Глава 15. Эхо в стенах

Прошёл месяц с тех пор, как поместье признало меня хозяйкой. Тридцать один день, если быть точной, я считала. За это время я успела вычистить восточное крыло, разобрать архивы в библиотеке, восстановить защитные заклинания на воротах и призвать духов предков, чтобы сообщить им, что потомок рода жив и снова правит. Я спала по четыре часа в сутки, забывала обедать и разговаривала со скелетами чаще, чем с живыми людьми.

Тристан помогал чем мог. Он знал поместье вдоль и поперёк и помнил каждую трещину в кладке, каждый скрытый ход, забытую комнату, которую я пропустила. Без него я бы возилась с восстановлением полгода. С ним мы справились за месяц.

Но я видела, как ему плохо.

Он старался не подавать виду. Двигался бесшумно, говорил ровно, не жаловался. Но я замечала, как он избегает касаться стен. В старом доме, сложенном из дикого камня, это было почти невозможно — и всё же он умудрялся. Проходил сквозь дверные проёмы, не задевая косяков. Не опирался на подоконники, когда смотрел в сад. Не прислонялся к каминной полке. Его ладони всегда были прижаты к бокам или скрещены на груди, как будто он боялся случайного прикосновения.

Сначала я думала, что это пройдёт. Что каменная память, которую он так долго не мог применить в городе, успокоится, насытится, перестанет мучить его. Но проходила неделя за неделей, а ему становилось только хуже.

Однажды я застала его в галерее. Он стоял перед портретом Элен — тем самым дагерротипом, который мы нашли в дневнике, только теперь в полный рост, в золочёной раме. Портрет повесили ещё при Варрене, и я не стала его снимать. Элен смотрела с холста мягко, с лёгкой улыбкой, и в её глазах было что-то, чего я не находила в зеркале.

Тристан стоял, опустив руки, и просто смотрел.

Я хотела подойти. Хотела сказать что-нибудь — лёгкое, саркастичное, что-нибудь в моём обычном стиле. Но не смогла. Развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

В ту ночь разразилась гроза.

Я лежала в постели, глядя, как молнии расчерчивают небо за окном, и слушала, как дождь хлещет по стёклам. Поместье гудело, как старый корабль в шторм. Я почти задремала, когда дверь спальни открылась.

Тристан вошёл бесшумно — тень на фоне вспышек молний. Его глаза горели золотом, но взгляд был отсутствующий, устремлённый куда-то мимо меня, сквозь меня, в прошлое.

— Элен, — прошептал он. — Прости меня. Я не должен был сомневаться. Я должен был понять...

Я села в постели. Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий.

— Тристан.

Он не услышал. Сделал ещё шаг, протянул руку — и замер, глядя на меня так, будто видел кого-то другого.

— Тристан! — я повысила голос. — Это я. Илона.

Он моргнул. Золото в глазах дрогнуло, потускнело, сменилось растерянностью — и болью.

— Илона... — его голос был хриплым, чужим. — Я... прости. Я не...

— Уходи.

Слово сорвалось с губ раньше, чем я успела подумать. На самом деле, я не хотела, чтобы он уходил. Я хотела, чтобы он остался, объяснил, сказал что-нибудь, что сотрёт этот шёпот из моей памяти. Но вместо этого я сказала:

— Уходи, Тристан. Пожалуйста.

Он вышел. Дверь закрылась так же бесшумно, как открылась. Я осталась одна в темноте, под грохот грозы, и впервые за много лет мне захотелось заплакать.

Но я не заплакала. Я встала, собрала подушку и одеяло и ушла в другую комнату — маленькую гостевую спальню в конце коридора, где не было портретов, воспоминаний и теней прошлого.

Утром я спустилась на кухню.

Тристан уже был там. Он стоял у плиты и варил кофе. В джезве — я научила его две недели назад, и он с тех пор практиковался с завидным упорством. Кофе у него получался неплохой, хотя пенку он всё ещё поднимал не с первого раза.

— Я больше не люблю Элен, — сказал он, не оборачиваясь.

Я замерла в дверях.

— Доброе утро, — сказала я. — Кофе готов?

— Почти. — Он снял джезву с огня, разлил густую чёрную жидкость по чашкам и только потом повернулся. — Я скорблю. Не по ней. По трём векам лжи. По тому, что я мог бы спасти её, если бы не ослеп от ревности. По тому, что я слышал её плач триста лет и считал, что она его заслужила.

Он протянул мне чашку. Я взяла. Наши пальцы не соприкоснулись.

— Мне жаль, — сказала я. — Но я не она.

— Я знаю.

— Ты назвал меня её именем.

— Прости меня. — Он отвёл взгляд. — Этого больше не повторится.

Я отпила кофе. Горький, чёрный — такой, как я люблю. Пенка всё-таки поднялась.

— Я ревную, — сказала я. — К прошлому. К тому, что у тебя была целая жизнь до меня. И в ней любил кого-то так сильно, что обратился в камень. Что я... — я запнулась. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь стать для тебя тем же.

Тристан поставил чашку на стол. Подошёл ближе — не вплотную, но так, что я чувствовала прохладу его кожи.

— Ты уже стала куда большим, — сказал он. — Когда поцеловала статую, не зная, оживу ли я. Выхаживала меня после битвы. Рисковала жизнью, стоя перед Варреном и читая заклинание. Ты стала для меня всем задолго до того, как я осмелился это признать.

Я молчала. Кофе стыл в чашке.

— Я не могу вырезать Элен из своей памяти, — продолжал он. — Триста лет — это слишком долго. Но я больше не люблю её. Я люблю тебя.

Он сказал это просто, буднично, как говорят о погоде или о том, что кофе готов. Сказал — и замолчал, давая мне время осознать.

Я отставила чашку и посмотрела ему в глаза. Золотистые, усталые, полные тревоги. Он ждал моего ответа, как приговора.

— Я тоже тебя люблю, — сказала я. — Сломанного, заботливого дурака, который учится варить кофе и боится касаться стен. Я, наверное, давно люблю.

Что-то дрогнуло в воздухе между нами. Золотистая нить, связавшая нас в первый день, натянулась и зазвенела, как струна.

— Илона, — произнёс он.

Моё имя. Не Элен.

Я шагнула к нему и положила ладонь на его щёку. Каменный узор едва проступал под пальцами — теперь он казался не чужим, а родным.

— Давай разорвём обет, — сказала я. — Не для того, чтобы расстаться. Для того, чтобы быть вместе. По собственной воле.

Он накрыл мою ладонь своей.

— Ты знаешь, что для этого нужно? Вызвать дух Элен. Попрощаться с ней.

— Я некромант. Вызывать и прощаться — моя работа.

Он улыбнулся.

— Тогда начнём готовиться.

И обнял меня.