Человеку, вероятно еще долго, не уйти от той доли, которую Пушкин характеризовал словами: „мыслить и страдать“. Страдать — от всего: столько же от столкновений с внешним миром, законами внешнего мира, сколько и от столкновений с самим собой... Поэтому, говоря о писателях, чаще всего приходится говорить о „драме“ или о „трагедии“ в их жизни и творчестве. И это так часто приходится делать, что в конце-концов самые слова: драма и трагедия, в применении к писателям, становится трудным произнести, не боясь, что они покажутся читателю чем-то вроде наскучившего пышного припева. Но в применении к баловню и счастья и несчастья, о котором мы имеем в виду говорить, можно говорить какие угодно печальные, торжественные слова, не боясь, что они покажутся пышным преувеличением. Можно уверенно говорить о драме в его творчестве; можно с уверенностью говорить о драме в его жизни. В приложении к Уайльду даже мало этого слова. Оно кажется слишком спокойным. В жизни и творчестве Уайльда все имеет характер преувеличения. Никаких полутонов. Все — крайности, точно перед вами не действительность, а резкие мелодраматические эффекты, рассчитанные на борьбу с очень тугой восприимчивостью зрителей. С подробностями этой живой литературной мелодрамы, где есть все: и богатство, и слава, и месть, и суд, и каторжная тюрьма, — читатели „Русского Богатства“ знакомы давно, благодаря английским очеркам Дионео. Это было в то время, когда имя Оскара Уайльда не только в России ничего не говорило читательской массе, но и в Англии интерес русского писателя к опозоренному Уайльду способен был вызвать недоумение — со стороны персонала Лондонской национальной библиотеки.

Обстоятельства жизни и творческой драмы Уайльда на самом деле необычайны: герой драмы погиб от изобилия счастья, выпавшего на его долю в жизни и литературе, от изобилия своей душевной одаренности и множества остроумных мыслей, приходивших ему в голову. Он был оглушен своим умом, своим счастьем и своей интеллектуальной смелостью. Удача почти „преследовала“ Уайльда, как других преследуют неудачи. Поэтому в начале живой трагикомедии об Оскаре Уайльде — почти беспредельное человеческое благополучие. Герой этой трагикомедии редкий образчик человека, которому ничего не нужно ни от кого, потому что у него все есть в изобилии — о чем может мечтать человек, даже привыкший к своей удачливости. Впоследствии Уайльд сам подчеркивал эту особенность своего счастья: „Боги дали мне почти все. Я обладал гением, родовитым именем, высоким общественным положением, славой, блеском и умственной отвагой; я искусство сделал философией, философию искусством“.

А в финале пришлось в каторжной тюрьме писать о себе: „За упокой“. И он был на самом деле мертв для всех, кому еще недавно хотел и умел нравиться. Он был уже не Петроний Англии XIX века, не arbiter elegantiarum для утонченных людей, а уголовный арестант, осужденный за проступок против нравственности; не законодатель радостей жизни, а „клоун“ страдания, — выражение самого Уайльда, которому только исключительно преданный человек захотел подать милостыню уважения, сняв перед ним шляпу, когда Уайльда, закованного в наручники, вели мимо — на суд по обвинению в позорящем проступке. Обнажение головы перед Уайльдом — для этого требовалось немало смелости и личного мужества: до такой степени было возбуждено против Уайльда английское общество. И каким горячим словом благодарности увековечил Уайльд друга, подавшего ему милостыню уважения, в заупокойном рассказе о самом себе!

За судебным приговором пришли два года позора и страдании. Законодатель и толкователь красоты в каторжной тюрьме два года проделывал все, что требовалось унижением по закону:

Перевод В. Брюсова.

Кончился срок тюремного заточения; кончились арестантские прогулки по двору — мимо вырытой только что могилы, которая „зевала желтым ртом“, ожидая повой очередной жертвы английского решительного правосудия; кончились встречи с палачом, после которых

На смену пришло одиночество в добровольном изгнании, нищета, тоска и преждевременная смерть. Для выдержанности стиля не хватало только похорон за счет официальной благотворительности. Вмешательство единственного близкого человека нарушило эту стильность: писатель был зарыт в чужую землю, но дружескими руками.

А потом пришла посмертная слава, и новая посмертная слава затмила былую — прижизненную.

Таким образом все признаки трагического в жизни Уайльда на лицо, и слово: „трагедия“ в отношении к жизни этого писателя, отравленного одинаково и счастьем, и несчастьем, можно произносить, не колеблясь.

Но, так же мало колеблясь, можно говорить об элементах трагического в самом творчестве Уайльда, — эстета и индивидуалиста. По самой сущности своей и эстетизм, и индивидуализм, замыкающийся в кругу того, что есть „я“ и касается только этого „я“, — исключают психологию мученичества и принесения себя в жертву. Сам Уайльд очень насмешливо относился к идее мученичества в истории, считая стремление к мученичеству и самопожертвованию извращением нормальной души. Но на блестящие парадоксы, которыми забавлялся Уайльд, когда речь шла о моральной природе человека, действительность ответила парадоксом сумрачным, сделав из него, Оскара Уайльда, нечто парадоксальное: мученика эстетизма и индивидуализма, приносившего в жертву этим началам и свое благополучие, и свою жизнь, и творчество.

Уайльд проводил резкую черту между настроениями древнего мира и нового мира.

Над портиком древнего мира были начертаны слова: «Познай самого себя!“. Над вратами нового мира будет красоваться надпись: „Будь самим собой“. Все учение Христа сводится к тому же самому: „Будь самим собой“. В этом заключается весь смысл Его учения.

Таким образом для старого мира, от которого Уайльд хотел бесповоротно уйти, главное было в работе мысли — в стремлении познать себя. Эта работа, казалось Уайльду, закончена в веках минувшей культуры, и человеку нового мира предстояла новая задача. Отныне главной работой должна была стать работа воли; нужно было осуществить формулу Ибсена: „Будь самим собой“... Уайльду показалось, что заповедь древнего мира о познании самого себя уже отпала, и он твердо и решительно попытался быть самим собой. Литературное и личное счастие, конечно, окрыляли дерзновенного.

Уайльду казалось, что он нашел себя — нашел на путях эстетизма и индивидуализма. Но по существу он всю жизнь ошибался. Он был равно далек и от заповеди древнего мира, и от заповеди нового мира. Он никогда не знал „самого себя“ и тем самым никогда не был в состоянии быть „самим собой“.

Стремясь быть — по слову скандинавского индивидуалиста — самим собой, он на самом деле постоянно урезывал и ополовинивал себя, стараясь уместиться в рамках чистого эстетизма и крайнего индивидуализма, дедуцирующаго весь мир из одного звука: „я“. Как мы увидим, Уайльд упорно старался вместить себя в рамки доктрин, казавшихся ему привлекательными, и до самой смерти не понимал, что он сам сложнее этих доктрин.

В этом и заключается то, что мы назвали трагедией в творчестве Оскара Уайльда.