Начало восьмого класса как-то не задалось. Во-первых, Фея Луны не исполнила моё желание и грудь у меня не выросла. Во-вторых, откуда-то из последних строк классного журнала появилась Таня. До восьмого класса её никто не замечал, она была просто Танюшка-Финтифлюшка.

Таня съездила в лагерь с одной из девочек, которая гуляла на «Зоне», а когда вернулась, её приняли в компанию. За лето Таня поднялась на поселковском социальном лифте на девятый этаж (выше зданий на Мясокомбинате не было). Мы с подружками болтались где-то между пятым и шестым.

Таня вылезла и теперь мне не нравилась, это было взаимно. Она завидовала моей джинсовой юбке с разрезом спереди и туфлям на скале, которые я носила с вишнёвыми колготками. Я завидовала Тане, потому что она могла позволить себе курить сигареты, гулять сколько ей влезет, не делать домашку, тусоваться на «Зоне». Мне казалось, что я смогу украсть у неё свободу, а ей казалось, что она тоже сможет у меня что-нибудь стащить. Никто из нас не хотел уступать, тем более сдаваться. Одна должна была обхитрить другую.

Таня оказалась хитрее меня. Забрать мою юбку, мои вишнёвые колготки, мои туфли на скале она не могла, она решила устранить меня чужими руками. Идеальное преступление.

На вторую неделю учебного года Таня пришла к девятиклассницам с «Зоны» и сообщила им, что я говорю про них какие-то гадости. Она сказала, что одна девочка ей сказала, что я обзывала их мразями, шлюхами и тварями. После этого перечисления в моей четырнадцатилетней жизни прибавилось проблем. Девочки решили, что нужно заставить отвечать за базар – то есть потребовать извинений, а в противном случае – избить меня за гаражами или за беседкой детского сада.

На большой перемене ко мне подошла девятиклассница Даша. Даша приехала в посёлок с Сахалина, это же почти как из‑за границы, поэтому она сразу стала крутой и тусовалась на «Зоне». Даша курила «Капитан Блэк», носила лифчик пятого размера и, говорили, сама зажала в углу десятиклассника и поставила ему засос на шее. Рядом с Дашей стояла Таня. Даша посмотрела на меня с презрением и сказала, что через два дня, в среду, забивает мне стрелку за верандой детского сада. Я спросила за что, Даша кивнула в сторону Тани, и та, как по указке, выкрикнула: «А не надо базарить всякое». Я испугалась, но подумала, что они что-то напутали, поэтому снова спросила, что это значит, тут уже ответила Даша: «Пиздеть надо поменьше!», и они обе развернулись и ушли.

Если раньше я только боялась умереть, но до конца не верила, что это может произойти, то после того, как Даша забила мне стрелку, я поняла: мне конец. С адом нас разделяли понедельник, вторник и половина среды. То, что разборки мне назначили на сороковой день со смерти бабушки Люси, добавляло событию символизма. Дух Помоек кружил надо мной, был готов сожрать меня и выплюнуть только мою новую джинсовую юбку с глубоким разрезом.

Даша и Таня идут курить за угол школы, а я иду на математику. Впереди ещё два дня. Плакать от бессилия в это время нельзя. Враг не должен видеть слабость. До конца уроков я оглядываюсь со второй парты на последнюю, за которой сидит Таня, и смотрю на неё не моргая, хмуря свои чёрные брови. Я надеюсь, что смогу сжечь её взглядом, как это делает моя бабушка. Но у бабушки, я напомню, есть железка. Танька в ответ исподтишка показывает мне средний палец и шевелит губами: «Тебе пиздец».

После школы мы, как обычно, с Каринкой и Наташкой идём ко мне домой. Вместо привычного обзвона парней мы сидим на диване и обсуждаем, что можно сделать. Девочки говорят, что у них есть знакомая, у которой есть другая знакомая. И вот у этой знакомой есть подруга, которая всё может разрулить.

Ольга – спортивная блондинка, которая в нашем посёлке что-то вроде Справедливого Суда. Она решает, кому можно дать пизды, а кого простить. Чтобы Ольга помогла, нужно её выцепить на улице и сказать, от кого ты пришла. Потом Ольге нужно описать всю ситуацию и объяснить, что ты не виновата, а тебя хотят отпиздить.

Я не могу заставить себя произнести слово отпиздить или какое-то другое матерное. Но с Ольгой без мата разговаривать нельзя, она понимает только этот язык. Для меня это не вариант, потому что держаться надо уверенно и произнести отпиздить так, будто я говорю это слово по сто раз на день. А я не могу, мне стыдно говорить это слово вслух. Поэтому мне ничего не остаётся, как вступить в бой. Каринка предлагает порепетировать. Я не успеваю опомниться, как лежу на кровати, придавленная Каринкой. Она прижимает меня одной рукой, а второй – дерёт мои волосы. У меня нет сил отбиваться. Кажется, Карина предложила эту репетицию только для того, чтобы отомстить за то, что я попросила бабушку не брать её на работу. Получается, что защиты на стрелке у меня не будет, а защищаться сама я не умею. До разборок остаётся один день.

Во вторник про мою стрелку знает уже вся школа. По крайней мере, мне так кажется. Никто в классе не понимает, можно ли списывать у меня домашку, брать стёрку с запахом клубники или одалживать у меня журнал «Все звёзды». До этого я боялась, что меня вызовут к доске и заставят решать примеры, теперь алгебра не кажется такой страшной. Матеша не может меня убить, унизить и отобрать мои вещи.

По приезде к нам дядя Юра зашёл ко мне в комнату и похлопал меня по спине и сказал: «Не вешай нос, Нюра! Бабушка Люся за нами сверху присмотрит!», обниматься у нас не принято. Мне стало себя жалко, я заплакала. Наверное, он подумал, что это от грусти за бабушку Люсю. На самом деле я плакала от страха за свою душу. Я опять всех обманула, ведь грустно мне не оттого, что бабушка Люся предстала перед богом (или вот-вот это сделает), а потому что завтра у меня стрелка, на которой Даша отделает меня как котлету.

«Отделает как котлету» – что это за выражение такое? Скорее Даша переломит меня через колено, а потом попрыгает сверху, чтобы растоптать. Чтобы совсем ничего от меня не осталось. Потому что Даша – крутая девчонка, а я… А я даже не знаю, кто я.

На стрелку можно, конечно, не ходить, но я могу себе представить, что тогда будет. Она выцепит меня в школе и ударит с размаху, как ударила девочку из соседнего класса. Я упаду, как упала та девочка, а Даша будет бить меня ногами в живот, как била ту девочку. Все, кто в это время будет на этаже, будут стоять вокруг нас с Дашей, как стояли вокруг Даши и той девочки. Кто-то будет смотреть на меня не отрываясь, думая: «Если бьют, значит, за дело», кто-то с азартом выкрикивать: «Давай, давай, врежь ей! Да!», как будто это не настоящая девочка, которая лежит на коричневом школьном полу и корчится от боли, шевеля губами: «Помогите, не надо, больше не надо», а пластилиновый рестлер с MTV. Потом этот круг разорвёт какая-нибудь учительница, всё зависит от этажа, на котором будет драка. Учительница начнёт визжать: «Хватит! Хватит!» Потом Даша всё-таки услышит учительницу и перестанет бить девочку ногами. Дашу отведут к директору, девочку отправят домой. На следующий день Даша придёт в школу и будет хвастать новым приводом. Девочка в школу не придёт. Хвастать ей будет нечем. Теперь эта девочка для всех навсегда будет прокажённой, конченой или шлюхой.