Герцог закрыл за собой дверь и прошел в комнату, не глядя в мою сторону. Остановился у камина и несколько секунд всматривался в пляшущие языки пламени.
— Ложитесь в постель, — наконец холодно произнес он.
Я только крепче вцепилась в спинку кресла, парализованная страхом и смущением. Тогда он медленно повернулся, и его взгляд наконец остановился на мне.
— Не заставляйте меня применять силу.
В горле пересохло. Я не могла двинуться с места, хотя понимала — он не шутит. Его взгляд стал жестче. Он шагнул ко мне, и этого оказалось достаточно — ноги сами понесли меня к широкой кровати. Шелест сорочки по простыням показался оглушительным в давящей тишине.
— Полагаю, вы знаете о традициях? — его голос звучал резко, без тени тепла.
Я обхватила себя руками и молча покачала головой, жалея, что тонкая сорочка не позволяет укрыться от тяжелого взгляда.
— Конечно, — он криво усмехнулся. — Как всегда, саму невинность разыгрываете. Что ж, просвещу — завтра служанки должны найти доказательства консумации брака. — Он смерил меня презрительным взглядом. — Надеюсь, вам хватило ума хотя бы сохранить невинность для этого момента. Было бы досадно испортить собственную грязную игру такой глупостью.
Щеки обдало жаром.
— Я не понимаю… — начала я, но он перебил.
— Довольно!
Он шагнул ближе, возвышаясь надо мной. В тусклом свете свечей его лицо оставалось непроницаемым — ни тени волнения или страсти, словно перед ним была не живая женщина, а одна из фигур на шахматной доске — пешка, которую нужно передвинуть для завершения партии. Даже его красота сейчас казалась чем-то неживым, искусственным. В глазах застыло выражение холодной решимости человека, которому предстоит неприятная, но необходимая обязанность, и чем быстрее он с ней разделается, тем лучше.
Я опустилась на белоснежные простыни, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. От страха сводило живот, пальцы судорожно комкали простыню. Где-то на краю сознания мелькнула абсурдная мысль: какая красивая вышивка на белье, такие изящные лилии по краю… Наверное, мозг пытался зацепиться за любую мелочь, чтобы не думать о том, что сейчас произойдет.
Матрас прогнулся под его весом. Его руки были грубыми и холодными, когда он дернул сорочку вверх, задрав ее до самой груди. Ни нежности, ни тепла — только механические действия. Ночной воздух показался ледяным на обнаженной коже, или это был страх?
Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Постыдная слабость — плакать перед ним, но я ничего не могла с собой поделать. Тело оцепенело, когда он навис надо мной, заслоняя свет от камина. От него пахло вином и дорогим парфюмом с нотками горечи.
— Расслабьтесь, — процедил он сквозь зубы. — Иначе будет больнее.
Боль оказалась резкой и неожиданной, куда сильнее, чем я могла себе представить. Я стиснула зубы, полная решимости не показывать ему свою уязвимость. Не доставлять удовольствия видеть мои страдания. Но когда с очередным толчком боль прошила тело острой вспышкой, крик сам сорвался с губ — высокий, отчаянный звук, эхом отразившийся от стен спальни.
Он замер. Я лежала, крепко зажмурившись, но чувствовала, как напряглось его тело, как изменилось дыхание — из размеренного оно стало прерывистым, словно ему вдруг стало трудно дышать. Несколько долгих мгновений мы оставались неподвижны, застыв в этой странной паузе, разделяя одно сбившееся дыхание на двоих.
А потом всё закончилось — так же внезапно, как началось. Я услышала шорох одежды, его шаги, стук двери. И только тогда осмелилась открыть глаза, потянула на себя одеяло, чтобы хоть немного унять бившую меня дрожь.
Я долго лежала неподвижно, глядя в темноту. Тело ныло, между ног саднило, но физическая боль казалась незначительной по сравнению с тем, что творилось в душе. Унижение жгло изнутри, подступая к горлу горячим комком.
В камине догорали последние угли, и холод начал пробираться под тонкое одеяло. Я с трудом заставила себя сесть, поморщившись от новой вспышки боли. На белоснежных простынях темнели пятна крови — доказательство консумации брака, которое так заботило герцога.
Пошатываясь, добрела до умывального столика. Кувшин с водой показался невероятно тяжелым, руки дрожали так сильно, что вода расплескалась. Но мне нужно было смыть с себя прикосновения этого человека, стереть следы его холодной властности.
А ведь это только первая ночь. Впереди их будет много — таких же холодных, безжизненных, наполненных молчаливым презрением. Каждый раз он будет приходить ко мне, пока не добьется своего — пока я не забеременею. Мысль о том, что придется носить ребенка от человека, который меня ненавидит, заставила похолодеть. Каково это — чувствовать, как внутри растет новая жизнь, зачатая без капли любви? Как в такой мерзлой пустоте может появиться что-то живое?
И что потом? Если я рожу наследника… В памяти всплыли его слова на балу: «Есть немало способов избавиться от нежеланной супруги». Что помешает ему отправить меня в тот же монастырь, когда я исполню свое предназначение и подарю ему сына? Или придумать что-нибудь похуже? От человека, способного так зло и расчетливо мстить, можно ожидать чего угодно.
До рассвета оставалось несколько часов, но я знала, что не смогу уснуть. Забралась в кресло у окна, завернувшись в плед. За стеклом простиралась незнакомая темнота чужого сада, а в голове билось осознание: что бы ни случилось, легкого пути не будет. Впереди меня ждут годы боли, страха и одиночества.
На миг мелькнула предательская мысль: может, стоило сразу выбрать монастырь? Там хотя бы не пришлось бы терпеть его прикосновения, его презрение… Я яростно тряхнула головой, прогоняя ее. Нет уж. Я не позволю какому-то герцогу, каким бы высокородным он ни был, загнать себя в могилу.
Нужно найти выход. Должен быть способ выжить здесь, построить какое-то подобие жизни, несмотря на все трудности. В конце концов, я уже оказалась в чужом мире и чужом теле — разве можно придумать испытание сложнее? А я справляюсь, учусь жить в новой реальности. Значит, справлюсь и с этим.
Я вглядывалась в очертания деревьев. Теперь это мой дом, нравится это герцогу или нет. И я найду способ сделать эту жизнь если не счастливой, то хотя бы достойной. Не позволю его ненависти сломать меня.
***
Стук в дверь разбудил меня на рассвете. В комнату проскользнула молоденькая горничная с подносом в руках — совсем юная, едва ли старше шестнадцати.
— Доброе утро, ваша светлость, — присела она в реверансе. — Я Грейс. Принесла ваш завтрак.
На серебряном подносе стояла одинокая чашка чая и тарелка с постной овсянкой. Рядом лежал сложенный вчетверо лист бумаги.
Я развернула послание. Почерк был резким, угловатым:
«Во избежание неудобств для обеих сторон:
Герцогиня будет принимать пищу в своих покоях
Для проживания герцогини выделяются три комнаты восточного крыла второго этажа: спальня, гардеробная и малая гостиная
Посещение сада допускается между 10 и 12 часами утра
Любые перемещения в иных частях дома и за его пределами возможны только с личного одобрения герцога
В распоряжение герцогини поступает младшая горничная Грейс. Прочая прислуга занята неотложными делами и не может быть отвлечена на обустройство комнат герцогини»
Пока я разглядывала этот впечатляющий список правил, Грейс принялась убирать постель. Я заметила, как она старательно отводит взгляд от пятен крови на простынях, ее щеки заливал румянец смущения.
— А где Элис? — спросила я, пытаясь отвлечься от неловкости момента. — Она должна была переехать вместе со мной.
Грейс замерла.
— Его светлость распорядился отправить её обратно в дом ваших родителей, миледи, — она потупила взгляд. — Сказал, что в замке достаточно своей прислуги.
Я молча кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. Значит, и это он предусмотрел — лишил меня даже такой малости, как знакомое лицо рядом. Элис знала все мои привычки, была единственной связью с прежней жизнью. Но герцог позаботился о том, чтобы я оказалась в полной изоляции, окруженная только чужими людьми, которые подчиняются его приказам.
Я заставила себя сесть за столик. Есть не хотелось — после бессонной ночи желудок словно сжался в тугой комок. Но нужно было поддерживать силы, несмотря ни на что. В конце концов, слабость и голодные обмороки только порадуют герцога.
— Как мило со стороны его светлости так заботиться о моей фигуре, — произнесла я, помешивая ложкой водянистую кашу. — Видимо, опасается, что его супруга располнеет от праздности.
Грейс вздрогнула, едва не выронив подушку.
— Ваша светлость, я… — она совсем растерялась, комкая в руках наволочку и не находясь с ответом.
— Всё в порядке, Грейс, — я постаралась улыбнуться. — Я прекрасно понимаю, что это не твоя вина.
Я заставляла себя есть безвкусную кашу, рассматривая комнату, которая теперь должна была стать моим новым домом. При утреннем свете она оказалась совсем не такой, как вчера в полумраке свечей. Да, мебель была дорогой — массивные шкафы, изящный туалетный столик, кровать с витыми столбиками, — но всё это выглядело тусклым и заброшенным под толстым слоем пыли.
Мутный утренний свет с трудом пробивался сквозь окна, на стеклах которых виднелись серые потеки от многочисленных дождей. Тяжелая хрустальная люстра под потолком была затянута паутиной. В воздухе стоял затхлый запах давно нежилого помещения.
Я провела пальцем по подоконнику — на темной полированной поверхности остался четкий след.
Грейс, заметив это, снова залилась краской.
— Прошу прощения, ваша светлость, — пробормотала она, стиснув пальцы. — Это гостевые покои… Они долго стояли закрытыми… Его светлость только вчера распорядился разместить вас здесь, и мы… мы не успели как следует подготовить комнаты.
Только вчера. Значит, до последнего момента герцог даже не удосужился выделить место, где поселит собственную жену. Видимо, эти грязные затхлые комнаты показались ему достаточно хорошим вариантом для той, кого он считает самозванкой.