Майор Дэвис, нервно выдыхая дым, предложил мне сигарету. Я отказался. В этот момент я чувствовал, как напряжение медленно нарастает, словно заведённая пружина. Было невыносимо просто сидеть сложа руки.

Максим, не выдержав давящего молчания, вынул из рюкзака планшет. Джинна. Его пальцы прошлись по сенсорной панели планшета.

— Майор, — сказал Максим. — То, что вы видите сейчас в моих руках — это секретная разработка АНБ, прототип. Вы не должны никому рассказывать, что видели этот гаджет.

— Конечно, директор Росс, — удивленно ответил майор. — Я и не думал, что где-то осталась работающая электроника. Даже когда мы стреляли сегодня Джавелином по снайперу, была вероятность отказа системы наведения. На базе вся электроника сдохла совсем или спятила. А у вас сначала живой дрон, теперь ещё и это.

— Я же говорил, что мы непростая группа, — пожал плечами Максим. — Так что считайте, что вам повезло, что мы здесь. — Джинн, — голос Максима был тихим, почти неуверенным, — мы уже знаем масштабы удара. Каковы прогнозы выживаемости? Хочу увидеть картину в целом. Реальную, без прикрас. — Максим искал спасения от гнетущей реальности в цифрах, в холодной логике ИИ. Он часто искал ответы в данных, в алгоритмах, словно надеясь, что истина, представленная в виде сухих цифр, окажется менее болезненной.

— Запрос принят, сэр, — ответил Джинн на английском. Всё же жестянка была сообразительной и понимала контекст, его голос звучал ровно, как всегда, без тени эмоций. — Модель сформирована. Для корректного анализа необходимо разделить население на две основные категории. Поражённые — это девяносто восемь процентов населения, подвергшиеся когнитивному удару. Здоровые — оставшиеся два процента людей, сохранивших свои когнитивные функции. Обе категории сталкиваются с уникальными, но одинаково смертельными рисками.

Я усмехнулся. Жестянка объясняла, а мы слушали, затаив дыхание. Вот она, чисто научная работа посреди разрушенного мира. «Смертельные риски», — подумал я, — «да, эти риски ощущаются каждым днём».

— Риски для поражённых включают ДТП, пожары, прямые конфликты, полную неспособность к самообслуживанию, — продолжал Джинн. — Здоровые сталкиваются с нехваткой ресурсов, отсутствием медицинской помощи, конфронтациями с поражёнными и суровыми климатическими условиями. Их смертность тоже будет значительной.

Максим кивнул, его взгляд стал задумчивым. Он прикусил губу, его обычная интеллектуальная сосредоточенность сменилась чем-то более личным, трагическим. Он видел за этими словами лица тех, кого мы встречали на своём пути. «Тихие колонны», «Повторители», «Зависшие»… Все они были обречены.

— Начнём с поражённых, — сказал Джинн. — Первая неделя: девяносто процентов погибают из-за ДТП, пожаров, конфликтов и отсутствия базовых навыков выживания.

— Девяносто процентов, — прошептал Максим, его голос был едва слышен. — За неделю. Это… невообразимо. Я видел это. Видел, как они просто… останавливались. Как забывали дышать. Или идти.

Я посмотрел на Дэвиса. Майор тоже слушал, хотя и делал вид, будто не обращает внимания. Его сигарета тлела в пальцах, он смотрел в пустоту, видимо, вспоминая свои ужасы. Эти цифры, девяносто процентов, были не просто числом, а сотнями миллионов загубленных жизней.

— За первый месяц, — продолжил ИИ, — из оставшихся десяти процентов выживает половина. Это те, кто способен к примитивной самоорганизации или находится под внешним влиянием. Их уровень когнитивного повреждения позволяет реагировать на простые стимулы.

— То есть, пять процентов от двух процентов, — пробормотал я. — Или от девяноста восьми процентов? Джинн, объясняй понятнее. Моя башка такое не переваривает. Ты же помнишь мой минус?

— Пять процентов от изначальных девяноста восьми процентов поражённых, — уточнил Джинн. — Общая цифра по отношению к изначальному населению США составляет менее пяти процентов. Эти группы, вероятно, сформируют подобие иерархий, но их выживание будет коротким, нестабильным.

— Пять процентов… — Максим покачал головой. — Это просто… массовое вымирание. И мы видели эти 'иерархии'. Стаи немых. Или группы 'Рекурсивных', строящих свои фантомные города из мусора. Они не выживут долго, Александр.

— За три месяца, — голос Джинна стал ещё более безжалостным, — из этих пяти процентов остаётся всего один процент. Основные причины смертности: голод, массовые эпидемии, отсутствие убежищ от климатических условий. Их ментальные нарушения лишают их любой долгосрочной способности к планированию.

Тишина. Майор Дэвис потушил сигарету о стену, его лицо было каменно. Даже для него, солдата, привыкшего к смертям, такая статистика звучала как приговор целому народу. Слишком много трупов, слишком много безумия.

— Через шесть месяцев, — заключил Джинн, — от девяноста восьми процентов поражённого населения остаётся две десятых процента. Это случайные индивиды, изолированные или находящиеся под контролем здоровых групп. Их число продолжит падать, пока не достигнет биологического минимума.

— Две десятых процента, — повторил я. — Считай, ноль. Это уже биологический минимум. Так и есть. Все эти безумцы, что бродят вокруг, их просто… доест мир. Или они сами себя. Грустная картина.

Максим тяжело вздохнул, сдвинув брови. Он не мог согласиться с такой безжалостной правдой, с таким хладнокровным уничтожением надежды. Для него каждый процент был человеком, каждая цифра — оборванной жизнью. Он смотрел на Джинна, словно искал в нём хоть каплю сочувствия, но ИИ был лишь бесстрастным оракулом статистики.

— А что насчёт нас? — спросил Максим, его голос был напряжённым. — Здоровые. Эти два процента. Каковы наши перспективы, Джинн? Я понимаю, что мы входим в эти два процента.

— За первую неделю, — начал Джинн, — восемьдесят процентов здоровых выживают. Их организованность и доступ к ресурсам позволяют им адаптироваться к первичным хаотическим условиям. Создаются первые опорные пункты.

— Адаптироваться… — Максим криво усмехнулся. — Ты имеешь в виду — убивать всех, кто не адаптировался? Или тех, кто адаптировался, но по-другому?

— Через месяц, — продолжил Джинн, игнорируя эмоциональный всплеск Максима, — выживают уже шестьдесят процентов здоровых. Главные причины смертности на этом этапе — конфликты между группами здоровых, сражения с крупными группами поражённых и нехватка базовых медикаментов. Многие погибают от инфекций, от ран, несовместимых с жизнью при отсутствии больниц.

Я вспомнил раны на нашем пути. Царапины и ссадины превращались в серьёзные проблемы. Я с моим израненным предплечьем был живым доказательством. Я сжал кулак, заживающий порез засаднил. «Шестьдесят процентов», — подумал я, — «даже так. И мы в эти шестьдесят процентов входим».

— Через три месяца, — сообщил Джинн, — остаётся сорок процентов здоровых. Основные потери вызваны голодом, внутренними распрями за контроль над ресурсами и территорией. Формируются устойчивые, но враждебные друг другу общины.

Максим посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос. Он видел во мне этот конфликт, это стремление к контролю, эту готовность отбирать. Я лишь пожал плечами. Это была реальность, которую я принял давным-давно. Безжалостная, дикая реальность.

— И наконец, через шесть месяцев, — подытожил Джинн, — лишь двадцать процентов здорового населения продолжают выживать. Это те, кто смог сформировать сплочённые группы с высоким уровнем самоорганизации, специализацией навыков и доступом к более-менее стабильным источникам питания и воды. Их число стабилизируется, но угрозы остаются.

— Стабилизируется, — повторил Максим, в его голосе прозвучала горечь. — То есть, мы говорим о двух процентах от изначального населения, от которых останется двадцать процентов. Это… меньше половины процента от всей страны. Вот что осталось от Америки, Рик. Кучка людей, готовых перегрызть друг другу глотки за банку тушёнки. И мой Джинн, который считает это 'стабилизацией'.

Я понимал его. Для Максима, гуманиста, это было личной трагедией. Он видел разрушение не просто инфраструктуры, а души. Но я был прагматиком. Я видел шанс. Малый, но шанс. И этот шанс был в наших руках.

— Майкл, — сказал я спокойно, — это не стабилизация. Это фильтр. Выживают сильнейшие. И мы должны быть среди них. И твой ящик, если ты забыл, не умеет радоваться. Он просто считает.

— Именно. Он просто считает, — Максим отвернулся от планшета, его взгляд упал на Диану, которая продолжала работать, методично, без лишних движений. — И его подсчёты показывают, что человечество почти умерло.

***

Майор Дэвис чиркнул зажигалкой, прикуривая новую сигарету. Третью за полчаса. Его лицо, обветренное и покрытое мелкими шрамами, было непроницаемым. Он смотрел куда-то сквозь стену, словно видел на ней карту разложения своей страны. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки.

— И это всё? — спросил я, нарушая тяжелое молчание. Мой голос прозвучал хрипло. Я не мог оторвать взгляд от экрана, где светились бездушные проценты.

— Нет, — ответил Джинн. Его синтезированный голос казался неуместно спокойным в этой атмосфере похорон. — Это была общая динамика. Для более точного понимания я скомпилировал прогнозную карту выживаемости по отдельным штатам. Учитывались климат, плотность городского населения и наличие стратегических объектов. Хотите ознакомиться?

— Давай, — кивнул Дэвис, не поворачиваясь. — Добей нас. Чего уж там.

Максим вернулся к планшету, его лицо было бледным, как у покойника. Он смотрел на экран с каким-то болезненным любопытством, словно мазохист, жаждущий новой порции боли. Он сам создал этого монстра статистики, и теперь тот пожирал его изнутри.

— Давайте представим, — начал Джинн, — что мы заглядываем на полгода в будущее и смотрим, что же у нас произошло за эти полгода. Начинаем с Западного побережья, — объявил Джинн. — Калифорния. Тридцать девять миллионов человек. Девяносто пять процентов — горожане. Лос-Анджелес и Сан-Франциско превратились в крематории под открытым небом. Пожары, банды, болезни. Выживших — от пятидесяти до ста тысяч. В основном изолированные группы в горах Сьерра-Невада. Шансы на долгосрочное выживание минимальны.

— Боже мой, — прошептал Максим.

Он закрыл глаза.

— Вашингтон, Орегон, — продолжал Джинн без паузы. — Картина схожая. Сиэтл и Портленд разрушены. Лесные пожары и наводнения довершили дело. Выжившие прячутся в лесах и на островах Пьюджет-Саунд. Общее число — не более двадцати пяти тысяч на оба штата.

— Юг, — голос ИИ был ровным, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. — Техас. Двадцать девять миллионов. Жаркий климат, восемьдесят пять процентов городского населения. Сельские районы дали небольшой шанс, но летняя жара и нехватка воды убили большинство. Семьдесят, может, сто пятьдесят тысяч выживших. И это оптимистично. Флорида… двадцать один миллион, тропики. Ураганы, наводнения, малярия. Выживают на яхтах и мелких островах. Двадцать, максимум пятьдесят тысяч. Остальные сгнили в болотах.

Майор Дэвис медленно выдохнул клуб дыма.

— У меня сестра жила в Остине, — глухо произнёс он. — Семья, дети. Теперь, выходит, удобрение для кактусов.

Никто не ответил. Что тут скажешь? Каждый из нас потерял кого-то. Весь мир потерял себя. Я думал о России. Что там? Такая же пустыня, усеянная трупами? Или хуже?

— Средний Запад, — Джинн переключил карту. — Монтана. Здесь, где мы находимся. Один миллион сто тысяч. Сельские общины, низкая плотность. Это плюс. Холодные зимы. Это минус, смертельный для поражённых. Прогноз: три-шесть тысяч человек. В основном охотники и выживальщики. Айова… три миллиона, фермерские угодья. Еды много, но без логистики она просто гниёт на полях. Восемь-пятнадцать тысяч, постоянно воюющих за остатки топлива и консервов.

— Иллюзия изобилия, — пробормотал Максим. — У них есть еда, но они умирают от голода. Какая ирония.

— Это не ирония, Майкл, — возразил я. — Это закономерность. Без системы всё превращается в мусор. Люди, еда, ценности.

Он бросил на меня злой, усталый взгляд. Ему хотелось верить в чудо, в то, что где-то есть островок разума и человечности. А Джинн и я раз за разом тыкали его носом в суровую правду. Этот мир сдох. Остались только падальщики.

— Восточное побережье, — закончил свою лекцию Джинн. — Нью-Йорк. Девятнадцать миллионов. Каменные джунгли стали братской могилой. Пожары, мародёрство, затопленные тоннели метро. Выжившие — в основном в подземных правительственных бункерах. Десять-тридцать тысяч. Не более. Пенсильвания, Огайо, Иллинойс — промышленные гиганты превратились в ржавые кладбища. Чикаго сгорел почти дотла. Сельские общины там крайне агрессивны.

Наступила тишина. Джинн вывел на экран итоговую таблицу. Сухие цифры, под которыми скрывались миллионы смертей. Общее население США до катастрофы: триста тридцать два миллиона. Выжившие через шесть месяцев: от шестисот тысяч до полутора миллионов. Меньше половины процента.

Капля в море мёртвых.

— И это… всё? — спросил Максим. Голос его дрожал. — Вот что осталось?

— Это оставшиеся, — поправил его Джинн. — Не выжившие. Их число продолжает сокращаться. Основные группы — это остатки военных, подготовленные выживальщики и крупные, хорошо организованные банды, контролирующие ресурсы. Мирное население практически полностью уничтожено. В итоге, — голос Джинна прозвучал вновь, но на этот раз с едва заметной, почти неуловимой модуляцией, — картина выживания в США через полгода после Импульса выглядит крайне мрачной. Человечество сократилось до ничтожного количества. Основная угроза теперь исходит не столько от самого импульса, сколько от его долгосрочных последствий: конфликтов, болезней, стихийных бедствий и полного отсутствия системного управления. Это не просто вымирание. Это… перерождение. Если оно вообще будет.

— Жестянка, — я подался вперёд, глядя на экран планшета. — Это всё по Штатам. А что с остальным миром? Канада? Мексика? Европа? Китай? Россия?

Вопрос повис в воздухе. Майор Дэвис повернулся ко мне, в его глазах промелькнул интерес. Даже Максим оторвался от своих страданий и посмотрел на Джинна с надеждой.

— Данные пока нет, — после короткой паузы ответил ИИ. — Если удастся получить связь с разведывательными спутниками, я актуализирую прогноз. Но судя по тому, джентльмены, что мы с вами находимся в США, основе и опоре НАТО, удар был нанесён как минимум по странам НАТО. Есть шанс, что территории с низкой степенью цифровизации пострадали меньше. Африка, большая часть Южной Америки и Юго-Восточной Азии имеют все шансы избежать прямого поражения Импульсом

— А Россия? — настойчиво повторил я.

— Информация по России отсутствует, — холодно констатировал Джинн. — Она наверняка или подверглась ядерному удару со стороны НАТО, или Импульсу со стороны неизвестного противника, как и США. Я не могу это подтвердить или опровергнуть. Но вряд ли Россия ещё существует, как государство. Их потери, в любом случае, колоссальны.

Я откинулся на спинку стула. Колоссальны. Это слово ничего не значило. Пустой звук. Моя семья, мои друзья… все, кого я знал. Либо пепел, либо такие же безумцы, как здесь. От этой мысли внутри всё похолодело.

Максим встал и подошёл к окну. Он смотрел на раскинувшийся внизу мёртвый аэропорт, на застывшие самолёты, на пустые взлётные полосы. Он видел не просто разрушенный объект. Он видел символ рухнувшей цивилизации.

— Полпроцента, — тихо сказал он, обращаясь то ли к себе, то ли к нам. — Мы сражаемся за выживание на огромном кладбище. Пытаемся зажечь спичку посреди урагана. Какой в этом смысл?

— Смысл в том, чтобы эта спичка не погасла, — ответил майор Дэвис, поднимаясь. Он затушил окурок о подошву своего ботинка. — Хватит похоронных речей. У нас есть договор. И работа. Моим людям нужна связь. А вам — оружие. Пойдёмте, директор Росс. Ваша эксперт уже, наверное, заждалась, и хочет сказать нам свой диагноз для систем связи.