Византия. 978 год нашей эры.
Анна Византийская.
Сидела в своей комнате и горько плакала.
Он мне не поверил.
Я рассказала ему все точно, слово в слово, как услышала, сидя в шкафу в комнате матери.
Но он не поверил.
Значит, он погибнет?
- Этейн. Этейн. Послушай меня.
Подняла голову.
- Слэйт? Это ты? Покажешься, а то мне и так горько разговаривать неизвестно с кем?
- Нет. Не покажусь.
- Почему?
- Знаешь ли, есть причины. Но сейчас не об этом. Тебе страшно?
- Да. Они его убьют, я не смогла его убедить. Мне очень страшно.
- Ты знаешь, Совет КОН разрешил показать тебе одну из твоих жизней, где будет ещё страшнее. Согласна?
- Как это? Что может быть ещё страшнее?
- Так ты готова?
- Да...наверное...да, готова.
***
Саласпилс. 1942 год.
Детский барак
Я не знала, что стала считаться уже взрослой девочкой в свои 10 лет. Не смотря на это, я до сих пор верю, что существует фея. Если бы сейчас она прилетела и спросила меня: «Чего тебе больше всего хочется?», я бы ответила: «Чтобы закончился ужас и я снова могла бы говорить».
Я не онемела, а просто само собой перестала разговаривать от переживания постоянного ежедневного страха, ужасного холода и голода. Сейчас, в эти два-три часа глубокой ночи, что нам позволили отдохнуть, - коротенький кусочек времени, когда не выполняю тяжёлую работу по уходу за детьми в нашем детском бараке, я могу тихонько полежать и дать передохнуть моим натруженным ножкам и ручкам. Вот теперь я смогу вспомнить о маме, папе и сестрёнке. Но я не заплачу. Ведь слез больше нет. Их вытравили, выбили из меня те, кто убивает детей в этом концлагере день за днём - каждый божий день.
***
Наша деревенька затерялась в глубокой лесной чаще, и до 1942 года ее жители только-только начинали привыкать к «войне», до конца еще не понимая, какие ужасы им вскорости предстоит испытать. Но этот черный день все же наступил, когда фашисты ворвались в нашу деревню, прошлись по дворам, вытолкали из домов всех баб и ребятишек, загнав их, словно скот, в огромный сарай, а оставшихся стариков и старух перестреляли прямо во дворах, дабы не подались к партизанам.
В сарае было очень тесно и страшно. Мамка, как и другие женщины, плакала и причитала, шептала молитвы, крепко обхватив руками и прижимая к себе меня и годовалую сестрёнку.
«Господи! Точно нас сожгут. Помоги, Господи, убереги, не дай погибнуть в муках огненных! Душу мою к тебе возношу, на тебя уповаю, молю тебя, за деток прошу, не за себя. Не дай им сгинуть в огне чудовищном, Господи!»
Нас продержали в сарае всю ночь, а наутро выгнали, затолкав по полуторкам и конным подводам, и привезли на станцию, а там погрузили в эшелон и повезли. Куда, зачем, мы еще не знали. Но лучше бы не знали никогда.
От страха и переживаний о неизвестности нашего будущего кушать совсем не хотелось, но очень хотелось пить. В краткие минуты остановок поезда мама и другие женщины осторожно выглядывали в маленькие, зарешеченные стальными прутьями окошки и просили у людей снаружи бросить нам в окно снега. Какое это было счастье, когда в узенький проем кто-то добрый и смелый закидывал нам снежный ком или ледышку! Мы могли хоть немного утолить жажду.
Наконец, на какой-то станции поезд остановился окончательно. Я даже смогла прочитать название остановки: «Саласпилс». Нас выгнали из вагонов, построили в колонны и погнали пешком. Мы шли, шли и шли. Где-то сзади то и дело раздавались выстрелы и истошные крики. Но оборачиваться назад нам было не велено. Мы только догадывались о том, что всем слабым и немощным дорога с нами была заказана, и только страх остаться убитыми на обочине, в овраге или на опушке леса придавал силы идти дальше.
Мы осознали, что неминуемо приближаемся к цели нашего путешествия, когда уже издалека почувствовали тяжёлый удушающий отвратительный запах и увидели на горизонте огромные трубы с вырывающимися из них чёрными клубами дыма, застлавшего все небо до самого горизонта. И даже не могли себе представить, что в итоге нас ждет.
А дальше…я старательно пытаюсь все забыть, но никак не получается. А слез все равно нет. Их вытравили, уничтожили те, кто убивает меня день за днём, каждый божий день.
***
Детям приказали построиться отдельно от взрослых, сообщив, что мы пойдём в специальную баню. Матери, ещё на что-то надеясь, вцепились в малышей, отказываясь выпускать из рук особенно грудничков и маленьких, кто ещё не умел ходить. Всполохнулись истошные вопли, визг и стенания, в воздухе застыл звенящий душераздирающий вой, будто сама душа отказывалась верить и протестовала против такого немыслимого зверства нелюдей в форме со свастикой. Дети и матери кричали, плакали, взывали к жалости, но тщетно.
Фашисты не собирались ждать. Вырывали детей из рук матерей силой, а кто сопротивлялся, избивали прикладами, дабы причинить больше боли и увечий, или убивали.
Мама крикнула на прощание: «Доченька, береги сестрёнку, не потеряй её».
А я крепко вцепилась в сестру. Мне было очень тяжело её держать, но я крепилась, терпела. Ведь если я её выпущу из рук, то могу и потерять в этой неразберихе.
Взрослых построили в колонну и увели, и маму я никогда больше не увидела. Мне потом рассказали, что наших мам убили и сожгли в печке с огромной страшной трубой.
А нам, детям, приказали полностью раздеться. На улице зима, мороз и ледяной ветер, но, стуча зубами от холода и страха, мы скинули с себя одежду в надежде, что придём в тёплую баню и согреемся.
Голые, замёрзшие, мы вошли в барак-баню. Там было очень холодно, вода в больших чанах была жутко ледяная с плавающими в ней ледышками.
Громкими окриками и угрозами нам приказали мыться холодной водой. Дети плакали, отказывались, но кулаки и плётки знали своё дело. Мы кое-как помылись, поливая друг друга морозильной водой, затем нас обсыпали противным едким порошком и приказали снова одеться и построиться.
Так, еле передвигая задеревеневшими от холода ногами, мы добрались до детского барака. Внутри огромного помещения на трёхъярусных нарах лежали и сидели, прижимаясь друг к другу, дети разных возрастов – от грудничков до 10-12 лет. Старшие выполняли роль нянек у самых маленьких. И ни одного взрослого.
Больше всего меня удивила тишина. Никто не разговаривал и не плакал. Только лихорадочно блестевшие детские глазёнки были устремлены на нас, вновь прибывших детей. Нам приказали найти место на нарах и не торчать у входа. Да мы и сами мечтали, наконец, где-нибудь пристроиться, чем-нибудь укрыться, прижаться друг к другу замёрзшими маленькими телами и попытаться кое-как согреться.
И снова в нашем детском бараке главенствовала тишина. Дети сидели, как мышки, боялись обнаружить себя, поэтому и не плакали, даже если от голода не было силёнок, кожа на ручках и ножках превратилась в тонкий пергамент, а живот распух и посинел. Но мы, вновь прибывшие, ещё не знали, что каждый день сюда приходят злые дяди в белых халатах, выбирают с десяток детей и уводят их в медицинский барак, откуда назад уже никто не возвращается.
***
Только-только забрезжил рассвет, где-то залаяли собаки, кто-то закричал на странном непонятном, чужом языке. Я их не понимала. Но среди страшных «чужих» в чёрной форме с паучьей свастикой были и те, кто хорошо говорил по-русски. Латышские полицаи. Мы позже узнали, что мучители наши родились в одной с нами стране и были, по сути, своими, родными, братьями и сёстрами. Но…
***
Каждое утро перед построением и проверкой детей, оставшихся в живых после долгой холодной ночи, в барак заходила латышская надзирательница с двумя амбалами-подручными с большими корзинами в руках. Эффектная молодая блондинка, прекрасно владевшая русским языком, лично проверяла лежащих на нарах детей: живы или умерли.
Медленно, скурпулезно, словно ищейка, она выискивала на лежанках холодные закостеневшие трупики и скидывала их своим помощникам, а те складывали тела в корзины. Чем больше трупов, тем больше корзин. Иной раз собранный с утра смертельный «урожай» переваливал за сотню бездыханных деток. Корзина за корзиной выносились за дверь барака, словно жизни, одна за другой, устремлялись, наконец, на волю из мрачной адской тюрьмы.
Несложно было предположить, где лучше было этим детям – в адском пламени концлагеря или в обители Господа. Думаю, что на небесах. Боженька снова принял их в свои объятия, сжалившись над чадами своими. Наконец-то, маленькие детские души освободились и стали вновь ангелочками, резвящимися в ангельском саду. А мы, оставшиеся в живых, каждый день просили Боженьку о тихой смерти во сне, чтобы не чувствовать больше страха, боли и голода.
Все ближе и ближе мучительница приближалась к лежанке, где мы с сестрёнкой кое-как устроились. Я было попыталась растолкать малышку, но с горечью обнаружила, что тело её совершенно холодное и неподвижное. Спала, словно ангелочек, не реагируя на мои толчки и пощипывания. Но я не хотела верить, что моя сестрёнка заснула навсегда. Закрыв ладошкой рот, чтобы не закричать, не завопить от ужаса, я наблюдала за приближающейся ко мне блондинкой - гадюкой.
«Как же так! Что же я скажу маме, когда она спросит меня о сестренке? Почему, скажет, я её не уберегла? А, может быть, она просто крепко спит? Сейчас ведьма проверит и обнаружит, что малышка ещё жива».
Но чуда не произошло. Словно в замедленной съемке я наблюдала, как хищная рука жестокой ведьмы-полицайки безжалостно и грубо потормошила мою сестру, как поднесла зеркальце к ее рту, как схватила ее за тоненькую шейку и будто сломанную тряпичную куклу сбросила вниз.
Ведьма не увидела моих глаз, огромных от горя и страха, не заметила, как крепко я держалась, чтобы не закричать от немыслимого зла, творившегося у меня на глазах. А ведь я всю ночь прижимала к себе малышку, стараясь её согреть, и не могла понять, от чего же она холодная и деревянная. А, оказывается, она умерла!