Саласпилс. 1942 год.

Детский барак

И вот корзины наполнены, мёртвые от живых отсортированы. А теперь можно над нами и поиздеваться.

Латышская полицейская блондинка-овчарка гаркнула во все горло:

- Кто хочет хлеба?

Наученные взрослые, которые старше 5 лет, уже знали, что нельзя отвечать на её вопрос. Но малыши…очень хотели кушать и не понимали намерений фашистской мучительницы, не знали, что за этим последует.

- Хлеб вкусный, свежий!

- Я, - голосочек мальчонки был так слаб, что его писк вряд ли бы кто-то услышал. Но фашистская ведьма обладала отличным слухом.

- Выйди сюда!

Мальчишечка лет трех от роду еле передвигал ножками, но все же подошел к мучительнице. Губы её искривились в зловещей ухмылке, глаза засияли дьявольским огнём. Любой ребёнок постарше понял бы, что он в опасности, и убежал бы от жестокой гиены подальше, спрятавшись в самый дальний угол барака. Но не этот глупыш.

- И какого хлеба ты хочешь – белого или чёрного?

- Хлеба, - он часто закивал головкой, голодные глазёнки его засверкали, он улыбнулся, не веря своему счастью, что его, наконец-то, накормят.

Маленький голодный котенок! Он понял, что совершил ошибку, когда получил приказ:

- Раздевайся, живо!

Широко открытыми от ужаса глазами он смотрел на свою мучительницу, не веря своим ушам. А ведьма со свастикой не собиралась ждать. Цепкой рукой она сорвала его ветхую одёжку, немедленно рассыпавшуюся на множество мелких кусочков. И когда мальчонка остался голышом, она с наслаждением стала избивать тощее хиленькое тельце. Сначала плёткой, оставляя на тщедушном синюшном теле огненно-красные рубцы, а когда ребёнок упал, в злобном неистовстве принялась пинать его ногами в кованых немецких сапогах. Избивала нещадно, зверски, безжалостно до тех пор, пока…

Тело голодного мальчишки полетело в корзину следом за трупами умерших ночью малышей. Этот наглядный урок запомнили все дети, вмиг повзрослевшие.

А после экзекуции в барак приносили баланду- подсоленную воду со скошенной на территории лагеря травой и гнилыми овощами. К баланде причитались маленькие кусочки жалкого подобия хлеба в 150-300 граммов на человека в день, изготовленного из смеси отрубей, соломы и опилок.

Мы с жадностью ели эту еду, потому что другой не было, и с нетерпением ждали, когда нам разрешат прогулку. Как только выходили из барака, так с удовольствием набрасывались на вкусную хрустящую кору деревьев, а весной и летом – на вкусную сочную траву у нас под ногами.

Из-за такого питания мы очень быстро превратились в живых скелетов, кто-то заболел дизентерией, наша кожа стала такой прозрачной, что были видны кости, а животы распухли от голода.

Каждый день латыши-фашисты-надсмотрщики внимательно проверяли, нет ли среди нас заболевших, часто ли мы ходим в туалет. Больные немедленно выявлялись, срочно отправлялись в медицинский барак, откуда больше никогда не возвращались.

Особо внимательно наблюдатели выявляли заболевших корью. Ребятишек с признаками болезни немедленно отправляли в медицинский барак на водные процедуры, после чего дети ужасно синели и в страшных мучениях умирали.

Мы ещё не знали тогда, что мы – дети «Саласпилса» на самом деле были донорами крови и подопытными кроликами.

С первого же дня нахождения в заточении мы пережили на себе все, что происходило в концлагере «Саласпилс». На наших организмах испытывали различные яды, добавляли нам в пищу мышьяк, делали смертельные инъекции, ампутировали конечности, держали голыми на холоде по нескольку суток и бесконечно выкачивали кровь от 500 мл в день и больше. Ведь она очень была нужна офицерам СС, которые лечились после ранений на фронте.

А человека, занимавшегося этими немыслимыми изуверствами, мы называли: «чёрный человек в белом халате» – «доктор смерть». Имя ему - Отто Майзнер.

И снова ночь. И снова два-три часа, чтобы чуточку отдохнуть. А потом все заново. Блондинка-ведьма, забитые доверху детскими трупиками корзины, экзекуция, завтрак.

Все детки очень ждали завтрака, а его все никак не приносили. Малыши начали канючить, те, что постарше, - постанывать.

Скрипнула дверь, и в барак, наконец, внесли еду. А что это за восхитительный запах? Это же каша! Самая настоящая!

Дети выстроились в очередь, вытягивая шейки, с надеждой высматривая, хватит ли им редкостного угощения. Но, оказывается, давали аппетитное варево не всем. Малыши протягивали свои мисочки и кружки, а раздатчик одному ребёнку наливал солёную травяную бурду, а другому накладывал вожделенную восхитительную кашу.

Я заметила, что раздавали её только самым слабым и больным деткам, кто еле стоял на ногах. Я тоже протянула две мисочки.

- Это кому? Тебе?

- Ване.

- А где он?

- Лежит, у него нет сил.

- Давай миску. Это ему, поняла? А тебе суп.

Итак, мне каша не досталась, не положено. Наверное, я слишком хорошо выглядела и не была такой уж измождённой. Быстро расправившись со своей порцией солёной воды с травой, я поспешила накормить кашей везунчика – Ваньку. Бедненький, как же он набросился на еду! Маленький, голодный. Быстро проглотил жалкие две ложки варева, и конечно же не наелся.

А через некоторое время мы с удивлением обнаружили, что все детки-счастливчики, кто с таким удовольствием ел кашу, умерли. Я поспешила к Ване. Он смотрел сквозь меня своими огромными голубыми глазёнками. Губы его посинели, тельце стало холодным и деревянным. И я поняла, что Ванечка умер.

И снова слез не было, хотя если бы и были, то оплакивать погибших малышей ни сил, ни времени не хватало.

Снова противно скрипнула дверь, и вошёл чёрный человек в белом халате – страшный, жестокий монстр. Его приход в барак не предвещал ничего хорошего. Он неспешно вышагивал вдоль полатей, внимательно рассматривая лежащих на них вповалку детей, казалось, о чем-то раздумывал и что-то прикидывал. Вслед за ним, словно из-под земли, появились амбалы с корзинами, скоренько собрали тела детей, умерших от угощения отравленной едой, и ушли. Так фашисты избавлялись от больных и слабых, ведь им нужны были только здоровые дети. Для чего, интересно?

И тут в бараке появились мундиры в белых халатах. Никогда раньше не приходили, а тут, вероятно, что-то произошло, а нам было невдомёк. Чёрный человек тихо отдал распоряжения и удалился, а его подневольные, притащившие с собой кучу ампул, трубок и приборов, приказали всем нам встать в очередь.

«За чем эта очередь? Что ещё они придумали, чтобы мучить нас?»

Мне и остальным «нянькам» сказали принести грудничков и маленьких, кто не умеет ходить, и мы потихоньку стали приносить им малышей, собирая их со всего огромного барака.

Я принесла девочку нескольких месяцев от роду. Ее сразу уложили на стол и воткнули ей в голову огромную иглу с длинной прозрачной трубкой. Я стояла и смотрела, как по трубке течёт и течёт красная жидкость. Впервые в своей маленькой, ещё неразумной жизни увидела, как вытекает из человека кровь, как оказалось, вместе с жизнью.

Вздрогнув от грубого громкого окрика, я не сразу поняла, чего от меня хотят.

- Чего стоишь, иди тащи следующего.

- Я ее сначала заберу.

- Пошла, никого забирать не надо. Она все равно умрёт, а так хоть польза от неё будет.

Только потом, когда я принесла другого малыша, с ужасом увидела, что на столе девочки уже нет. Бездыханное тельце её лежало в корзине под столом.

«Боженька, да из нее выкачали всю кровь до конца, будто ужасные кровожадные вампиры.»

Меня закачало, в глазах потемнело, подступила дурнота. Слез не было. Только боль огненными сполохами разлилась в животе. Из-за голода или страха? Не знаю. Мне было уже все равно.

Пять раз приносила я фашистским вурдалакам маленьких деток. Назад мне так никого и не вернули. Когда с малышами на сегодня закончили, нам тоже приказали сдать кровь. На негнущихся деревянных ногах, дрожа всем телом, словно в ознобе, я еле добрела до табуретки.

Мне сунули кружку и приказали сделать два глотка молока, а затем в мою руку воткнули огромную иголку с длинной прозрачной трубкой, по которой сразу же потекла моя кровь. Руку невыносимо ломило, а кровь все текла, текла и постепенно вытекала в огромную стеклянную пробирку из моего еле живого тела. Последнее, что я помню перед тем, как погрузиться в чёрную мглу, это слова фашиста в белом халате:

- Genug von ihr (хватит с нее)!

Очнулась я от ощущения немыслимого холода и голода. Очень сильно болела рука, словно из неё раскалёнными щипцами вытягивали жилы, мелкой дрожью трепало тело, зуб на зуб не попадал, будто в лихорадке.

Что принесёт нам новый день после мучительной ночи? Какие ещё испытания ждут нас, маленьких детей, так не вовремя родившихся, принимающих на себя вселенские муки, что иной взрослый не выдюжит. Горько! Ох, горько! Страшно и мучительно голодно.

Если раньше детей водили в медицинский барак на сдачу крови через день, то теперь ежедневно кровавая экзекуция проводилась прямо в бараке, дабы не терять времени. Видать много их было - раненых шакалов вермахта, кто нуждался в детской донорской крови. А это означало только одно - наши наступают и бьют выродков под самое дыхло. Только бы хватило сил дождаться, только бы не выкачали всю кровь и не сбросили в корзину моё мёртвое окоченевшее тело.

И появилась надежда.

В концлагере забродили слухи и начались волнения. Все чаще в небе появлялся стрекочущий гул пролетающих советских самолётов, а по ночам где-то далеко-далеко слышались раскаты грома. Или это был вовсе не гром?

Что-то фашисты зашевелились и занервничали.

И начали спешно уничтожать улики.

Первым делом фашисты расстреляли и сожгли латышский батальон с блондинкой-ведьмой, избавившись от свидетелей. А «для зачистки территории» пригнали литовский батальон.

Взрослых узников сожгли в печах. Детские трупы, скинутые ранее в глубокие овраги и ямы, чуть присыпанные землёй, раскапывали, обливали бензином и поджигали, уничтожая захоронения.

А вот с узниками-детьми поступали по-разному. Фрицы и тут старались поживиться.

Из соседнего города потянулась вереница «добрых» людей. Латыши с большими хозяйствами покупали лагерных детей и забирали к себе на работу. Приезжали представители латвийских христианских организаций и выкупали детей десятками, чтобы устроить их в детские дома и общины, сохранив им жизнь.

Сколько успели предприимчивые фашисты набить карманы кредитками, торгуя маленькими узниками, так и поживились знатно, но до тех пор, пока не пришёл черёд убегать во все лопатки, опасаясь наступления Красной Армии. Оставшихся детей - в расход. Чтобы не сохранилось улик и свидетельств, на территории концлагеря сжигали целые бараки вместе с оставшимися в них документами, лабораториями и узниками. Литовский батальон уж очень постарался.

Мне повезло. Меня вместе с мальчиком Витей купили в своё хозяйство латыши, чтобы мы пасли коров и работали в огороде. Спали мы в разбитом сарае на соломе. Какое же это было счастье после концлагеря!

А потом пришли наши, родные русские солдаты. Шли бои, сараюшко трясло нещадно, окна все повышибало. Но для меня это была самая лучшая музыка на свете. Хозяева наши сбежали, и мы с Витей спрятались в погребе, ждали, когда наши придут. И когда все стихло, и мы услышали наверху над нами русскую речь, закричали, что есть мочи, чтобы нас услышали, вытащили и спасли. Наши! Дорогие русские солдаты.

Я помню, как наверху над нами загремело, заскрежетало и открылся люк в подвал, где мы прятались. Помню, как мы заплакали. А когда за нами спустился русский солдат, я вцепилась в него, крепко обняв за шею, и завопила:

- Родненькие, родненькие, как мы вас ждали!

О, радость! У меня снова появились слезы. Я рыдала, визжала в голос и не могла остановиться.

От счастья, что в этой чудовищной концлагерной мясорубке я осталась жива,

от страха, что больше никогда не забуду ужасов «Саласпилса» и они будут каждую ночь сниться мне всю мою оставшуюся жизнь, заставляя просыпаться в холодном поту,

от горя, что осталась сиротой.

***

Этейн. 978 год нашей эры.

- Я долго прожила после всех этих ужасов?

- Нет. Это очень короткая и ужасная жизнь. Одна из твоих пятнадцати. Детство твоё продолжилось в детском доме.

- Вероятно, это было счастливое детство? Без фашистов, «Саласпилса» и войны?

- Да. Но, к сожалению, недолгое. Ты не выдержала.