Глава 2. Трещины прошлого

Проснулась я среди ночи от странного звука.

Это был явно не скрип половицы, и не хлопнувшая форточка, да и не трубы. Что-то такое, чего я раньше в этих стенах не слышала. Будто кто-то медленно сминал в кулаке сухую штукатурку. Или по каменной плите бежали трещины, одна за другой, настойчиво и неумолимо.

Я села на кровати, щурясь в темноту. Комнату заливал тусклый уличный свет, и в нём я увидела то, от чего сердце пропустило удар.

Статуя светилась.

По тёмному камню бежали тонкие золотистые линии. Те самые прожилки, которые я вечером приняла за игру света. Теперь они пульсировали, разгораясь всё ярче, и вместе с их сиянием нарастал звук: каменный хруст, скрежет, будто скала решила развалиться.

Я вскочила с кровати, забыв о тапочках. Пол был ледяным, но это сейчас волновало меня меньше всего.

Прямо на моих глазах статуя пошла трещинами. Не теми тонкими ниточками, которые я заметила раньше, а глубокими разломами, из которых хлынул золотистый свет — густой, как расплавленный мёд. Он стекал по каменным плечам, по крыльям, по когтистым лапам, и в этом свете камень оживал.

Сначала дёрнулся палец. Потом дрогнуло крыло. Потом вся фигура горгульи выгнулась, словно после долгого сна, и с грохотом, от которого зазвенели стёкла в окнах, каменная скорлупа начала осыпаться.

Я отшатнулась, вжимаясь спиной в стену. Заклинания, которые я знала, были заточены на духов и мертвецов, а никак не на такое. Чем вообще можно остановить ожившую статую?

Он вышел из камня, как бабочка из кокона. Точнее, если бы бабочки были размером с платяной шкаф и состояли из обсидиана и когтей. Горгулья встал во весь рост, и его голова едва не упёрлась в потолок. Крылья — огромные, сегментированные, как архитектурные конструкции — развернулись, сметая с книжной полки всё, что там стояло. Книги посыпались на пол, лампа покатилась под кровать. Одно крыло задело стул, на который я вешала плащ, и стул жалобно хрустнул, разваливаясь в щепки.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука.

Горгулья повернул голову. Его глаза горели золотом. В них не было пустоты, как у поднятого скелета. Я увидела признаки разума и удивление.

Он смотрел на меня, тяжело дыша — хотя нужно ли каменному существу дышать? Его грудь вздымалась и опускалась, и с каждым вдохом золотистые прожилки на коже вспыхивали ярче, а потом тускнели.

А потом он шагнул ко мне — один широкий, нечеловеческий шаг, сокративший расстояние между нами до полуметра. Когтистая лапа легла мне на плечо, и я почувствовала, какой он холодный. Не просто прохладный — ледяной, как мраморная плита зимой.

Он наклонился, заглядывая мне в лицо, и выдохнул одно слово:

— Элен!

Голос у него был низкий, глухой, как далёкий камнепад. И в этом единственном слове было столько надежды, столько муки, что у меня перехватило горло.

— Я не Элен, — прошептала я, пытаясь вырваться. — Ты ошибся. Отпусти.

Но он не отпускал. Его пальцы сомкнулись крепче, и я почувствовала, как страх перерастает в панику. Я рванулась — он не удержал. Я метнулась к двери, на бегу соображая, что делать: бежать к соседке Марте? Вызывать магический патруль? Просто орать, пока кто-нибудь не вызовет полицию?

Дверь.

Я распахнула её, переступила порог — и тут же согнулась пополам от невыносимой боли. Такой, будто каждая кость в моём теле одновременно треснула. Будто меня раздирали изнутри тысячи осколков. Я закричала. Клянусь, такую болты я испытала впервые. А потом я начала оседать на пол.

Сознание уходило, затягиваясь серой пеленой. Последнее, что я увидела — золотистую вспышку и огромную тень, метнувшуюся ко мне. Когтистые лапы подхватили мое тело, как пушинку, и понесли обратно в комнату. Едва он прикоснулся, боль исчезла. Схлынула, как волна, оставив после себя звенящую пустоту.

Я лежала на продавленном диване. Горгулья стоял надо мной, и его лицо — каменное, хищное, созданное пугать — выражало сейчас только одно. Его собственный ужас.

Он смотрел на свои руки, которые только что держали меня. Потом снова на меня. Потом в сторону двери, за которой я чуть не умерла.

— Обет, — проговорил он глухо. И повторил, уже громче: — Кажется он активирован.

Боль ещё пульсировала где-то под рёбрами — фантомная, как память о переломе. Я с трудом приподнялась на локтях, глядя на него во все глаза.

В этот момент по его телу снова пробежала волна золотистого света. Ихор — так я позже узнаю это слово — вспыхнул и задрожал, словно отзываясь на что-то. Горгулья замер, и его лицо исказилось, будто слушал звук, который улавливал только он.

А потом каменная память — я тоже узнаю об этом позже, но как-то нужно объяснить, что происходит — показала ему то, что он прятал в себе триста лет.

Плачущая женщина с распущенными волосами обнимает статую. Её губы шепчут слова, которые впечатываются в камень навсегда: «В следующем воплощении я подарю тебе первый поцелуй и проведу с тобой всю жизнь, иначе испытаю страшные муки». Это был обет. Обещание, связавшее две души.

В тот момент видение схлынуло. Горгулья покачнулся и упёрся ладонью в стену, оставляя на обоях вмятину. Золотистые глаза погасли до тусклого мерцания. Он был слишком слаб: триста лет спячки истощили его, каменная броня истончилась, крылья так и не раскрылись до конца, волочась по полу будто были сломаны.

— Ты... — прохрипела я, ещё не до конца веря в происходящее. — Ты что живой? Неужели всё это время был живой.

— Я был заперт, — ответил он хрипло. — Триста лет в камне. Слышал каждое слово. Но не мог пошевелить и пальцем.

Он замолчал. Опустил взгляд на меня, всё ещё лежащую на диване. И добавил тихо:

— А теперь не могу отойти от тебя далеко, иначе ты будешь страдать. По крайней мере пока мы не пойдем, как действует обет Элен.

Я закрыла глаза. Где-то глубоко внутри меня медленно умирала последняя надежда на то, что этот день окажется просто дурным сном.

Но учитывая тот факт, что я открыла глаза и горгулья всё ещё стоял посреди моей разгромленной квартиры... Это всё же был не сон. Крылья, подрагивая, сворачивались за спиной. Каменная пыль оседала на пол. Утренний свет ещё не пробивался в окна, но ночь уже истончалась, серея предрассветной дымкой.

Я села, обхватив колени руками. Плащ, который я не успела надеть, сиротливо валялся у двери — там, где я почти умерла. Стул был сломан. Книги рассыпаны. Лампа настойчиво мигала под кроватью, бросая на стену дрожащий круг света.

Горгулья стоял неподвижно, только золотистые прожилки на его груди медленно угасали, как остывающий металл.

— Нам нужно поговорить, — сказала я хрипло. — Но сначала...

Я обвела рукой комнату.

— Сначала я хотя бы оденусь. И сварю кофе. Ты пьёшь кофе?

Он моргнул. Кажется, вопрос поставил его в тупик.

— Я не знаю, что такое кофе.

Я застонала и уронила лицо в ладони.

Кажется, это начало очень долгой истории.