука. Если бы я шёл один, то не остановился бы. Пробормотал бы «здорово», а то и молча прошёл бы. Мы ведь почти незнакомы были. Но Виталька быстро заглянул ей в лицо и сказал:

— Что с тобой?

Ветка остановилась, подняла голову. По щекам у неё тянулись следы от слезинок.

— Что с тобой, Ветка? — опять спросил Виталька, будто у хорошей знакомой, хотя она, может быть, его и не помнила.

Ну и правильно. Раз у человека следы от слёз, не всё ли равно — знакомый он или нет? Два года назад мы с Виталькой тоже почти не знали друг друга, а он спас меня.

Ветка поглядела на нас, узнала и шёпотом сказала:

— Велосипед отобрали.

— Кто?! — сказали мы.

— Да там один… Разиков.

— Из какого класса? — деловито спросил я.

Ветка чуточку улыбнулась большим своим, слегка лягушачьим ртом:

— Что вы… Он большой. Старый. Иван Иваныч…

— Что за Иван Иваныч? — грозно спросил Виталька.

— Ну… человек такой. Раньше он пожарниками командовал, а теперь на пенсии. Ко всем придирается…

Что же это на свете делается? У одних людей счастье, а у других какой-то Иван Иваныч Разиков отбирает велосипед! Где же справедливость?

— Почему он отобрал?

— Да я по краешку тротуара проехала, потому что на дороге яма. А он как заорёт: «Хулиганка! Правила нарушаешь! А ещё девочка! — Схватил за багажник и говорит: — Не отдам, веди родителей!»

— Вот и веди, — сказал я. — Разве они не заступятся?

— Может быть, заступятся, а от мамы всё равно попадёт. Она не велела на базар на велосипеде ездить.

— А ну, пойдём, — сурово сказал Виталька. — Какое он имеет право!

Ветка послушно повернулась, и мы пошли отстаивать справедливость. Ветка посередине, а мы по краям.

Луковые хвосты щёлкали меня по ноге. Я покосился на сумку. Полная и вроде тяжёлая.

— Ну-ка, дай сюда.

Ветка удивилась, но отдала. Ого-го! Я перегнулся на один бок. Как она таскает эту тяжесть? И я сразу Ветку зауважал.

Мы дошли до угла, и Ветка вдруг остановилась.

— Вон он, Разиков…

Тощий высокий дядька в старом зелёном пиджаке чинил скамейку у калитки. У него был костлявый лысый череп и хрящеватое лицо.

Мы присели за палисадником.

— Ничего ему не докажешь, — прошептал Виталька. — Помнишь, мы в разведчиков играли, а он за Вовкой Рыбиным погнался?

Я помнил.

Ветка растерянно смотрела то на меня, то на Витальку.

— Ничего, — сказал он. — Придумаем. Велосипед он где спрятал?

— Во дворе у крыльца поставил… Туда не проберёшься, там такой барбос на цепи…

— Ничего, — опять сказал Виталька. — Сейчас мы тебя проводим, посмотрим, где живёшь. А через час машина будет у тебя.

— А как?

— Слушай, — слегка торжественно произнёс Виталька. — Вот его зовут Олег Лапников. А меня — Виталий Городецкий. Если мы что-нибудь обещаем, значит, не бойся.

Ветка жила недалеко, в небольшом доме с палисадником, на улице Челюскинцев. Мы дотащили ей сумку и побежали к себе.

Я сразу понял, что задумал Виталька.

— Увидят, — на ходу сказал я.

— Мы незаметно пролетим, под самыми заборами. А потом только разик взлетим, спикируем, схватим велик — и айда!

— А барбос? Он как прыгнет да как схватит!

Виталька перешёл с бега на быстрый шаг.

— Боишься? — спросил он.

— Мозги у тебя из гороха, — обиделся я. — Кто боится? Просто всё обдумать надо.

— Мы из верёвки лассо сделаем. На руль накинем и подтянем. Пускай барбос прыгает.

— Гавкать будет.

— Пускай гавкает.

— Хозяин прибежит.

— Ну и что?

— Что «ну и что»? Крик подымет! А потом жаловаться побежит.

— Кому? — злорадно спросил Виталька. — И что он скажет? «Прилетели два хулигана, схватили велосипед…» — «На чём прилетели?» — «На ковре-самолёте!» Ему скажут: «Иди, дядя, в больницу, проверься!»

Я засмеялся. В самом деле, кто поверит?

У нас на вышке среди разного имущества хранился бельевой шнур. Мы вытащили его из-под лежака и сделали на конце петлю. Потом вынесли на крышу ковёр и расстелили.

— Я поведу. Я знаю как, — прошептал Виталька.

— Давай.

Мы спланировали во двор, перемахнули через забор в соседний огород и повисли за кустами смородины. Огляделись. Никого поблизости не увидели. Мы заскользили в тени, снова «перепрыгнули» через изгородь. Потом заметили, что в соседнем переулке тоже никого нет, и пронеслись по нему вдоль длинного забора, у самой земли, так, что трава шелестела под ковром.

И опять — дворы, огороды, тень заборов и шорох кустов.

Кое-где на грядах возились хозяйки, но они не смотрели по сторонам. Один раз какой-то трёхлетний мальчишка радостно завопил:

— Мама, смотри!

Мы, конечно, не стали ждать, когда мама посмотрит.

Двор Ивана Иваныча Разикова был обширный. Дом стоял посреди двора. От крыльца до калитки тянулась проволока, на неё была надета цепь, а на цепи сидел грязно-серый пёс громадных размеров и свирепого вида.

Мы скользнули в дальний угол и притаились в тени сарая.

Разикова не было видно. У крыльца стоял голубой мальчишечий велосипед-подросток. Виталька приготовил верёвку.

— Поехали!

Мы взмыли на высоту и повисли рядом с крышей, над велосипедом. Тень от ковра упала на пса. Он поднял голову, присел, молча прыгнул почти на метр, шлёпнулся и зашёлся булькающим лаем.

— Тявкай, тявкай, — хладнокровно сказал Виталька.

Он опустил верёвочную петлю к рулю и дёрнул. Петля затянулась на изогнутой рукоятке. Пёс бесился.

Виталька стал подтягивать велосипед. Я вдруг испугался, что ковёр не удержит лишнюю тяжесть, но он удержал. Даже не шелохнулся.

От калитки, махая молотком, бежал Иван Иваныч.

— Помоги, — сказал Виталька.

Я тоже вцепился в верёвку. Мы медленно полетели над двором. Велосипед, вертясь на верёвке, двигался в метре от земли.

Разиков хотел ухватить его за колесо, но промахнулся. Только тогда он понял, что происходит невероятное.

— Ай! — громко сказал он и сел, раскинув тощие ноги в шлёпанцах.

Мы подтянули велосипед и уложили его на ковёр. Иван Иваныч вдруг задребезжал мелким смехом и погрозил нам пальцем. А потом бросил в нас молоток.

Молоток упал обратно и стукнул его по ноге.

Иван Иваныч Разиков тихонько завыл, держась за шлёпанец. Так мы его и оставили. Нырнули в соседний двор и прежней дорогой помчались к дому.

Едва мы опустились на своём дворе, как на крыльцо вышла тётя Валя:

— Мальчики! Что вы делаете с ковром?

— Решили ещё почистить, — торопливо соврал Виталька и зашлёпал по ковру ладошками.

— А откуда велосипед?

— Это одной девочки, она просила починить.

— Это прекрасно, — заметила тётя Валя. — Но зачем грязный велосипед укладывать на ковёр? Особенно если вы его чистите…

Мы убрали ковёр-самолёт на вышку. Затем для вида повозились у велосипеда и вывели его за калитку. Виталька сел в седло, а я — на раму. Через три минуты мы были на улице Челюскинцев.

— Вет-ка-а!

Она открыла окно и выпрыгнула в палисадник.

— Ой…

Глаза у неё сделались счастливые. Блестящие такие, зелёные глаза. И заулыбалась она так хорошо. Почему это я решил, что у неё лягушачий рот? Нисколечко.

— Как это вы сделали? — тихонько спросила она.

Виталька вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами: «Как хочешь».

— Никому не скажешь? — спросил он у Ветки. — Это такая тайна…

Если бы Ветка начала обещать изо всех сил и давать всякие клятвы, мы бы что-нибудь наврали. Но она просто сказала:

— Что вы! Я не болтливая.

— Ладно, — решил Виталька. — Пойдём.

И стало нас трое.