Глава 9. Вечер на крыше

После театра прошло три дня. Три заказа, две благодарности и одна жалоба — какой-то наследник остался недоволен, что дух его дядюшки назвал его «бесполезным транжирой» в присутствии всей семьи. Я пыталась объяснить, что мы не контролируем слова призраков, но клиент был неумолим. Тристан слушал эту перепалку с каменным лицом, но я уже научилась различать оттенки его невозмутимости — он едва сдерживал смех.

Смех. Горгулья, который умел смеяться. Кто бы мог подумать.

К исходу третьего дня я чувствовала себя выжатой, как лимон после чаепития. Мы поужинали молча. Тристан приготовил макароны. И нужно заметить, на этот раз почти идеальные, только чуть пересоленные. Я съела свою порцию, глядя в одну точку. Он не приставал с расспросами. Знал, что когда я захочу говорить, начну сама. А если молчу, то лучше не трогать.

Ночью я проснулась от подозрительной тишины.

Это была та самая тишина, которая накрывает в три часа ночи, полная невысказанных мыслей. Я полежала немного, глядя в потолок, потом села. Сна не было ни в одном глазу. Тристан сидел на полу у окна — он редко спал в человеческом смысле, чаще просто погружался в какое-то каменное оцепенение, из которого выходил мгновенно, если я звала.

Сейчас он не спал. Смотрел в окно, на звёзды.

— Не спится? — спросила я хрипло.

— Ага.

Я накинула плед на плечи и подошла к окну. За грязноватым стеклом, в разрыве между крышами, мерцали холодные звёзды. Город внизу спал, и только ветер гулял по пустым улицам, завывая в проводах.

— Знаешь, — сказала я, сама не зная зачем, — я раньше часто сидела на крыше. В колледже. Когда было совсем тошно, забиралась на пожарную лестницу и смотрела на небо. Это помогало.

— Помогало с чем?

— Чувствовать себя менее... одинокой? Звёздам всё равно, кто ты и что ты делаешь. Они просто есть. И это странным образом успокаивает.

Он помолчал. Потом сказал:

— Хочешь, поднимемся на крышу?

— На крышу? Прямо сейчас? На пятый этаж без лифта?

— Я отнесу тебя.

Я хотела возразить, но он уже поднялся — плавно, без обычной неуклюжести, — и протянул мне руку. Я вздохнула, натянула ботинки прямо на босую ногу и взялась за его ладонь.

Через минуту мы уже стояли на крыше.

Он поднял меня играючи — просто обхватил за талию, расправил крылья (они бесшумно развернулись за его спиной, огромные и прекрасные) и взмыл вверх, к люку, ведущему на кровлю. Я даже испугаться не успела — только ахнула, когда ветер ударил в лицо, и вцепилась в его плечи.

Крыша была плоской, устланной старым рубероидом, с кирпичным парапетом по краю. Кто-то из жильцов когда-то вытащил сюда старый деревянный ящик и ржавый шезлонг. Я устроилась на ящике, подобрав под себя ноги и кутаясь в плед. Тристан сел рядом, свесив ноги с парапета.

Небо над Риалем было огромным. Звёзды, которые из окна казались далёкими точками, здесь, наверху, сияли в полную силу — яркие, переливающиеся, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату горсть бриллиантов. Млечный Путь тянулся через весь небосвод серебристой рекой.

— Красиво, — прошептала я.

— Да, — согласился он. — Но раньше было иначе.

— Что ты имеешь в виду?

— Звёзды. Они изменились. Вон та, которую вы называете Северной, триста лет назад была на два пальца левее. А та, яркая, над трубой — раньше была краснее.

Я уставилась на него.

— Ты помнишь, как выглядели звёзды триста лет назад?

— Я же говорил. Я стоял в саду и считал их. Каждую ночь. Триста лет — это много ночей. Достаточно, чтобы запомнить каждую звезду.

— И они изменились?

— Всё меняется, Илона. Даже небо.

Он замолчал, глядя вверх. Я смотрела на него — на его профиль. Звёздный свет отражался в золотистых глазах, ветер раздувал его волосы, которые теперь уже не казались каменными, а были похожи на обычные, разве что чуть более жёсткие.

— О чём ты думал? — спросила я тихо. — Там, в саду. Триста лет. О чём можно думать так долго?

— О разном. Сначала — о ней. Элен. О том, что я видел в саду, и не мог понять. Я прокручивал эту сцену снова и снова, пытаясь найти объяснение. Не нашёл.

— Поэтому ты винил себя?

— Скорее винил всех. Её, за то, что предала. Себя, за то, что не уберёг. Алекса, за то, что был человеком, которому я доверял. А потом, когда гнев утих, осталась только пустота. И я начал считать звёзды.

— Это помогало?

— Давало возможность скоротать время.

Я усмехнулась. Он говорил об этом так буднично, словно речь шла не о трёх веках одиночества, а о затянувшемся дожде.

— А потом, — продолжал он, — в сад пришла маленькая девочка.

Я замерла.

— Она была в синем платье, с растрёпанными косичками и с царапиной на левом колене. Села у моих ног и сказала: «Привет. Я Илона. А тебя как зовут?» Я, конечно, не ответил. Она решила, что меня зовут Принц.

— Я помню, — прошептала я.

— Она приходила каждый день. Рассказывала про маму, папу, розы, любимые книжки. Жаловалась, что в поместье нет других детей. Иногда плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в мои каменные колени. И я... хотел её утешить. Но не мог. Я вообще ничего не мог. Только слушать.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты не представляешь, что это было для меня. После стольких лет тишины — твой голос. Настоящий.

У меня сдавило горло.

— Я думала, ты просто статуя.

— Знаю. Потому ты и говорила со мной. Взрослые видят камень и проходят мимо. Дети видят друга.

Мы замолчали. Где-то далеко внизу проехала машина, свет фар скользнул по фасаду дома и исчез. Ветер трепал край моего пледа.

— А ты? — спросил Тристан. — Каким было твоё одиночество?

Я не ответила сразу. Никто никогда не задавал мне этого вопроса.

— Другим, — сказала я наконец. — Мой одиночество было другим. У меня были родители. Пока они не погибли. У меня был ты, — я усмехнулась, — хотя я и считала тебя камнем. А потом... появился дядька.

— Расскажи о нём.

— О чём тут рассказывать? Он взял меня под опеку, когда мне было десять. Формально — потому что других родственников не было. На деле, чтобы прибрать к рукам поместье. Я была ему не нужна. Обычно он звал меня обузой или лишним ртом. Напоминанием о сестре, которую он, кажется, никогда не любил.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Он не бил меня, если тебе интересно это. Он просто... уничтожал. Медленно. Каждый день. «Ты бесполезна». «Твой дар — проклятие». «Некроманты никому не нужны, будь благодарна, что я тебя кормлю». К двенадцати годам я уже знала, что я — ошибка. К пятнадцати — смирилась. К двадцати — научилась прятать всё за сарказмом и мрачностью. Это удобная броня. Через неё трудно пробиться.

— Но ты живешь, — сказал Тристан тихо.

— Да, я выжила. Это трудно назвать жизнью.

— Не правда. Ты работаешь. Помогаешь людям, даже когда они жалуются на твою улыбку. Ты не сдаёшься. Нашла квартиру после того, как тебя выставили из родового поместья, и начала всё сначала. Это сила.

Я молчала. Никто никогда не называл меня сильной. Странной — да. Мрачной — сколько угодно. Некроманткой с жуткой улыбкой. Но не сильной.

— Ты тоже, — сказала я наконец.

— Что — я?

— Ты тоже сильный. Потерял всё — любовь, дом, будущее. Обратился в камень от боли. А теперь... учишься варить кофе и пользоваться телефоном.

Он не ответил. Только крыло, сложенное за спиной, чуть шевельнулось и сдвинулось в мою сторону — словно хотело обнять, но не решалось.

— Знаешь, — сказала я, глядя на звёзды, — когда-то я думала, что проклятие — это самое худшее, что со мной случилось. Теперь я не уверена.

— Почему?

— Потому что без проклятия я бы тебя не встретила. То есть встретила бы — как статую в саду. Но мы не смогли бы узнать друг друга по-настоящему.

Он долго смотрел на меня. Потом произнёс — очень тихо, почти шёпотом:

— Я рад, что ты меня поцеловала.

Я фыркнула.

— Это был глупый порыв. Я просто устала.

— Как видишь, глупые порывы иногда меняют жизнь.

— Твою или мою?

— Обе.

На востоке, над крышами, начало светлеть. Звёзды бледнели одна за другой, растворяясь в сером предрассветном небе. Где-то зачирикала первая птица — робко, неуверенно, словно пробуя голос после долгой ночи.

— Рассвет, — сказала я, ёжась. — Мы просидели здесь долго.

— Ты замёрзла.

— Немного.

Тристан подвинулся ближе, и я почувствовала исходящее от него тепло — не сильное, но ощутимое, как от нагретого солнцем камня. Он умел регулировать температуру своего тела, но обычно оставался прохладным. Сейчас он стал теплее. Специально для меня.

— Иди сюда, — сказал он.

Я придвинулась ближе, прислонилась головой к его плечу. Камень был твёрдым, но не холодным. Плед сполз, и он поправил его, укрывая меня до подбородка. Крыло, невесомое для него, легло сверху, как одеяло.

— Тристан?

— Да?

— Расскажи ещё что-нибудь о звёздах.

— Что именно?

— Всё равно. Просто говори. У тебя красивый голос.

Он начал говорить — тихо, размеренно, как сказку на ночь. О том, как называли звёзды триста лет назад. Называл созвездия, которые теперь выглядят иначе, потому что мир вращается, и ничто не стоит на месте. Упомянул легенду, что в самой яркой звезде, по старым поверьям, жила душа ведьмы, которая слишком сильно любила и отказалась уходить за грань.

Я слушала его голос — низкий, вибрирующий, похожий на далёкий прибой, — и чувствовала, как веки тяжелеют. Усталость последних дней, напряжение, бессонница — всё это навалилось разом, придавило к его плечу, заставило дыхание стать глубже и ровнее.

Он всё говорил и говорил. А я засыпала.

Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон: его ладонь, осторожно убравшая прядь волос с моего лица. И тихий шёпот, который я уже не разобрала — но, кажется, это было что-то очень важное.

На рассвете я проснулась. Солнце только-только показалось над крышами, заливая город золотым светом. Я лежала, укутанная в плед и прикрытая каменным крылом. Тристан сидел всё в той же позе, прямой и неподвижный, и смотрел на восход.

— Ты так и не спал? — спросила я сонно.

— Я не нуждаюсь во сне.

— Ты просидел всю ночь? Не шевелясь?

— Ты спала. Я не хотел тебя будить.

Я села, потягиваясь. Плед сполз, крыло отодвинулось. Утро было прохладным, но ясным. Город внизу просыпался: загудели первые машины, зазвенели трамваи, где-то хлопнула дверь.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За эту ночь. Звёзды. За то, что ты такой.

Он не ответил. Только уголки губ дрогнули — теперь я уже точно знала, что это улыбка. Сдержанная, едва заметная, но улыбка.

Мы спустились в квартиру, и я заварила кофе. Самый вкусный кофе в моей жизни. Может быть, потому, что впереди был новый день. А может быть, потому, что я больше не пила его в одиночестве.