Вечером, когда караулы проверены, Дракха Дакейра приглашает его в свой шатёр.

Вокруг — тишина ночного лагеря, лишь изредка нарушаемая отдалённым лязгом доспехов и шёпотом дозорных. Пламя факелов дрожит на ветру, рисуя на земле причудливые тени.

Она старается не думать о трепещущем ожидании, которое пробуждается где-то в груди, пока он идёт к ней через лагерь. Каждый его шаг отдаётся в её сознании, словно удар колокола. Она ловит себя на том, что задерживает дыхание, следя за его силуэтом, выхваченным из темноты светом костров.

Дайлен красив, очень красив, но в Королевстве Крови много красивых мужчин. Они изящны и утончённы, и это всегда пробуждает в дракхах древний инстинкт драконов — желание подчинить и сломать. Но в этом желании есть двойственность: оно одновременно пугает и опьяняет, как яд, медленно растекающийся по венам.

Дакейра не хочет его ломать. Она хочет рассматривать и любоваться ломкой грацией его движений, когда, опустив за собой полог шатра, он без вопросов скидывает плащ и начинает расстёгивать рубашку. Ткань скользит по его плечам, обнажая кожу, мерцающую в свете лампы. Каждый жест — как танец, каждый вздох — как музыка, которую она готова слушать вечно.

Дакейра лежит на мягкой подстилке, которая уже много недель служит ей кроватью. В её руках дорогая чаша с горячим вином, украшенная эльфийскими знаками — трофей. Резные узоры на чаше холодны под пальцами, но вино внутри — горячее, как её мысли. Аромат пряностей и дуба смешивается с запахом кожи и дыма, наполняя шатёр тягучим, пьянящим духом.

Она забывает подносить её к губам, когда смотрит, как Дайлен снимает последнюю часть белья и, абсолютно обнажённый, несмотря на холод, опускается на колени и принимает красивую покорную позу: бёдра расставлены, руки за спиной, мягкий член подрагивает между ног. В воздухе повисает напряжение, плотное, как туман над болотом. Она чувствует, как её сердце бьётся чаще, а дыхание становится прерывистым.

— Ты хочешь Дайлена или Раба? — тихо спрашивает он, опуская густые ресницы и не шевелясь. Его голос — шёпот, едва различимый за треском огня в жаровне. В нём — вызов, смирение и что-то ещё, неуловимое, как тень на стене.

Дакейра протягивает ему чашу. Она видит, как эльф дрожит от холода, но рабу Унн не пристало жаловаться. Её пальцы касаются его ладони — на миг, случайно, но этого достаточно, чтобы почувствовать, как его кожа обжигает холодом и жаром одновременно.

Дайлен не пытается забрать чашу. Он наклоняет голову и пьёт из её рук, лакая вино, как домашний питомец. Его глаза теперь смотрят на неё, ожидая новой команды. В этом взгляде — покорность, но и искра непокорности, как уголёк, тлеющий под слоем золы.

— Дайлена... — шёпотом произносит Дакейра. Её голос дрожит, едва слышно, но в нём — больше, чем просто слово. Это признание, просьба, признание слабости, которую она не может скрыть.

Как и все драконицы, как и все женщины Унн, она питает слабость к подчинению. Ей нравятся мужчины на коленях, покорные и послушные, но... Но в нём есть что-то, ломающее привычные правила. Что-то, заставляющее её сомневаться в том, что она знает о себе, о нём, о мире.

За пологом шатра ночь дышит холодом, звёзды мерцают, как далёкие огни. Но здесь, внутри, время остановилось. Есть только он, она и тишина, наполненная невысказанными словами.

Дайлен, едва получив ответ, резко выдыхает и почти бросается на неё. В этом движении — не ярость, а отчаянная жажда близости, словно он боится, что миг исчезнет, растворится в ночном воздухе.

Его руки, нежные и хрупкие, обнимают её сильное тело, скользят по нему — тёплые ладони контрастируют с холодными пальцами, которые пробираются к ней под свободную ночную блузку. Она чувствует, как его дыхание становится чаще, как дрожь пробегает по его рукам — не от холода, а от напряжения, от невысказанных слов.

Дакейра тихо смеётся, прижимая его к себе. Её смех — лёгкий, почти невесомый, но в нём слышится что-то большее: удивление, радость, может быть, даже нежность.

— Согрей меня, — шепчет княжич, утыкаясь носом в изгиб её шеи. Его губы — холодные, но в каждом прикосновении чувствуется жар, который постепенно проникает под кожу. Он принимается целовать кожу, ласкать языком нежные края чешуек. — Пожалуйста, госпожа.

В его голосе — не просто просьба, а мольба, тихая и настойчивая.

Её руки скользят по его бесстыдно обнажённому телу, заставляя его бёдра прижиматься к ней плотней. Она ощущает каждую линию его тела, каждый изгиб, каждое биение сердца. В этом прикосновении — и власть, и уязвимость, и что-то ещё, неуловимое, как дыхание ночи.

Дракха не помнит, когда она на самом деле в последний раз настолько теряла над собой контроль. Время словно останавливается, растворяется в темноте шатра. Есть только он, она и этот миг — хрупкий, как стекло, и в то же время бесконечно ценный.