Колетт чувствовала симпатию к Фишеру. Это было то, что она называла «заставить сиять». Это имело смысл; я видела, как она терла свою единственную серебряную вазу, пока темные пятна не исчезли и та не заблестела. С Фишером она тоже была такой.

— Вы живете рядом с нами, не так ли? — спросила она, увидев его в первый раз, когда забирала меня после школы. До начала семестра ходили разговоры о том, что я буду ездить на автобусе, но Колетт все еще приезжала за мной каждый день. Из-за этого дети тоже дразнили меня, но мне было все равно. Грузовик и Колетт за рулем означали безопасность в конце дня, и я была благодарна за это.

— Да, мэм, — ответила Фишер. — Мой отец держит свою рыбацкую лодку в вашей бухте.

Колетт посмотрела на него внимательнее.

— А, так твой отец — Фрэнк?

— Нет, мэм, Мартин.

— О, — только и сказала она, слегка приподняв брови. Вставила ключ в замок зажигания и повернулась к моему другу. — Не хочешь ли прокатиться к нам в гости, Фишер? — предложила она.

Он, улыбаясь, кивнул.

После этого он приходил к нам домой почти каждый день, и я заметила, что Колетт печет больше обычного. Рулетики с кардамоном. Овсяное печенье. Пряный пирог…Осень к тому времени уже грузно опустилась вокруг нас, вдавливая цветы обратно в землю потоками дождя.

— Я просто пробую рецепты для гостей будущего лета, — сказала она.

Было приятно сидеть за кухонным столом с Доджем у ног и делать уроки с Фишером, в то время как запахи ванили и масла умиротворяли все вокруг. Однако с наступлением глубокой осени во мне поселилось какое-то напряжение. Я с опаской наблюдала за Генри, Колетт и Фишером в поисках тех признаков отстраненности, которые всегда замечала в своем отце с приходом зимы — погружение в себя, апатию. Но все, что я видела на кухне у Колетт, это очередное печенье и Фишер, чье лицо медленно, но верно открывалось.

Он помогал мне с историей, я ему с наукой. Он учил меня писать сочинения, я пересказывала ему книги моего отца. Что бы ни удерживало Фишера в школе, это явно были не его способности и успеваемость. Что касается меня, я догнала других ребят в классе. Я по-прежнему никогда не тянула руку, но сдавала тесты с неплохими результатами, что сужало мои школьные проблемы до неприятностей с другими учениками.

Бывали моменты — например, когда кто-то, проходя мимо меня, прижимал пальцем нос, чтобы сделать его похожим на свиной пятачок, или ученик начинал ответ на уроке истории с небрежно-невинного «Во времена забытых тайн». Я уже ненавидела своего отца за то, что он сделал меня такой. Уродом. Девочкой, которая жила обонянием. Я любила наш остров, верила в магию его запахов и флаконов. Но сейчас стало очевидно, что это был мир, созданный моим отцом, и теперь из-за этого я больше никуда не вписывалась.

Мне было сложно просидеть спокойно шесть часов. Мне были непонятны тени для век, тампоны, то, как девчонки, хихикая, проникают в сознание мальчишек. Я знала, как мыть голову одной миской воды и готовить крошечных крабов в горячем масле. И теперь я чувствовала себя одним из них каждый день.

«Это твоя вина, папа».

— Я в этом не сильна, — сказала я Фишеру после того, как в двадцатый раз глупо повелась на дружеский жест одноклассницы, обратившей это в очередную издевку, сопровождаемую взрывом смеха.

— Следи за их лицами, — посоветовал он. — Никогда не доверяй улыбке, которая отсутствует в глазах.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я.

— А откуда ты знаешь, как принюхиваться?

— Я научилась.

— Я тоже, — пожал плечами он.

Болтали мы часто и обо всем, кроме того, откуда приехали. Каждый день, выйдя из нашего дома ровно в половине пятого, Фишер направлялся к себе по лесной тропинке, но за все эти месяцы он ни разу не пригласил меня в гости, а я ни разу не напросилась. Наша дружба была основана на инстинкте; мы были достаточно юны, чтобы думать, что наше прошлое не имеет значения. А может, мы просто не хотели, чтобы это было так.

Тогда я во многом ошибалась.

По чуть-чуть дни становились длиннее. Покончив с домашним заданием, мы с Фишером играли в карты или водили Доджа гулять в бухту — Фишер в коричневом суконном пальто, я в красном дождевике. Воздух был наполнен ароматом свежих листьев и ожиданием света. Бродили по дощатому настилу, Додж изучал запахи луж, а мы с Фишером заглядывали в окна коттеджей, и я рассказывала ему о гостях, которые там останавливались.

Каждый раз мы уходили немного дальше, пока однажды, миновав пансионат, не подошли к синему зданию, где с потолка свисали большие белые кости. После разговора с Генри я ни разу не заходила в музей китов. И не знала что об этом думать. Было не похоже, что здесь можно найти ответы.

Я наблюдала, как Фишер заглядывает в окно, приложив ладони ко лбу, чтобы лучше разглядеть помещение. Его рыжие волосы ярко выделялись на фоне белой кожи шеи; он был похож на птицу — сосредоточенность и живое любопытство.

— Это китовые кости? — спросил он, повернувшись ко мне с сияющим лицом.

Додж ткнулся мне в руку, и я открыла дверь. Изогнутые кости шевелились от ветра, неземные, потусторонние. Я ждала реакции Фишера.

— Здесь как в сказке! — Он восхищенно смотрел вверх. — Это потрясающе!

Я не сознавала, что задерживаю дыхание, пока не выдохнула. Запах появился вместе с моим следующим вдохом, и я почувствовала себя так близко к дому, как не была уже несколько месяцев.

Когда мы не исследовали побережье, то просто гуляли вдоль линии прилива или ходили в лес. В один из таких дней Фишер увел меня с тропы дальше в чащу. Он поднял упавший кедровый сук и протянул мне. Зеленая веерообразная хвоя гладила мне руку.

— Собери таких сколько получится, — сказал Фишер. — Веточки тоже.

— Зачем?

— Увидишь.

Зимние бури оставили нам много материала. Удалось набрать охапку сучьев и веточек. С привычной деловитостью Фишер сложил длинные палки в нечто, похожее на маленький домик с односкатной кровлей. Несколько веток с густой хвоей уложил внутри слоями, получив толстый пушистый ковер, остальные расположил поперек палок, формируя крышу.

— Что думаешь? — спросил он, отступив немного назад.

— Это прекрасно!

Мы заползли внутрь, запахи кедровой смолы и хвои окружили нас со всех сторон.

— Это как гнездо для людей, — сказала я. — Ты можешь здесь спать.

— К чему ты это говоришь? — сердито выпалил он.

— Прости, — растерянно пробормотала я. Ждала, что он скажет что-нибудь еще, но его прежнее воодушевление прошло.

— Знаешь, что деревья разговаривают друг с другом через свои корни? — нарушила я долгое молчание. Надеялась, что мои слова будут приняты как предложение, как открытая дверь. Но Фишер не промолвил ни слова. Мы сидели молча, позволяя окружавшей нас зелени исцелять то, что в ее силах.

Позже Фишер пошел по тропе в лес, а я направилась к бухте. Была уже на полпути, когда услышал тяжелые шаги. В тот день мы оставили Доджа дома, потому что его беспокоила лапа, и я с ужасом осознала, чем может грозить отсутствие моего бдительного стража. Может быть, это просто Генри пришел за мной, успокаивала я себя; ведь я возвращаюсь домой позже обычного. Тем не менее сошла с тропы, спряталась за деревом и плотнее закуталась в свой красный дождевик.

Шаги приблизились, потом остановились.

— Я знаю, что ты там, — произнес глубокий и веселый голос.

Я медленно вышла и увидела мужчину с аккуратно подстриженной бородой и волосами цвета темного морского дна. На нем были высокие рыбацкие сапоги и плотный дождевик. Его окружал острый запах бензина.

«Есть только один рыбак, который использует бензин вместо дизельного топлива», — подумала я, снова жалея об отсутствии Доджа.

— Ты дочь Генри? — спросил мужчина.

Я кивнула, вдыхая в поисках подсказки, но слишком явный запах бензина заглушал все остальные.

«Делай то, чему учил Фишер. Следи за его лицом».

— Странно, что раньше мы не встречались, — усмехнулся мужчина и протянул руку. — Меня зовут Мартин.

— Вы отец Фишера?

— Да, — ответил он. Улыбка медленно поползла по его щекам и едва не добралась до глаз. Едва.

«Никогда не доверяй улыбке, которая отсутствует в глазах», — говорил Фишер.

Мартин стоял и ждал, протянув руку. Я крепко пожала ее и отступила на шаг, чтобы он мог пройти мимо меня по тропе. Когда он двинулся дальше через лес, я повернулась и побежала к бухте.