– Molto38! Molto! – воскликнул Риццоли. – Наконец-то! Последний храм первых людей! Мы нашли его. А теперь идёмте! Скорее!

Итальянец прошёл внутрь открывшегося помещения. За ним поспешил учёный и Макс.

Филипп, сделавший несколько шагов следом за блогером, вдруг резко почувствовал спиной всплеск невероятной вибрации, которая буквально толкнула его вперёд. Затем тут же яркая вспышка и звуки ударов металла о камень.

Писатель обернулся.

Шут стоял ещё в части пещеры, где находился диск. Его лицо было настолько бледным, что выделялось в полумраке светлым пятном. Рот искривлён от ужаса, а глаза вытаращены.

На полу перед ним, ровно в том месте, где разъехались в стороны стены, лежали фонарики и два пистолета. Головорезы исчезли.

Риццоли закричал на итальянском и подбежал к Шуту. Он тряс его за плечи, но мужчина не реагировал, пребывая в шоке.

– Что случилось? – спросил блогер.

– Я не знаю. Похоже, те двое просто… испарились.

– Как это?

Филипп пожал плечами.

Наконец Шут пришёл в себя, глубоко задышал и начал говорить, глядя на итальянца глазами, полными ужаса. Риццоли слушал его, а затем резко ответил и направился обратно в сторону Филиппа.

– Не переживайте, – спокойно сказал он, как если бы ничего не случилось, – всё нормально. Судя по всему, тут стоит какой-то механизм, не пропускающий людей с оружием.

– В смысле? – не понял писатель.

– Древние технологии.

– Но как это возможно? Разве те люди владели таким? И вообще, разве у них могло быть огнестрельное оружие? – затараторил Сенин.

– О, мы многое не знаем про первых людей, – хитро улыбнулся Риццоли. – Идёмте. Идёмте же!

Филипп наблюдал за Шутом, бросившим свой пистолет на пол и с опустошённым выражением лица прошедшим мимо писателя. Казалось, намерение убить молодых людей навсегда покинуло его.

Смирнов поднял один из фонариков с пола и поспешил следом за остальными.

Группа теперь уже из пяти человек пошла дальше, и только сейчас Филипп рассмотрел, что туннель, по которому они двигались, – не просто древний, он был невозможным: идеально ровные стены, словно вырезанные каким-то современным прибором, уходили вглубь земли, игнорируя все известные законы строительства каменного и бронзового века.

Писатель остановился. На стене, точно живые, в свете фонарей мерцали вырезанные символы. Не греческие, не минойские, не египетские и однозначно не шумерские. Ничего подобного Филипп никогда не видел. Один символ напоминал стилизованное изображение солнца, окружённого кольцами. Другой – спираль, закручивающуюся в бесконечность. Третий – сложную геометрическую фигуру, похожую на трёхмерную проекцию.

– Ты чего? – прошипел рядом Макс.

– Интересные рисунки, – писатель кивнул на стену. Чувство, будто он стоит на пороге открытия, способного перевернуть все представления об истории человечества, охватило писателя. Но вместе с тем в глубине души росло беспокойство. А вдруг Риццоли прав? Отсутствие на стенах шумерской письменности не говорит в пользу ошибочности теории итальянца. Если те, кто обустроил эту пещеру, жили тысячелетия назад, их язык мог просто не сохраниться, а ассимилировав в других землях, потомки просто-напросто за долгие века создали новые, египетский и шумерский. Схожесть в них, хоть и отдаленная, но есть – система состоит из набора знаков. И что, если эти символы в пещере – не просто язык, а знания, которые лучше оставить забытыми, или ключ к опасной, неконтролируемой силе? Чёрт возьми, что же они нашли?!

Смирнов приготовился двинуться дальше, как вдруг непонятный звук, похожий на шёпот, тихий, но звенящий, резко разнёсся по туннелю.

Впереди замерли Риццоли, учёный и Шут.

Филипп и Макс догнали их.

– Что за звук? – прошептал блогер.

– Тсс, – произнёс итальянец, поднося палец к губам, – мы близко.

– К чему?

Не ответив, Риццоли медленно пошёл дальше, но, сделав несколько шагов, остановился.

Шут и учёный направили свет фонарей в темноту перед итальянцем, и внезапно лучи наткнулись на нечто невообразимое.

Сначала это выглядело, как слабое мерцание, едва заметное во мраке пещеры. Но оно росло, пульсировало, как живое сердце, бьющееся в груди горы. Сияние становилось ярче, заполняя собой пространство. Писатель зажмурился, прикрывая глаза рукой, но свет проникал сквозь пальцы, окрашивая всё вокруг в ослепительные оттенки.

Когда зрение адаптировалось, Филипп увидел, что сияние обретает форму. Оно больше не было просто светом, а становилось плотной субстанцией. Неизвестной, не поддающейся описанию. Материя переливалась всеми цветами радуги, но не статично, а словно живая, меняя оттенки и текстуры каждую секунду, будучи одновременно жидкой и твёрдой, прозрачной и непроницаемой.

Писатель замер. По телу пробежала волна дрожи, а в груди сдавило от благоговения и трепета перед увиденным, выходящим за рамки его понимания и несуществующим в его мире.

– Что это, на хрен, такое?! – воскликнул Макс, стоявший рядом с Филиппом, но у писателя не хватило сил ответить. Он не мог оторвать взгляд от блестящей материи.

А она продолжала расти, заполняя собой всё больше и больше пространства, и буквально тянулась к людям, стоявшим перед ней, манила, обещала ответы на все вопросы.

– Шар! – послышался голос Риццоли.

Филипп опомнился, вытащил из рюкзака реликвию и протянул итальянцу.

– Помести его внутрь.

– Что?

– Помести шар в свечение, – повторил мужчина.

Помедлив секунду, писатель сделал шаг вперёд, протягивая руку, в которой держал шар, к сверкающей материи, и вдруг почувствовал, как предмет выскальзывает, притягиваясь к невидимому магниту в сиянии. Он отпустил шар, плавно поплывший в воздухе и погрузившийся в свет.

Артефакт коснулся материи, и в тот же миг начал трансформироваться. Он стал буквально прозрачным. Внутри него появились четко различимые очертания несколько сфер, а затем они начали отделяться друг от друга, мерцая и переливаясь.

Филипп смотрел на всё это, понимая: шар сделан из кости, твёрдый, а сферы заключены одна в другую, и разобрать на части реликвию невозможно ни при каких условиях, однако перед ним происходило то, что, похоже, противоречило законам физики.

Сферы начали парить в воздухе, подобно миниатюрным планетам, вращаясь вокруг невидимой оси. А затем сияние изменилось. Оно стало более чётким, более структурированным. Цвета сгустились, сформировав тонкие светящиеся линии, соединяющие сферы между собой.

Смирнов задержал дыхание, поражённый увиденным.

Перед ним в воздухе возникла трёхмерная карта. Каждая сфера представляла собой небесное тело, а линии образовали созвездие.

– Пегас, – ошеломлённо произнёс Макс.

– Sì, sì, la costellazione di Pegaso39! – понял русский язык Риццоли. – Думаю, таким это созвездие видели первые люди тысячи лет назад.

– Но почему оно здесь? – блогер прошёл вперёд, чтобы лучше рассмотреть.

– А вы попробуйте догадаться, – итальянец встал рядом с Максом и протянул руку к сиянию.

Как только его пальцы приблизились к карте созвездия, оно исчезло так же резко, как и появилось.