В августе у бабушки Люси случился инсульт. Её парализовало, она лежала на своей кровати, не приходя в сознание. Я боялась её большого тела, которое покидала жизнь. Она была для меня как Дух Помоек Миядзаки: огромное существо, которое не остановится ни перед чем, чтобы запихнуть в себя ещё одну душу.

На третий день терапевтка, наблюдавшая бабушку Люсю, сказала: «Готовьтесь». Это очень странная фраза, подумала я тогда, потому что к смерти нельзя быть готовым. На следующий день бабушка Люся умерла.

Я помню, как пришла к Каринке и начала хохотать. Каринка сказала, что я сумасшедшая, потому что у меня умерла прабабушка, а я вместо этого смеюсь, а не плачу. Мне было стыдно, но я не могла сдержать хохот, который зарождался где-то внизу живота и с грохотом выходил из горла. Я смеялась и смеялась, у меня была истерика.

Мне было сложно поверить, что бабушка Люся, моя Люсинда Николсон, взяла и умерла. Как она могла так просто кончиться, в ней же было целых двести килограммов.

Когда я пришла от подружки, дверь в комнату бабушки Люси была, как обычно, закрыта. Только заперлась там не живая прабабушка, а мёртвая.

Бабушка не хотела жить в квартире с мёртвой свекровью три дня. Поэтому на следующий день в квартиру пришли четыре огромных мужика, подняли гроб с бабушкой Люсей на плечи и унесли во двор. Там она постояла немного на заранее приготовленных табуретках, а потом поехала в новый дом, где её тоже заперли, теперь уже навсегда-навсегда.

К сороковому дню бабушки Люси из Сочи приехал её младший сын со своей женой. Дедушкин брат, как говорила бабушка, пошёл конституцией в мать. То есть был двухметровым и двухсоткилограммовым человеком. Дядя Юра. Большой седой громкий мужчина. Мог внезапно закричать как ошпаренный, чтобы все испугались, а потом надрывал живот от смеха над тем, как всех надурил. Мог сварить немытую картошку в мундире и съесть её вместе с кожурой. Мог обожраться пельменями из кафе около парка «Ривьера», напиться водки, пойти на море купаться в шторм и потерять во время заплыва свои семейные трусы. Стоять по пояс в море, пока волны разбиваются о его спину, и ждать, пока ему принесут новые трусы. В эти моменты он был как настоящая скала. Его невысокая худощавая жена тётя Саша называла его Ласточкой, он называл её Ласточкой в ответ. Тётя Саша была камушком, любовью хулигана.